Глава 8 — Рождество на Пирожном острове

Всё было тихо. Слишком тихо, как для порта, где в прошлую ночь ещё гремел смех, звенели кубки и играли на закопчённых балконах скрипачи, не чувствующие пальцев от мороза. Сейчас же — только волны, да скрип старого судна, покачивающегося у причала. Витоника сидела на обшарпанной койке в узкой каюте. Свет фонаря — тусклый, жёлтый, колышущийся от качки — рисовал на стенах тени, словно чужие фигуры стояли за её спиной. Но это были всего лишь её плащи. Она снова была одна. И ничего в этом не удивляло. Тело слабо ломило после последней стычки. Неудачное движение — и лезвие по коже. Сейчас рана почти затянулась, но тянула, напоминая: ты не бессмертна. Она проверяла сумку — механически, не задумываясь. Стоп. Пальцы нащупали что-то, чего не должно было быть. Конверт. Тонкий, сероватый, едва ли не слипшийся с подкладкой сумки. Почерк на нём — хорошо знакомый. Себериан. Челюсть Витоники едва заметно сжалась. Она молча порвала край конверта и вытащила записку. Всего несколько строк. Чёрные чернильные мазки, лаконичные, почти сухие: «Если по пути услышишь что-нибудь о нём — Крисмас. Он исчез. Был где-то на южных трассах. Я не прошу, Витоника. Только — если сможешь. Я не забыл, что он вытаскивал нас обоих. — С.» Она долго сидела с этим листком в руках. Не моргая. Моря за иллюминатором темнели, серое небо сползало к горизонту. — Дерьмо, почему раньше не сказал — тихо выдохнула Витоника. И аккуратно, почти бережно, свернула записку. Она не любила просьбы. Особенно такие. Особенно от Себериана. Но записка лежала в её вещах. А значит, он знал, что она прочитает. И знал, что не проигнорирует. Он был из другой жизни. Той, где всё происходило шёпотом, где доверяли не людям, а правилам, и где имя было роскошью, на которую никто не имел права. Крисмас — позывной, не больше. Весёлый, быстрый, как искра. У него был голос, будто он вечно наполовину смеётся. Говорил быстро, двигался ещё быстрее. Такой тип, что держит руку на бедре женщины и нож за поясом одновременно. Первый раз она услышала его голос через зашумлённый денденмуши, когда они с Себерианом лежали в засаде под руинами на острове Дриал. Он тогда сыпал шутками, пока не поступил приказ. Потом — тишина, короткая передача координат, и всё. Работал чисто. Не задавал вопросов. И не задавалась ими она. Позже они пересеклись мимолётом — в коридоре подземной тюрьмы, где из стен сочилась влага и кровь. Тогда он подмигнул ей и сказал: — Если доживём до конца, научи меня играть в карты. Ты явно профи. Она не ответила. Просто прошла мимо. Но запомнила. Высокий. Волосы с небрежной прядью на лбу. Смех в голосе, но глаза — внимательные, острые. Привык смотреть по сторонам. Привык выживать. Энергичный до неугомонности. Пахло от него солью, жвачкой и кожей. Вечно в движении. Как будто знал, что у него мало времени. С тех пор прошло семь лет. Она не знала, жив ли он, в плену ли, или переметнулся. С его характером — возможно всё. Но Себериан доверял ему. А Себериан — не тот человек, кто раздаёт доверие. Ночь была тихой. Даже слишком. Ни боевых криков, ни всполохов пуль, ни взрывов от фруктовых способностей. Только ритмичное шипение воды под килем да вкрадчивый скрип деревянных соединений судна. Витоника сидела на корме, одна, с закутанными в длинный плащ плечами. Бок всё ещё ныл — глухо, но упорно, как напоминание о том, что даже самые точные удары не всегда бывают без последствий. Она не любила такие переходы. Слишком много времени, чтобы думать. А с мыслями, как и с призраками, было сложно договориться. Письмо Себериана она перечитывала уже раз восемь. Не из-за привязанности к тексту — он был сух, краток и сдержан. Просто короткое указание: «Если на пути встретишь упоминание о человеке с позывным Крисмас — проследи. Он исчез. Мне это важно.» Никаких объяснений. Никаких извинений за то, что снова втягивает её в шпионские игры. Только это «мне это важно». Он знал, что этого будет достаточно. Она подняла взгляд на небо — звёзды были разбросаны неровно, как будто кто-то небрежно смахнул их на чёрный бархат. Откуда-то с юго-востока поддувал ветер, сырой и солёный. Она знала это направление. Где-то там были острова Биг Мам. Она сжала челюсти. Хреновое направление. Хреновый маршрут. И хреновая идея в целом. — Крисмас... — тихо выдохнула она в темноту. Она помнила его не чётко — скорее, как вспышку. Мелькнувшую в шумных коридорах одной из подпольных баз, в переодеваниях, в тени операционных столов и задымлённых комнат. Весёлый, громкий, дерзкий. Он казался полной противоположностью Себериану — свет вместо тени. Жаркий, шумный, живой. И, наверное, именно поэтому они сработались. Она видела его всего несколько раз. Один раз — когда он передал ей флешку, глядя при этом поверх её плеча, нацеленный на выход. Потом — на поддельной свадьбе в Сабоади, где оба были «приглашёнными», прикрывая встречу с чиновником из Эннис Лобби. Тогда он танцевал, и Витоника помнила его смех — слишком громкий для шпиона. Слишком живой, чтобы быть настоящим. Он казался... почти нормальным. Настоящим. — А может, поэтому и исчез, — подумала она. Настоящие долго не выживают. Особенно в их мире. Она провела пальцами по шраму у ребра. Свежий. Зашитый рукой Себериана, с грубым юмором и ласковыми прикосновениями. Он тогда сказал, что не собирается снова делать из неё призрака. И теперь подложил эту записку. Может, он понимал, что, если бы просто попросил — она бы отказалась. А так... это просто просьба. Просто один человек, которого надо найти. Мир слишком велик, чтобы искать тех, кто сам решил исчезнуть. Но Витоника знала: если Крисмас пропал, то он не просто исчез — его убрали, или он ушёл туда, куда обычные шпионы не возвращаются. А значит, искать его придётся осторожно. Долго. И, скорее всего, бесполезно. Но она всё равно поплыла. Потому что Себериан не просил лишнего. И потому что в этом, возможно, была одна из немногих нитей, связывающих её с прошлым, которое она ещё не успела до конца похоронить. Море покачивало лодку, вдалеке завыл какой-то зверь. Она зажала письмо обратно в карман и поднялась. Надо было проверить курс. И заварить чаю. Это будет длинный путь. И ещё более длинная история. Порт был мрачным. Не в смысле зловещим — просто тусклым, грязным, пахнущим мокрым деревом, табаком и уставшими телами. Одно из тех мест, где корабли швартуются без документов, где вопросы не задают, а взгляд — уже угроза. Витоника стояла на палубе, не спеша сходить. Капюшон был надвинут низко, глаза — в тени. Она давно научилась входить в такие города не как человек, а как тень. В таких местах женщины в одиночку не вызывают восхищения — только подозрение или интерес. Поэтому каждый шаг был рассчитан. Никаких резких движений, только уверенность. Пока она двигалась по причалу, мимо неё прошли трое мужчин — один хромал, другой смеялся слишком громко, третий вёл осла с бочками на верёвке. Никто не обернулся. — Хорошо, — подумала она. — Значит, пока я ничем не выделяюсь. Первой целью было таверна — не та, что ближе к входу в порт, где пьют рабочие. А та, что глубже в переулках, с заплесневелой вывеской, скрипучими дверьми и невнятным названием. Такие места часто служат передаточными пунктами — сюда приходят, когда нужно встретиться без лишних глаз. Хозяин был толст, бородат и глуховат. Он не задал ни одного вопроса, когда она заказала дешёвый ром, села у дальней стены и вытянула ноги. Она просто сидела. Смотрела. Слушала. Их было много — голосов, имён, разговоров. Кто-то спорил о пойманной рыбе. Кто-то сбывал поддельные лог посы. Кто-то, полупьяный, жаловался, что не видел друга с весны. — Весна... — Витоника подняла взгляд. — Что ты тогда делал, Крисмас? Она снова достала письмо. Не читала — просто вертела между пальцами, как привычный амулет. Она подумала: «В последний раз его видели на пересечении трёх маршрутов. Один из них мог быть отсюда.» Она ждала часа два. Ни одного знакомого лица. Ни одной фразы, за которую можно было бы зацепиться. Только запахи, усталость, зевота. И в какой-то момент — голос. — ...говорю тебе, он был не местный. Слишком тихий. Слишком... — мужик, сидевший у стойки, отпил. — У него ещё значок был странный, как ёлочная игрушка. Помнишь? — Ёлочная игрушка? — его собутыльник хмыкнул. — Ты про того, что был тут прошлой зимой? — Ну да. Витоника медленно поставила кружку на стол. Не сделала ни одного лишнего движения. Просто прислушалась. Но разговор уже ушёл в сторону. Про рыбу. Про шлюх. Про какие-то старые обиды. Она выдохнула сквозь зубы. Не зацепка, но... возможно, что-то близкое. Позывной Крисмас. Игрушка. Зима. — Ты действительно оставлял следы? — мысленно усмехнулась она. — Ты знал, что кто-то пройдёт по ним? Она встала и вышла из таверны, не заплатив — хозяин даже не посмотрел в её сторону. Улицы были влажными, ветер тянулся с залива, пахнущий солью и испорченными фруктами. Она завернула за угол, прижалась к тени и замерла. Оглянулась. Никто не следил. — Пока нет ничего. Только тень на тени. И несколько слов про «не местного». Она ещё не знала, в каком направлении идти. Но порт всё же дал крохотную трещину в тишине. И теперь нужно было её разломать. Аккуратно. Без шума. Утром порт казался другим. Те же гнилые доски, та же гарь в воздухе, но люди стали резче. Злые после недосыпа, громкие, когда требовали за работу больше, чем им платили. Мир проснулся — и сразу начал рычать. Витоника стояла у разбитого зеркала в дешёвой комнате над лавкой с рыбой. Она причёсывалась по-другому — пробор сдвинут, волосы распущены, пряди падают на лицо. Уголки губ — приподняты, взгляд — открытый. Девушка, которой можно верить. Или бояться. На ней была туника охотницы — потёртая, из плотной ткани, с кожаными вставками. На поясе — катана и ремень с парой пустых кобур. Оружия ей не нужно было много, но видимость — всё. Она спустилась в таверну чуть позже, чем вчера. В том же углу — снова сидел мужик, который говорил про «игрушку». Пил уже один. Рядом — пустая кружка и жирное пятно на столе. Витоника подошла с другого входа, не сразу. Сначала заказала вино, потом прошлась мимо него, «случайно» зацепив взглядом. — Ты вчера говорил про того странного паренька, — сказала она, как будто продолжала старый разговор. Голос — уверенный, чуть уставший. Не холодный. — Он не оставлял долгов? Мужчина фыркнул и медленно поднял глаза. Было видно: он сомневается, но заинтересовался. — А ты кто? — Я? — она усмехнулась. — Я из Шарлотт-Таун. У нас он числится как дезертир. Говорят, ушёл с грузом. Может, сказки, но за его голову назначена награда. Премия — моя, если найду. Он протёр нос. — Не знаю. Мы мало говорили. Он был... странный. — В смысле? — Веселился как неугомонный, хотя не пил. Но один раз чуть не прирезал мужика в спину. Но платил щедро. Монеты были новые. Таких не трогают. Витоника кивнула. — Значит, он прятался. Давно это было? — Да я и не скажу. Год назад, может. Зимой точно. Было холодно, помню. Он носил пальто странного покроя... Не наш. И кулон у него был. Золотой. На нём, как игрушка, ёлочка. Понимаешь? Она понимала. Крисмас. Он оставил метку. Неосторожно. Или специально? — Ты не знаешь, куда он делся? — спросила она. — Сказал, что ждёт корабль. А потом — исчез. Может, уплыл. Может, кто-то его забрал. Мы ж тут не спрашиваем. Она заплатила за него — и за себя. Потом тихо вышла. Шла медленно, через рынок, не оборачиваясь. Информация была скудной, но одна вещь стала ясна. Он был здесь. И это точно был он. Теперь — осталось понять, куда он направился дальше. Кто был на том корабле? Кто знал, что он здесь? Пока что — ни имён, ни союзников. Но маленький круг в воде начал расширяться. В этом месте он исчез. Значит, следующее — там, где он появился. Порт не любил тех, кто задаёт вопросы. Здесь слова были ценной валютой, но только если они не касались чужих маршрутов и чужих пассажиров. Витоника знала это. Поэтому подошла издалека. Она сменила одежду ещё раз. Теперь — простое, чуть заношенное платье, под ним вся та же катана. Поверх — наброшен серый плащ с капюшоном. Волосы убраны, взгляд — мягкий. Молодая, неуверенная, будто ищет родственника. Иногда простая история работает лучше любой угрозы. Она начала с рыбаков. Те не знали ничего. Или делали вид. Потом — с помощников погрузки. Кто-то посмеялся, кто-то пожал плечами. Один указал на корабль с ободранными парусами: — Если кто и возьмёт чужака без бумаг — то капитан Жак. У него команда меняется чаще, чем женщины у Котти. Корабль стоял чуть в стороне от остальных, в мёртвой бухте. Корпус тёмный, нос пробит и латан. Флагов — никаких. Экипаж не разгружался, просто сидел на палубе, курил, играл в кости, плевал за борт. Она шла медленно. Без страха. Но внутри — считала шаги. Капитан Жак оказался сухим мужчиной лет сорока. Кожа загорелая, взгляд — как лезвие. Он встретил её на трапе с таким лицом, будто ждал подвоха. — Я ищу человека, — сказала Витоника без вступлений. — Он мог выйти отсюда около года назад. Или раньше. Высокий, худой. Кулон с ёлочкой. Возможно много болтал. Капитан молчал. Потом закурил. Медленно. Не отвечая. — Он не преступник. Просто исчез. Мне нужно знать — куда мог направиться. Жак выдохнул дым и усмехнулся: — Ты не первая, кто ищет тех, тут пропавших. Она достала пару купюр. Не подала — просто показала. — Мы стояли здесь в конце зимы, — сказал он наконец. — Был один, как ты описала. Заплатил вперёд. Не хотел, чтобы мы знали имя. Но говорил по-морски. Не как пассажир — как один из нас. — Он был шкипером? — Может. Говорил, что ищет «зелёную гавань». Так выразился. Я думал, пьян. А может, знал, что говорит. Витоника сжала пальцы. «Зелёная гавань». Это могло быть кодовым словом. Или образом. Или местом. — Куда вы шли? — Мы вышли на юго-запад. Везли лекарственные травы. Потом свернули. Он сошёл на одной из стоянок — на острове, где был рынок. Там часто сбывают редкие вещи. И находят себе новых попутчиков. — Название острова? — Неофициальное — Роза-Марин. Так его называют местные. Там больше еды, чем закона. И больше слухов, чем правды. Она поблагодарила. Ушла с трапа так же спокойно, как и пришла. Сердце било медленно, сдержанно — но в груди уже разгорался огонь. Крисмас был там. Он ушёл с корабля — сам. Значит, знал, куда идёт. Теперь — ей предстояло выяснить, что такое «Роза-Марин». И был ли он там один. Название «Роза-Марин» не значилось ни на одной официальной карте. Витоника провела полдня в лавке картографа, разглядывая пожелтевшие свитки и уточняя у старого мужчины, есть ли «что-то вроде рынка вне законов» к юго-западу от архипелага. Он покачал головой, но потом подозвал её к себе. — Иногда моряки называют так один из маленьких островов в зоне переменных течений. Его не помечают — слишком часто меняет форму и линию берега. Но там действительно бывает рынок. И ночуют корабли. Ненадолго. Он указал примерное место на полях карты. Там, где вода казалась просто пустотой между линиями. — Добираться — нелегко. Только на тех, кто знает этот маршрут. Обычные суда туда не ходят. Слишком нестабильно. Она оставила деньги и карту. А потом — снова ушла в порт. Значит, туда можно попасть. Вопрос — с кем. На четвёртой пристани, среди полупьяных матросов и угрюмых грузчиков, она заметила нужное лицо: худой, поджарый мужчина, с голосом сиплым от соли и рома, по прозвищу Старик Лэри. Его знали все — он был чем-то вроде посредника между теневыми капитанами и теми, кто хотел уйти туда, где нет вопросов. Витоника подошла прямо. — Мне нужен рейс на юго-запад. Остров без имени, но с рынком. Его иногда называют Роза-Марин. Лэри поднял бровь. — Там не кормят посторонних. Ты уверена, что хочешь туда? Она не ответила. Просто протянула небольшой кожаный мешочек. Звук золота всё объяснил за неё. Он кивнул. — Один корабль уходит завтра на закате. Говорить с ними — бесполезно. Если возьмут — значит, повезло. Корабль стоял отдельно, почти скрытый в тени старых грузовых доков. Корпус был обшит старым деревом, палуба тёмная, паруса несли чужие символы. Он даже не поднимал флаг. Экипаж не разговаривал. Один из них — женщина с ломанным ухом и выцветшим платком — бросила взгляд, заметив Витонику. — Платишь вперёд. Еды не просишь. Вопросов не задаёшь. — Идёт, — кивнула Витоника. Она вошла на палубу. Корабль покачнулся — и словно отозвался внутри. Здесь не было ни гостеприимства, ни покоя. Только нужное направление. Если Крисмас был там — я найду его. Или хотя бы след. Что-то, что докажет: он жив. Или мёртв. Или стал чужим. Корабль тронулся, когда солнце уже касалось линии моря. Ветер поднял парус, и гавань осталась позади. Ночь опустилась медленно. Шум воды сменил городскую какофонию. А впереди — за горизонтом — начинался новый этап охоты. Витоника не чувствовала этого острова как живого. Он казался временным — как будто весь стоял на зыбком грунте, и любое неверное движение сдвинет его в море. Розу-Марин нельзя было назвать настоящим островом: больше лагерь из плавучих домов, причалов и шатких построек на сваях. Местные называли это «узлом течений» — здесь встречались торговцы, беглецы, разведчики, контрабандисты, люди, которых нигде не ждали, но здесь терпели. Она стояла на краю причала, глядя на полузатонувшие баржи, на жирных чаек и кривые вывески таверн, размышляя — куда двигаться? Спросить у рыбаков? — Они смотрели исподлобья, не задавая вопросов, но и не отвечая на них. Поговорить с купцами? — Купцы на Розе-Марин не торговали словами. Только цифрами. Подслушать? — Здесь каждый разговор был либо ложью, либо ловушкой. Она понимала: всё это — пустое. Не тот путь. В любом месте есть тот, кто знает больше других. Смотрит в оба, слушает между слов. Они не участвуют — но замечают всё. Этих людей трудно найти, но они есть. И за золото, страх или услугу — говорят. Тень. Когда-то Себериан назвал их «близкими по духу». В шутку или нет — неважно. Он говорил: «Если хочешь найти шпиона — найди того, кто с ним говорил вчера. Он будет молчать, но за правильную плату — укажет дорогу». Тогда они оба смеялись. Сегодня — Витоника не смеялась. Она отправилась вглубь острова. Сквозь узкие проходы между складывающимися бараками, среди верёвок с сушёной рыбой и ковров, пахнущих солью. Здесь не было адресов. Только знаки: чёрные перья над дверями, амулеты из костей, свечи, не потушенные днём. Всё это — языки тех, кто жил вне закона. Найти «уши». Она нащупала правильное направление, когда почувствовала взгляд. Старик на крыльце, в заплатанном пальто, без ноги. Он молча следил за ней. А потом, когда она прошла, произнёс негромко: — Ищи в чёрном доме у воды. У него нет двери. Только занавес из цепей. Она не оборачивалась, но запомнила. Так и было: чёрный дом, как выжженный, стоял чуть отдельно. Цепи звенели вместо занавеса, и внутри было темно. Не было слышно ни шагов, ни дыхания. Только запах ладана и горячего чая. Она вошла. Сначала — тишина. Потом — голос. — Ты слишком тихая для наёмницы. И слишком чистая для местной шлюхи. Значит, ищешь. Но не товар. Что ты хочешь знать? Витоника сделала шаг вперёд. — Мужчину. Был здесь, или прошёл через. Высокий, светлые волосы. Яркий. Позывной — Крисмас. Пауза. Как будто имя глухо отозвалось в воздухе. — Старое имя. Не слышал давно. А ты кто ему? — Никто, — спокойно сказала она. — Но у меня есть золото. И память. Тишина затянулась. Потом — цепи зашевелились. Из темноты выступила фигура: женщина, старая, с лицом, будто вырезанным из пепла. Она держала на ладони кусок сухого коралла. — Говорят, он жил здесь неделю. Спрашивал кое-кого. Но потом исчез. Не попрощался. Так не делают, если всё спокойно. — Кого он искал? — голос Витоники стал тише. — Не знаю. Но ты можешь узнать, если продолжишь идти за ним. Только будь осторожна. Его след пахнет дымом. А это редко к добру. Витоника не спешила уходить. Она смотрела в глаза старухе, будто вслушивалась не в слова, а в тишину после них. Что-то не сходилось. — Ты сказала слишком быстро, — тихо произнесла она. — Слишком просто. Будто ждала, что я спрошу именно это. Старуха прищурилась. В уголках её глаз затрепетали морщины — не от возраста, а от раздражения. — Ты о чём? Витоника достала небольшой мешочек. Внутри — тугие золотые кольца с клеймом островного королевства. Подлинные. Она швырнула их на столик рядом с кораллом. Звук был громче, чем должен. — За правду. Не за полуправду. Не за дым. За суть. Старуха молча смотрела на золото. Потом вздохнула. Долго, устало — будто её спину вдруг отягощали десятилетия. — Я не лгала. Но есть то, что нельзя говорить вслух. Здесь ухо не только у стены. Оно — в ветре, в рыбе, в хлебе, что ты купишь завтра. — Я не останусь здесь, — холодно сказала Витоника. — Но, если ты скажешь правду, она уйдёт со мной. Старуха взяла одно кольцо. Перевернула. Взглянула, будто решая: стоит ли это её головы? — Был слух. Тихий. Не из первых уст, но из тех, кто выживает, потому что умеет молчать. Говорят, он был не просто беглец. Говорят, он нёс что-то с собой. Информацию. Или вещь. Или имя — и это хуже. Или наоборот — пришёл передать. Что-то важное. Витоника медленно выпрямилась. — Кому? Старуха посмотрела на неё с таким выражением, будто в комнате стало холодно. — Ты правда хочешь знать? — Я не трачу золото на «почти». Молчание. Потом, едва слышно — будто язык сам не хотел произносить это слово: — Биг Мам. Оно прозвучало не как имя. Как проклятье. — Возможно, он что-то пообещал. Возможно, не сдержал. Возможно, просто оказался не тем, кем был. — Или она — не тем, кем казалась, — прошептала Витоника. Старуха отвела взгляд. И больше не сказала ни слова. Море под ней было чёрным зеркалом, отражающим угрюмое небо, и каждая волна, будто неровный вздох старого зверя, напоминала: путь теперь только вперёд. Назад — ни одного следа. Ни одной возможности. Витоника стояла у борта, облокотившись на поручень. Соль оседала на коже, ветер вплетался в волосы, но мысли неслись быстрее ветра. Крисмас… Она почти не знала его. Всего пара миссий. Всего пара обменов — шёпотом, в тени. Один раз он спас ей жизнь, не дожидаясь благодарности. Один раз она прикрыла его ложью, не сказав Себериану. Это не была дружба. Это не была привязанность. Но он был рядом с Себерианом. А это — значило больше, чем любая кровь. Теперь — он исчез. И оставил за собой не только пустоту, но и запах беды. Она вспомнила, каким он был — неуловимо обаятельным, смешным, по-хорошему наглым. Яркий, как искра, которая слетает с камня и сжигает лес. Слишком яркий, чтобы оставаться в тени. И что ты натворил, Крисмас? Кого решил переиграть? Или кому поверил не тому? Её пальцы сжались на холодном металле. Ты не был дураком. Но ты всегда шёл туда, где тоньше лёд. Не потому, что был смелый. Потому что верил, что не утонешь. Она опустила взгляд на воду. А если теперь — утонул? Но тень старухи перед глазами не давала покоя. Слова про нечто — информацию, имя, долг и то, кому он это нёс. Биг Мам. Не имя. Не женщина. Целый континент безумия, власти и страха. Если он вышел на кого-то из семьи Биг Мам, если пытался с ними торговаться или передать что-то… Это было самоубийством. Или шантажом. Или… местью? Но зачем? Что могло вынудить его туда сунуться? Себериан бы знал. Но Себериан молчит. Значит — она должна узнать. Корабль резал волны, направляясь к архипелагу Тотто Лэнд — месту, куда не заходят те, кто хочет жить спокойно. И она плыла туда не ради мира. Не ради Крисмаса. Не ради себя. А потому что, если он туда сунулся, значит — было за что. И это что-то всё ещё может убить тех, кто остался. Сначала небо изменилось. Оно стало… неестественным. Ни рассветным, ни вечерним — какое-то переливчатое, как пыльца с крыльев ядовитой бабочки. Лиловые облака зависали медленно, будто наблюдали. Воздух сделался гуще, и казалось, что он липнет к коже. Корабль Витоники вышел к окраинам архипелага. Она остановила судно на безопасном расстоянии от берега одного из внешних островов — безымянного, покрытого джунглями и чем-то, что на первый взгляд казалось деревьями, но приглядись — и листья были из леденцов, а стволы — будто из глазури. — Чёрт побери… — выдохнула Витоника. Она слышала. Конечно. Все слышали. Про архипелаг Тотто Лэнд — земли, где правит одна из Йонко, Шарлотта Линлин, прозванная Биг Мам. Где всё живое подчинено клану. Где острова носят имена десертов, где деревья разговаривают, а животные могут сдать тебя за грамм соли. Но видеть это своими глазами… было совсем иным. Небо — розовое и фиолетовое, словно в дурном сне. Далеко, на горизонте, её зоркий глаз различил купола. Один из них был точной копией пирога. Другой — макаруна. Мир выглядел игрушечным. Слишком милым. До тошноты милым. И оттого — пугающим. Это даже не карнавал. Это культ. Мир, который строили не дети, а безумцы, жаждущие вечного праздника. И вечного контроля. Она прикрыла глаза и выдохнула. Никогда раньше она здесь не бывала. Это уже плохо. Для шпионки, которая выстраивала операции на знании местности, ландшафта, привычек и маршрутов, незнакомая территория была почти приговором. Её лицо — нигде не числилось, но и альянсов здесь у неё не было. Она — одна. Значит, пора стать кем-то другим. Она медленно отошла от борта и вошла в свою каюту. Дверь захлопнулась, оставляя позади это приторное безумие. Внутри — сундук. Старый, с двойным дном, отделанный изнутри мягким бархатом. Одежда. Украшения. Парики. Линзы. Бумаги. Всё, что нужно, чтобы стать кем угодно — от наложницы до интенданта. Она провела рукой по гладкому полотну одного из платьев и замерла. Здесь сладость — оружие. Здесь ложь — закон. И если ты не похож на конфету, тебя сожрут. Она достала изнутри парик: пепельно-розовый, с чуть завитками, как у жительниц этих островов. Контактные линзы — золотистые, как ириски. Белая кожа. Улыбка. Голос — мягкий, приторный, податливый. — Добрый день… Вы такой сильный… А можно спросить — вы ведь из рода Шарлотта, да?.. — проговорила она перед зеркалом, нараспев, с игривым наклоном головы. — Я обожаю всё, что делает ваша семья… Она слегка передразнила местных женщин, которых видела на гравюрах и докладах. Принцессы пирогов и маршмеллоу. Противно. Эффективно. Я стану одной из них. Пока не найду, кто знает — куда исчез Крисмас. И кому он, чёрт побери, посмел заглянуть в глаза. Высадка прошла спокойно. Если так можно сказать о месте, где даже камни на набережной пахли ванилью. Остров, на который ступила Витоника, назывался Крем-Берри. Один из внешних, незначительных, но стратегически важных — именно через него проходили поставки сахарных грузов, шли суда из-за пределов архипелага. На таких островах всегда больше всего разговоров. И меньше всего наблюдателей из верхушки. Она шла по улицам словно не касаясь земли. Каждое её движение было продумано: как поднимается рука, как покачивается бедро, как расплывается улыбка, когда она бросает на мужчину взгляд исподлобья. Образ был безупречен: Пышное платье персикового цвета, волосы, сверкающие розовой дымкой, глаза — огромные, доверчивые, будто с открытки. Её голос — чуть выше обычного, с дрожью и захлёбывающейся радостью. — Я так мечтала увидеть Королевство Сладостей! — томно прошептала она продавцу тянучек, — и вот я здесь! А правда, что сам министр карамели живёт неподалёку?.. Она не спрашивала напрямую. Она вбрасывала наживку. Слушала, как напрягаются плечи. Как на секунду замирают пальцы. Она шла дальше, не оборачиваясь. Её прикрытие было простым, но надёжным: «Племянница жены торговца с острова Лавандового Зефира. Приехала «поучиться этикету у сладких леди».» Таких приезжих здесь было полно — молодых, красивых, глуповатых. Или притворяющихся таковыми. Никто не спрашивал лишнего. Особенно если ты вежлива, мила и не копаешь глубже, чем дозволено. Она флиртовала с пекарем. Хвалила пирожные у кофейни. Пела в уличной беседе с местными девицами. И всё это время — слушала. Они не говорят вслух. Они боятся. Даже запах страха здесь сладкий. К полудню она уже знала: Имя Крисмас никто не называл. Но кто-то «недавно» осмелился заговорить с одним из сыновей Биг Мам. Был визит, неофициальный, кого-то со стороны. Кого-то, кого потом искали. Была кража. Или попытка. То ли фрагмент карты, то ли нечто из архива. И этот кто-то… исчез. Один особенно болтливый кондитер, с дрожащими руками и бессонными глазами, обронил: — Это была… тень. Чёрная, как шоколадная пропасть. Он пришёл и исчез, как привидение. А потом… она пришла. Сама. Чтобы навести порядок. — Она? — промурлыкала Витоника, опираясь грудью на прилавок. Он сглотнул. — Её Величество… Линлин. И только тогда в её глазах, под линзами, вспыхнул холод. Он добрался до самого трона. Он вошёл в центр улья. И теперь… либо мёртв, либо… — …в клетке, — прошептала она себе, когда ушла далеко от чужих ушей. Сахарная вата, шёлковое платье и нарочитая наивность были как доспех. Но под ним снова проступала сталь. Ты идиот, Крисмас. Ты, чёртов романтик. Зачем ты сунулся в её логово? Солнце над островом Крем-Берри клонилось к закату — мягкое, будто глазурь на торте. Толстые розовые облака плыли над улицами, отбрасывая сиреневые тени, и город напоминал сон, из которого не просыпаются. Витоника шагала вдоль реки Карамели, где вечером гремели танцы и пели сиропные девицы, но в её голове звучало совсем другое. Она сидела в кабаке, где вместо алкоголя подавали тёплый крем-брюле с ромом. Придвинулась к окну и смотрела, как уходит день. И там, в приглушённом шуме, среди сладких запахов, её накрыло. Всплыли старые, почти забытые разговоры. Шепот под потолком штабов. Перехваченные шпионские отчёты. Архивы, которые нельзя было копировать. «…Коллекция живых созданий. Самых редких, самых ценных…» «…Некоторые говорят, она держит их как трофеи. Некоторые — что разговаривает с ними…» «…Мон д’Ор. Один из её сыновей. Может заключать живых существ в книги. Навечно. Или на сколько захочется.» Она резко поднялась. Всё сходилось. Если Крисмас пытался найти кого-то... или что-то… Если он добрался до Пирожного острова… Если он знал о библиотеке… Он мог войти в неё. Или попасть туда сам. Она выдохнула. Глубоко. — Идиот, — прошептала. — Ты что, хотел вытащить кого-то оттуда? Больше всего Витонику пугало то, что она знала — да, он мог. Он бы и сам залез в клетку, если бы считал, что это кого-то спасёт. Теперь путь был один. Без масок. Пирожный остров. Центр королевства. Сердце этой гнилой империи сладостей. Она знала, что шаг в ту сторону означал: никакой больше игры, никакого прикрытия, никакого выхода — кроме как вперёд. На следующее утро Витоника была уже на другом судне — оформленном официально, с печатями торгового дома «Зефириан & Спайс», где она значилась как капризная племянница владельца, мечтающая увидеть «королевский дворец из конфеток». Ты мог выбрать любую войну, Крисмас. Почему же ты выбрал её? Пирожный остров возник из тумана внезапно — как если бы кто-то развернул театральную декорацию прямо посреди моря. Судно под флагом «Зефириан & Спайс» вплыло в залив, где пирсы были выложены маршмеллоу, а флаги — из спрессованных ягод, покрытых желе. Воздух был сладким до тошноты. Витоника стояла у борта и смотрела, как над ней возвышается дворец. Он был... гротескным. Башни из бисквита. Арки из мёда. Окна, которые моргали, как живые. Каждая деталь словно вопила: смотри, радуйся, облизывай стены — но не задавай вопросов. Но она знала — это обман. Под сахарной коркой пряталась железная хватка. На берегу стояли музыканты — те самые, что играли каждый раз, когда прибывали гости. Местные дети — точнее, дети с лицами взрослых и повадками надсмотрщиков — вручали цветочные ожерелья, а за их спинами стояли солдаты-бисквиты. Настоящие. С копьями, вылитыми из карамели, и живыми глазами. Витоника ступила на пирс, улыбаясь как глупая девица, впервые попавшая в сказку. На ней было платье цвета клубничного крема. Волосы она завила в мягкие локоны. Губы — чуть ярче, чем обычно. И ни единого оружия при себе. Только шпилька в волосах с тонкой ядовитой капсулой на случай, если всё пойдёт не так. — Добро пожаловать на Пирожный остров, — пропел толстый, но необычайно высокий мужчина с розовой чёлкой. — Надеюсь, вы не страдаете от аллергии на орехи, молочные продукты и страх? Он рассмеялся, но смех был не его. Будто кто-то другим голосом говорил за него. Витоника ответила заливисто, слишком высоко: — Только на скуку, дорогой. Покажите мне чудеса. Я здесь именно за этим. Позже, сидя в отведённой для неё комнате — слишком яркой, с подушками в форме кексов и мебелью, от которой пахло ванилью — она снова вошла в режим наблюдателя. Её корабль зарегистрировали как частное торговое судно. Её саму — как Леди Вивьен, племянницу восточного пряничного магната, одержимую экзотикой. Легенда была на грани абсурда. Но именно такие легенды здесь и верили. Потому что никто не мог себе представить, что кто-то может осмелиться прийти в логово Биг Мам с иными намерениями. И тем более — с вопросами. Ты здесь, Крисмас? Или твоя тень уже растворилась в этих стенах? Ты искал что-то. Кого-то. Или хотел проникнуть в коллекцию? В любом случае — я иду туда. Путь был ясен. Мон д’Ор. Его книги. Библиотека, которую не показывают туристам. Комнаты, куда не ступает ни один посторонний. Но прежде — ей нужно было пройти ритуал доверия. И стать «гостьей» королевы. Нужно, чтобы Биг Мам сама тебя увидела. Нужно, чтобы ты стала частью этого сладкого ада. И Витоника уже знала, как это сделать. Он появился так же внезапно, как и всё в этом мире сладких кошмаров. Витоника шла по аллее леденцовых деревьев, ведя себя как праздная наследница восточных специй, когда время словно замерло — и в следующее мгновение впереди, посреди аллеи, стоял он. Высокий. Немыслимо высокий. С обмотанным нижним лицом, как у наёмника, и тяжёлым, непробиваемым взглядом. Шарлотта Катакури. Один из трёх главных «Конфетных Генералов». Тот, о ком шептались даже в Мари Джоа. Капитан, который никогда не падает спиной на землю. Воин, чьё Хаки Наблюдения было настолько острым, что он видел будущее — пусть и на несколько секунд вперёд. И он смотрел на неё. Молча. Не из вежливости. Из необходимости понять: она угроза или нет? — Леди Вивьен, — заговорил он наконец, голос — глубокий, ровный, как пульс в тишине. — Добро пожаловать на Пирожный остров. Вас ждали. Вас ждали. Небрежная фраза, но Витоника уловила скрытую ноту: он проверял её реакцию. Она заморгала, склонив голову чуть вбок, как недоверчивая кошка. — Меня везде ждут, милорд. Вопрос в том — почему? Катакури не ответил сразу. Он стоял, сложив руки на груди. Словно что-то внутри него — незаметное, невидимое — прокручивало возможные ходы. Он не просто смотрел. Он оценивал будущее, к которому она могла привести. «Он один из немногих, кто может действовать без разрешения Мамочки. Он — тот, кого не обманешь красивой маской. Проблема.» Катакури шагнул ближе. Витоника уловила, как напряжённо замерли конфетные стражи позади, будто он отдавал команды даже без слов. — Здесь, на нашей земле, — произнёс он, — лгать опасно. У нас очень чувствительная память. Особенно у тех, кто отвечает за безопасность. Она выдержала паузу. Вдохнула приторный воздух. — Я бы не стала лгать тому, кто может заглядывать в будущее, — сказала она с полуулыбкой. — Особенно если это будущее включает меня, развешанную над плитой. Катакури не улыбнулся. Но его взгляд стал... острее. Словно что-то в ней его задело. Он уже видел что-то. Возможно, одно из десятков вариантов будущего — и ни один из них ему не понравился. — Следите за словами, — тихо сказал он. — Некоторые из них могут привести вас туда, куда вы и в мыслях не хотели попасть. — Как и шаги, — ответила она. — Но я привыкла ходить босиком по стеклу. Молчание. А потом он повернулся. — Я передам, что вы прибыли. Пока не покидайте пределы отведённой зоны. Вас скоро позовут. Он ушёл. Плавно, не спеша, но с точностью хищника, выбравшего свою цель. Когда он скрылся из виду, Витоника позволила себе вдохнуть глубже. В груди что-то дрожало. Это не был страх — а инстинкт, сработавший с запозданием: ты только что прошла вдоль лезвия, и пока не упала. «Катакури — проблема. Его нельзя ни соблазнить, ни ослепить, ни втянуть в игру.» «Он не продастся за красивую ложь. Значит — надо действовать осторожнее, чем когда-либо.» Но если он уже что-то увидел — значит, всё ускоряется. Витоника не ожидала, что через полчаса после их встречи Катакури вернётся. Но он вернулся. Без охраны, без сопровождения, просто… сам. Он сказал, будто между прочим: — У Мамочки важный день. Но она будет рада принять вас чуть позже. Пока что я могу показать вам остров. Голос оставался нейтральным. Но в его глазах — стальных, почти неподвижных — проскользнуло то, что она не ожидала увидеть. Интерес. Катакури, легенда Пирожного острова, — и интересуется ею? Это было… Подозрительно. Неудобно. И потенциально полезно. Путь их лежал сквозь сады, где деревья качались под тяжестью карамельных лепестков, а пчёлы жужжали так, будто пели колыбельную для чудовищ. Всё вокруг будто напоминало о детской сказке — но искажённой, липкой, и слегка безумной. Катакури шёл рядом. Шаги — мягкие, почти неслышимые. Поза — расслабленная, но внутри него всё было напряжено, как натянутый лук. Он бросал на неё редкие взгляды. Не изучающие, не хищные — внимательные. Те, что не забываются. — Вы давно путешествуете в одиночку? — спросил он вдруг. Без намёка, без нажима. Просто — вопрос. Витоника чуть прищурилась. Он проверяет. Или просто действительно хочет знать? — Порой я не в одиночку, — ответила она туманно. — Иногда с компанией. А иногда — с тенями. — И кто из них вас предал? Она остановилась. Катакури тоже замер. В его голосе не было насмешки. Только холодная интуиция. Он почти увидел это — и почти понял её. Витоника медленно повернулась к нему: — Тот, кому я когда-то спасла жизнь. Катакури смотрел на неё долго. Затем лишь кивнул и продолжил идти. Они прошли через фруктовые поля, где яблоки пели, когда их срывали. Через сиропные ручьи, над которыми кружили чайки с крыльями из ваты. Всё это было неестественно, ярко, будто фальшь — и именно это место отражало суть Пирожного острова. И всё это время Катакури молчал, но его молчание не было пустым. Он слушал. Наблюдал. Складывал пазл. «Он интересуется. Он не влюблён. Но — зацеплен. А если зацеплен — то уязвим.» Это был редкий случай. Почти невозможный. Катакури не из тех, кто пускает кого-то ближе. Значит, если он допустил её рядом сейчас — он уже видит будущее, в котором она не враг. Или хочет в это верить. Она могла бы этим воспользоваться. «Обмануть его хаки. Заставить поверить в один вариант событий, пока готовится другой. Создать внутри его видения трещину.» Но игра была опасной. Если он почувствует фальшь — её конец настанет без предупреждения. Катакури убивал быстро. Витоника шагала рядом, чуть сбавив темп. На её лице — спокойствие. Внутри — расчёт. «Хочешь играть в людей, Катакури? Ты выбрал не ту женщину.» Но, возможно, именно этим он и был заинтересован. Сад, куда привёл её Катакури, был не отмечен на карте острова. Он прятался за стенами из пряничного кирпича, под пышной аркой из кремовых лоз. Никто не говорил о нём, и никто, кроме Катакури, не имел к нему доступа. — Это место для тишины, — произнёс он, когда они вошли. Сад был залит густым, тёплым светом. Деревья цвели без запаха, но их лепестки кружились в воздухе, будто опадая сквозь невидимую воду. Пруд в центре зеркально отражал не небо, а другую часть сада — как будто время здесь дышало в другую сторону. Витоника почувствовала: это не просто декорации. Это — место силы. Здесь Катакури думал. Скрывался. Возможно, даже — сомневался. И привёл сюда её. Она шагнула чуть вперёд, коснулась одного из лепестков. Потом повернулась к нему — и медленно, с лёгким оттенком лукавства, прищурилась. — Если бы я была параноиком… — сказала она, — я бы решила, что вы показываете мне свои слабости. Катакури чуть склонил голову. — А вы не параноик? — Я? — она усмехнулась. — Я шпионка, которая пытается выжить в логове людоеда. Я реалистка. Паранойя — это когда думаешь, что на тебя все охотятся. А я знаю, что охотятся. Она говорит это как метафору, в разговорной игре. Фразу она подаёт театрально, как и всё в её роли леди Вивьен — с улыбкой, флиртом, ироничной игрой на страхе и ожиданиях. Это позволяет ей проверять границы, наблюдать реакцию, пугать и привлекать одновременно — не раскрывая при этом ничего конкретного. Его губы дрогнули. Улыбка? Едва заметная, почти неуловимая. — Вы не похожи на других. — А вы слишком прямолинеен для сына императрицы морей, — отозвалась она, делая ещё один шаг ближе. — Это освежает. — Вы — ложь, обёрнутая в харизму. Но я вижу сквозь ложь. — О, вижу, вы пытаетесь напугать. — Витоника встала совсем рядом, чуть склонив голову. — А вдруг, мне это нравится? Катакури не шелохнулся. Но её интуиция — старая, натренированная, почти животная — почувствовала: он напряжён. Не от страха. От инстинкта. Он не привык к флирту. Не умел отвечать, но чувствовал. И она это использовала. — Говорят, вы можете видеть будущее, — произнесла она, обводя пальцем лепесток на его рукаве. — Иногда, — коротко отозвался он. — Видите ли вы то, что я сделаю дальше? Он молчал. Витоника улыбнулась — медленно, как в карты, когда собираешь руку мечты. Потом резко приблизилась, будто хочет прошептать что-то на ухо — и поставила поцелуй в воздухе, в миллиметре от его шеи. Только дыхание. Только намёк. Катакури не сдвинулся ни на сантиметр. Но его хаки задрожало. На миг. Как будто в будущем — появилось два возможных исхода. И он не знал, какой из них реальный. Вот оно. Трещина. — Простите, — прошептала она. — Я люблю играть с теми, кто видит наперёд. Это делает игру честной. И пошла дальше, мимо, сквозь сад. Катакури остался стоять. Ни слова. Ни движения. Но в его глазах — будущее вдруг стало менее ясным. Катакури шёл чуть впереди, высокий, статный, молчаливый. Витоника — лёгкой походкой сбоку, чуть отстав, наблюдала его профиль, как бы невзначай отмечая каждую реакцию. — Признаться, — протянула она лениво, глядя на воздушного медведя из зефира, вальяжно плывущего над пальмами, — я никогда не была на острове, где так много сахара и подозрений. Катакури бросил взгляд через плечо: — Подозрения — это необходимость. Особенно здесь. — Неужели все гости под подозрением? — Те, кто приходят без приглашения, — да. Он остановился, повернулся. — Как ты. Она с лёгким вздохом улыбнулась: — Тогда я обязана быть особенно милой, не так ли? Иначе что мне остаётся, кроме как очаровать дозорного? Катакури не ответил сразу. Он смотрел ей в глаза, словно внутрь, пробивая взглядом её мысли. Она выдержала паузу. Долго. Почти вызывающе. — Ты не боишься? — А ты хочешь, чтобы я боялась? — переспросила она мягко. — Это возбуждает? Катакури слегка склонил голову, будто и сам не знал, как воспринять её слова. — Я не люблю, когда люди что-то скрывают. — Тогда ты меня возненавидишь, — сказала Витоника, медленно оборачиваясь, словно осматриваясь, — потому что я — сплошная загадка. Катакури смотрел молча. Витоника подошла ближе, будто между делом, небрежно, и поправила у него ворот. Пальцы чуть скользнули по коже — быстро, но намеренно. — Или, — прошептала она, — ты попытаешься меня разгадать? Он не двинулся. Но взгляд его стал жёстче. И только угол рта дёрнулся, почти незаметно. — Я не играю в игры. — А зря, — прошептала она. — Иногда игра — это единственный способ узнать, кто перед тобой. А кто ты для него. Катакури отступил на шаг, словно возвращая себе дистанцию, и пошёл дальше. Но теперь шаг его был чуть медленнее. Он начал думать. А Витоника? Витоника слегка усмехнулась себе под нос. Её покров фальшивой наивности, сладкий как воздух этого острова, скрывал за собой всё то, чего лучше бы не знать. Особенно тем, кто думает, что видят будущее. Тронный зал Биг Мам, если его вообще можно было так назвать, был похож на кошмар в стиле кондитерской. Огромные колонны в виде тянучек, стены из пряников, а в глубине — гигантский трон, словно вылепленный из торта и леденцов. Но всё это не вызывало веселья. Наоборот — нечто липкое, густое, как патока, висело в воздухе. И сидела там она. Биг Мам. Шарлотта Линлин. Огромная, как миф, и такая же нереальная. Лицо менялось с каждой эмоцией — радость, гнев, скука — всё в ней было чрезмерным. А голос... Он разносился, как удар колокола. — А вот и гостья! — взвизгнула она, поднимаясь. — Та, что пришла без приглашения! Это... очень нагло, дорогуша! Катакури остановился у подножия лестницы к трону. Витоника сделала шаг вперёд — в себе, но не вызывающе. — Я пришла с почтением, Мамочка, — произнесла она, медленно, подчёркивая слово почтение. — И с предложением, которое может вас заинтересовать. — Предложением? — переспросила Биг Мам, виляя глазами. — Я принимаю предложения... только от тех, кто умеет удивлять! Она захохотала — пронзительно, неестественно. Сахарные птицы на балках зала задрожали. Витоника не сдвинулась ни на миллиметр. Но в глубине души холодком прошёлся инстинкт: страх. Она видела чудовищ в Мари Джоа, но даже там не встречала вот такую силу, вот такую... непредсказуемость. «Она сумасшедшая. Но это не безумие простого безумца. Это безумие... архитектурное. Системное. В ней есть порядок, и в этом — кошмар.» Она вспомнила архивы. О Биг Мам было подозрительно мало. Фрагменты. Рассказы, больше похожие на сказки. Про девочку, которая ела своих друзей. Про то, как внезапно исчезли свидетели. Про Рыцарей Улыбки, уничтоженных в один день. Член команды легендарных пиратов Рокса. Был ли это миф? Или чья-то работа — стереть её прошлое? — Как тебя зовут? — резко спросила Биг Мам. — Скажи мне имя, дорогуша! Витоника на миг замерла. Катакури повернулся к ней — осторожно, но выразительно. Она улыбнулась. — Леди Вивьен Сахарин Делия. Витоника подумала, что это самая абсурдная роль, которую она играла и за это Крисмасу будет больно. — Ха! — зарычала Мамочка. — Имя как пирожное! Понравилась ты мне! Но я съедаю всё, что мне нравится... Ты знала? — Это делает комплименты особенно ценными, — тихо ответила Витоника. И поклонилась — грациозно, точно, как бы в игре, где на кону её жизнь. Биг Мам ухмыльнулась. — Ну что ж... расскажи мне о своём предложении, Пироженка. Витоника выпрямилась после поклона. В зале стояла тишина, тягучая и липкая, как карамель в солнечный день. Катакури молчал. Биг Мам смотрела на неё, не мигая. Она знала: любая ошибка сейчас может стоить ей головы. Или хуже — души, запертой в теле торта. Она начала мягко. Словно бы между делом. Словно бы вовсе не ради этого пришла. — Я долго шла по морям, Мамочка. И в каждом порту слышала легенды… о ваших «сборах». О тех редкостях, что украшали ваш замок. Говорят, ваши коллекции — единственные в своём роде. Биг Мам хмыкнула. — Ещё бы. Никто в этом мире не собирает с таким вкусом, как я. А ты что — коллекционерша? Витоника чуть наклонила голову. — Скорее, ценитель. Хотя... бывает, что я ищу исключения. Те, кого больше нет. Или быть не должно. — Редкости! — вскрикнула Мамочка, оживляясь. — Ага-га-га, люблю таких! Их можно сохранить навечно, чтобы не пропали. Чтобы все видели, какие они были. Какие сладкие! «Чтобы никто не забыл, кому они принадлежат», — мысленно добавила Витоника. Она сделала полшага ближе к ступеням трона, осторожно, словно пробуя лёд. — Говорят, у вас есть даже такие, кого Мировое Правительство хотело бы спрятать под замок. Существа из легенд. Из иного времени. Имена — как шёпот. Биг Мам прищурилась. — А ты, Пироженка, хорошо осведомлена, — протянула она. — Тебе кто шептал? Папочка? Агентчики? Витоника слабо улыбнулась. — Те, кто умеют слушать, слышат многое. Биг Мам рассмеялась. — Ой, как это по мне! Она встала, и зал будто содрогнулся. Леденцы на потолке задрожали. — И что, тебе стало любопытно, да? Хочешь взглянуть на мои сокровища? Витоника опустила ресницы. — Только если вы позволите, Мамочка. Я бы не осмелилась просить. Биг Мам подошла ближе, возвышаясь над Витоникой, и вдруг провела пальцем — размером с бутылку — по её щеке, как будто пробуя текстуру. — У тебя в глазах ложь, конфетка. Но вкус — интересный. И я люблю играть с теми, кто сладко врёт. Она повернулась к Катакури. — Проводи её. Пусть посмотрит. Только глаз с неё не спускай. Катакури чуть кивнул, и глаза его на миг остановились на лице Витоники. В этот миг она увидела в них вопрос. Не подозрение. Именно вопрос. Он всё ещё не понимал, кто она. Но хотел знать. И это было её шансом. Витоника склонила голову в благодарность. — Вы щедры, Мамочка. Я этого не забуду. — Только не заиграйся, Пироженка, — хмыкнула Биг Мам. — У меня в коллекции не только зверушки. Иногда я добавляю и людей. Коридоры, в которые завёл её Катакури, не были роскошными. Напротив — чем дальше они шли, тем холоднее и тише становилось. Стены, некогда украшенные карамельными витражами, сменялись гладким, почти стерильным металлом. Запахи тоже менялись: от ванильной сладости к сухой пыли, к чему-то древнему… почти музейному, но не мёртвому. Катакури шёл чуть впереди, руки за спиной. Он не говорил ни слова, только изредка бросал на неё короткий взгляд, от которого было невозможно увернуться. Витоника чувствовала, что он читал её, как книгу. Или пытался. Она, впрочем, тоже его читала — и ни одного мускула на его лице не было понапрасну. Он, как и она, всегда держал себя в руках. Но напряжение в воздухе росло. Наконец он остановился у высоких дверей с черепичной вставкой. — Здесь, — сказал он. — Но предупреждаю. Не всё из этого приятно. Он толкнул створку, и Витоника вошла. Первое, что её поразило — тишина. Не глухая, а плотная, будто звук сам не осмеливался касаться этого места. Второе — огромность зала. Он уходил в глубину, и в полумраке мерцали десятки стеклянных цилиндров, витрин и клеток. Каждая — с чем-то… или кем-то внутри. Существа из сказок. Из легенд. И из кошмаров. Вот крылатая фигура, замёрзшая в янтаре. Вот человек с шестью глазами. Вот русалка, но кожа её мёртво-бледная, и хвост больше похож на змеиную чешую, чем на чешую рыб. У Витоники даже перехватило дыхание. Она много видела. Очень много. Но этого — не ожидала. Катакури, не отводя взгляда от экспонатов, сказал: — Это не для праздного взгляда. Мама берёт то, что считает редким, ценным, неповторимым. Иногда против их воли. Она медленно шла вдоль, не в силах отвести глаз. — Тут есть люди? — Да. Он не сказал, какие. Но Витоника догадалась: редкие нации, пользователи необычных фруктов, или те, кто был «неудобен» миру. Захваченные. Замороженные. Забытые. Именно за этим она пришла. Но увиденное било под дых. — Мамочка считает, что даёт им вечность, — продолжил Катакури. — А по сути — это застывшее рабство. Витоника остановилась у цилиндра, в котором спала фигура с прозрачной кожей. И подумала: А если Кризмас — здесь? Живой, но не живущий? Внутри закрутилось. Если он и правда здесь — как вытащить его? Она тихо спросила: — Ты… когда-нибудь пытался кому-то помочь отсюда выбраться? Катакури не ответил сразу. Но спустя мгновение, всё же сказал: — Нет. — Мне показалось, ты не одобряешь этот зал, — сказала Витоника, останавливаясь у него за спиной. Он чуть повернул голову. — Я не одобряю. Но я здесь. А значит, часть этого. Он выдержал паузу. — А ты? Она посмотрела ему в глаза. Улыбнулась чуть искривлённо. — А я, возможно, пришла, чтобы сломать витрину. И прошла мимо, оставляя его с этим ответом. Витоника обошла весь зал. Каждый цилиндр, каждую полку, каждую тень. Она двигалась медленно, методично — как охотник в лесу. Изучала лица, черты, формы, выискивала что-то, что бы даже отдалённо напомнило Кризмаса. Ничего. Даже намёка. Ни его особенностей, ни его цвета глаз, ни его острых, всегда немного насмешливых черт. Только гнетущая коллекция. Она остановилась. Плечи опустились. Её выдох был лёгким, почти беззвучным, но Катакури всё равно уловил движение. — Ты что-то искала? — спросил он, не поворачиваясь. Она немного подумала, потом решила — пока — быть осторожной. — Я ищу нечто, что когда-то видела в другом месте. И надеялась найти след здесь. Она подошла ближе к нему. — Но, видимо, слишком наивна. Он склонил голову, будто оценивая её. — Мамочка не показывает всё. У неё есть личная энциклопедия. Приватная коллекция. Он выдержал паузу. — Даже я не видел её целиком. У Витоники дрогнули зрачки. Вот оно. — Где она хранится? Катакури пожал плечами: — Либо в архиве, либо в её покоях. Никто не знает точно. Мама говорит, что «бережёт самое ценное от чужих глаз». — А что туда попадает? — Те, кого она называет настоящими шедеврами. Или опасными игрушками. Иногда — просто тех, кто ей нравится. Витоника обернулась к темницам. Всё остальное — казалось детской комнатой на фоне этой информации. — И как туда попасть? Катакури впервые за всё это время усмехнулся — чуть, уголками губ: — Надо понравиться. Или стать угрозой. Она тоже улыбнулась, беззвучно, с лёгким вызовом: — Понравиться проще. Он посмотрел на неё чуть внимательнее. — Тебе — возможно. Мамочка любит красивых, необычных женщин. Она шагнула ближе — ближе, чем положено. — А ты? — спросила она тихо, почти флиртуя. — Тебе нравятся красивые, необычные женщины? Катакури не отступил, но и не ответил сразу. Витоника видела, как внутри него всё занято контролем. Самообладание в человеке было как сталь. Но на долю секунды — он моргнул, слишком медленно. И этого хватило. — Мне нравятся те, кто знает, чего хочет, — сказал он, всё так же стоя прямо. — А ты — явно что-то ищешь. Он склонился к ней чуть ближе: — Но вопрос в том, что ты готова отдать, чтобы найти это. Витоника подняла брови, её улыбка стала хищной. — Что угодно. Кроме души. — Тогда ты далеко зайдёшь, — сказал он спокойно. — Вопрос в том — живой или в книге. Катакури проводил её обратно — через длинные извилистые коридоры, устланные коврами и покрытые обоями с нарочито-детскими узорами. Пахло сахаром и тяжёлым кремом, как будто стены сами были частью торта. Молчание между ними было плотным, но не напряжённым. Когда они вышли в главный холл, Катакури остановился. — Если тебе что-то ещё понадобится — скажи. Я могу организовать встречу с мамой. Но ты должна понимать: она не любит, когда просят слишком много. — А если человек достаточно обаятелен? — с ноткой иронии уточнила Витоника. Он чуть склонил голову, будто признал — в ней есть шанс. — Тогда он должен быть не только обаятелен, но и ценен. Он ушёл, растворяясь в тенях сладкого коридора. Оставшись одна, Витоника замедлила шаг. На ходу поправила волосы, вытащила невидимую шпильку, взглянула на отражение в окне. Всё лицо — как всегда — безупречно. Но в глазах загорелось холодное, стратегическое пламя. Личная энциклопедия. Если она действительно существует, и если в ней хранят тех, кто «особо дорог», — то Крисмас может быть там. И, скорее всего, при самой Биг Мам. А значит — ей нужно: Стать ценной. Проникнуть в личное пространство Императрицы. И, возможно, сыграть роль… игрушки. Она скривилась. Нет, не в прямом смысле. Но если Биг Мам любит «необычных женщин», то ей нужна будет не просто соблазнительница — а легенда. Образ. Сила. Тайна. Витоника подошла к фонтану, вымощенному леденцами, присела на край, и в первый раз за всё время на Пирожном острове выдохнула. Она знала, как это делается. Знала, как заставить сильнейших обернуться. Как танцевать на грани интереса и угрозы. И если Биг Мам увидит в ней нечто, что хочет коллекционировать — это будет её шанс. Вопрос — сможет ли она вывернуться, не став частью этой коллекции навсегда. Комната, в которую её временно определили, была обставлена так, словно кто-то пытался построить дворец из пирожных. Потолок украшали гирлянды из мармелада, в углу пульсировал торт размером с кресло, а окно было затянуто занавесками, пахнущими вишней. Витоника закрыла за собой дверь, опёрлась спиной о дерево и медленно выдохнула. Впервые за день позволила себе быть по-настоящему собой. Маскировка держалась, но внутреннее напряжение росло. Это место само по себе было как яд — сладкий, липкий, затягивающий в вязкий кошмар. Она открыла потайной отсек в дорожной сумке. Внутри — тонкие пластины, стеклянные капсулы, флаконы, ткань, как паутина. Всё, что нужно, чтобы превратиться в любую из прежних себя. Охотница. Покерная богиня. Бродяга. Девушка-песнь. Губительная графиня. Каждая маска имела свою легенду, походку, запах духов и даже выражение глаз. Она подошла к окну и посмотрела на усыпанные огнями улицы. Архипелаг Тотто Лэнд был как декорация к безумному спектаклю — всё из сахара, но внизу чувствовалась сталь. Она сняла перчатки и задумчиво поводила пальцами по полированной раме. Вежливая, мягкая, шёлковая — такой её видела Биг Мам сейчас. Но этого было недостаточно. Биг Мам не собирает кукол. Она собирает оружие. Или трофеи. А Витонике нужно было быть первым, а не вторым. — Надо дать ей повод поверить, что я могу быть полезной, — произнесла она вполголоса. Она прошлась по комнате и остановилась перед зеркалом. Леди Вивьен Сахарин Делия смотрела на неё с безупречным выражением лица. Но в глазах уже был намёк на хищницу, скрытую за веером манер. — Что любит Биг Мам? Сильных. Редких. Умных. Опасных. Семейных, — прошептала она. На следующий день она должна была снова встретиться с Катакури. Значит, надо оставить в нём послевкусие. Показать, что она не просто капризная наследница, а нечто большее. Она открутила дно одного из сундуков и достала оттуда тонкую, изящную, но смертельную катану. Подарок от одного из бывших императоров подземного рынка. Хранилась как память. И как предупреждение. Витоника провела кончиком по руке, оставив лёгкий след. Металл звенел, как тишина перед бурей. — Может, Катакури стоит увидеть, что за кружевами скрываются клинки. А «мамочке» — что я могу быть не просто гостьей, а семейной ценностью. Улыбка стала хищнее. Витоника стояла перед зеркалом с полуопущенными руками. На ней всё ещё было то карамельное платье, в котором она прибыла. Оно было красивым. Притягательным. И безупречно соответствовало образу, который она строила — Леди Вивьен Сахарин Делия, наивная, изысканная, сладкая, как тростниковый мёд. Но теперь ей нужно было поменять вкус. С ловкой точностью, почти с ритуальной плавностью она сняла парик. Тот упал на кресло — тяжёлый, усыпавшийся жемчугами, как разрезанная гроздь. Из-под него рассыпались её настоящие волосы — длинные, как у героини древней баллады. Светлые, с пепельным переливом и естественным блеском, который не спрячешь даже под самым дорогим шёлком. Она провела по ним пальцами, расправляя пряди, позволяя им упасть на плечи и спину. Никаких украшений, никаких жемчужных шпилек. Только волосы, как водопад мёда в лунном свете. Теперь к платью. На постели лежал другой наряд — выбранный ею заранее. Голубое, под цвет глаз. Материя тонкая, текучая, будто сотканная из морского тумана. Оно облегало фигуру, не вульгарно, а с утончённым вызовом. Корсет подчёркивал талию, разрез на бедре — намекал, но не обнажал. Рукава — полупрозрачные, с едва заметной вышивкой ягод и веточек, почти невидимой. На шее — тонкая серебряная цепочка с кулоном в форме стеклянной капли. Внутри — голубая искра. Туфли — высокие каблуки, покрытые тонким блеском. Один из каблуков — тайник. Она чуть приподняла его, щёлкнула ногтем — и из скрытого отсека выдвинулся тонкий клинок, как язык змеи. Она усмехнулась. — В каждом сладком — должна быть косточка, — сказала она себе, — и лучше бы она была отравлена. Под глазами — лёгкий штрих тени, на губах — глазурный блеск, полупрозрачный, розовый, как капля сиропа. Ресницы — длинные, чуть загнутые, с синим бликом, который проявлялся только при определённом свете. Запах, который она выбрала, был не ярким, а многослойным: в начале — сладкая вата, затем — лесная черника, в конце — горчинка миндаля и что-то дымчатое, тёплое, опасное. Она посмотрела на себя в зеркало. Больше не «капризная наследница сахарной мануфактуры». А возможно единственная, кто выберется отсюда живой. — Пора, — прошептала она. И шагнула к двери. Катакури ждал у двери. Он стоял в полутени, высокий, как скала, вечно молчаливый, с руками, сцепленными за спиной. Его взгляд был устремлён в сторону — почти будто ему всё равно. Но когда дверь мягко отворилась и на пороге появилась она — он посмотрел. Его взгляд остановился на её волосах — теперь настоящих, пышных, струящихся — и замер. На платье, оттенке голубики. На глазах, в которых сияло нечто новое: не кокетство, не маска, а ясная решимость. Он не сделал ни единого жеста, но воздух между ними чуть изменился — будто стал плотнее. — Ты… — начал он, но осёкся. Это был не вопрос. Это было узнавание. Витоника — или Леди Вивьен, как её тут знали — шагнула к нему уверенно, почти грациозно. Запах сладкой ваты и холодных ягод витал в воздухе. — Мне нужно увидеть Мамочку, — сказала она спокойно. — Сейчас. Катакури молча посмотрел на неё несколько долгих секунд. Затем кивнул и развернулся. Тронный зал был залит светом и перегружен деталями, как торт с тремя этажами лишнего декора. Биг Мам восседала в центре, окружённая стражей, подлизами, лизунами, детьми и детьми детей. Витоника вошла с прямой спиной. Все глаза повернулись к ней. — Что это за Мороженка? — пробасила Мамочка, облизывая губы. Витоника поклонилась. Она стояла перед Йонко, как перед королевой, которую признала, но не боялась. — Если позволите, — она сделала шаг вперёд, — я бы хотела вас попросить. Мамочка прищурилась. —  Что, милая булочка? — То, что я хочу стать частью вашей семьи. В зале повисла тишина. Кто-то хихикнул. Кто-то прыснул в крем. Катакури не пошевелился. — Ты? — переспросила Биг Мам. — Ты хочешь в мою команду? Почему я должна пустить тебя в свою сладкую армию? Витоника улыбнулась — вкрадчиво, как трещина на сахарной глазури. — Потому что вы — сила. А я — не просто пустая обёртка. Я умею быть нужной. Быть оружием, если нужно. Быть красотой — когда нужно. Я умею драться. Умею скрываться. Умею манипулировать. — Хе-хе-хе… — Мамочка усмехнулась, с интересом. — Красивые слова. Но слова не сделают тебя моей дочкой. Дочерей я выбираю не по платьям. Она поднялась. Пол тронного зала задрожал, как суфле от грома. — Дока-а-а-жи, что ты достойна стать частью моей семьи! Покажи мне дело, а не сироп. Где-то сбоку задвигалась толпа. Витоника уловила запах теста, металла и пудры. Кажется, её ожидал экзамен. Катакури бросил на неё взгляд. Короткий. Осторожный. Возможно, с ноткой уважения? А может, просто хотел посмотреть, выживет ли она. Биг Мам закатила глаза и захихикала — не как женщина, а как старуха, которой вдруг стало скучно на банкете. — Раз уж ты такая сладкая, а он, — она ткнула пальцем, будто подушкой, в Катакури, — всё время стоял за твоей спиной, как столбик из маршмеллоу. Почему бы вам не развлечь мамочку? Катакури медленно поднял голову. Лицо его оставалось каменным, но воздух чуть дрогнул. — Пусть он испытает тебя, конфетка, — прошептала Мамочка, облизывая палец. — Если выдержишь бой с ним хотя бы пару минут… Я подумаю. Тишина сгустилась. Все притихли. Даже пудинговые стражи замерли. Несколько младших братьев Катакури переглянулись — кто-то усмехнулся, кто-то прикусил губу. Они знали, что это значит. Катакури медленно шагнул вперёд. — Я не дерусь с теми, кто не хочет умирать, — спокойно сказал он. Витоника выдержала его взгляд. Сердце билось, как в клетке, но в глазах — ни тени страха. — А я не привыкла к тому, чтобы умирать, — тихо ответила она. — Так что сегодня тебе не повезло. На несколько мгновений наступила пауза. А затем Биг Мам взвизгнула от восторга. — Великолепно! Начинайте! И, Катакури, не сдерживайся. Если размажешь её по полу — я даже больше уважать тебя стану! Катакури молча кивнул. Пол под ними начал подниматься — сцена из жевательного бетона и крошки. Витоника шагнула вперёд, легко, на каблуках — как будто не на бой, а на бал. Катакури напряг мышцы. Его тень выросла на фоне прожектора, а пальцы сжались. — Не пытайся победить, — произнёс он тихо, — просто останься живой. Катакури стоял, как скала. Высокий — выше пяти метров, широкоплечий, с мощными руками и трезубцем, будто вырезанным из самой боли. Он не делал резких движений. Он просто ждал. Хищник, уверенный, что мышь всё равно побежит. Витоника шагнула первой. Она не нападала. Сначала — просто двигалась по кругу, давая каблукам цокать по марципановому полу. Волосы, уложенные в мягкую волну, подпрыгивали с каждым шагом. Она держалась грациозно, будто танцевала на стекле. Катакури рванулся неожиданно — и вся арена задрожала. Трезубец со свистом пронёсся в воздухе. Витоника ушла вбок, изогнувшись змеёй, и почти не задела ногой пола. Клинок выскользнул из каблука полностью. Узкий, гибкий, он был словно продолжением её тела. Она ударила — легко, точно — в бок. Удар не прошёл. Тело Катакури будто сгустилось, а меч просто прошёл сквозь вязкую, тёмную массу. — Удивлена? — раздался его голос. — Это была твоя ошибка. И он ударил. Трезубец опустился сверху, со всей силой. Воздух хлопнул. Витоника скользнула вбок, зацепила ногой край сцены, оттолкнулась, перекатилась, порвала юбку до бедра. Кожа на плече вспорота — кровь. Первая. Катакури смотрел без эмоций. — Тебя уже нет, — произнёс он. — Просто пока ещё не заметила. Но Витоника не отошла. Она не дрожала. Она — улыбнулась. — Если бы ты был прав, Катакури, — сказала она, — ты бы не продолжал смотреть на меня, пытаясь угадать, где я появлюсь. И в следующее мгновение — взрыв скорости. Она бросилась вперёд, пригнулась под ударом, развернулась, как хлыст, и полоснула лезвием по колену. Потом — по запястью. Катакури отступил на шаг, и тогда она — прыгнула на него. Обеими ногами, как лезвиями, она ударила по его плечу. Он отбросил её, как перо, — и она перекатилась, растрепав волосы, но уже стояла. Они дышали тяжело. Сахар в воздухе начал плавиться от напряжения. — Я тебя вижу, — выдохнул Катакури. — Ты не солгала. Ты не просто кукла. И впервые — он ударил всерьёз. Воздух сгустился. Он начал использовать хаки наблюдения. Тут Витоника почувствовала: всё. Игра окончена. Он будет знать каждый её шаг за секунду до того, как она его сделает. — Играем всерьёз? — прошептала она. — Тогда, извини. И она закрыла глаза. Бой теперь стал чистой интуицией. Не разум. Не зрение. Только пульс, дыхание, запах крови и сахарной ваты. Словно зверь, она кружила, скользила, изнывала под каждым его ударом — но не падала. Витоника не могла победить его в силе. Но в хитрости, в гибкости, в умении быть невидимой даже на сцене — она была безупречна. Катакури сменил темп. Он больше не пытался напугать. Теперь он уничтожал. Трезубец раз за разом рассекал воздух, с силой, от которой стены сцены покрывались трещинами. Каждый удар — как взрыв. Каждое движение — как удар молота. Он почти не шевелился — и всё же в каждом шаге чувствовалась столетняя дисциплина, закалённая тысячами боёв. А Витоника танцевала. Платье давно было разорвано — по колену, по боку. Каблуки царапали сахарный мрамор. Кровь стекала по боку, алая, но она всё ещё двигалась. Как будто именно боль оживляла её. Как будто боль — это всё, что ей напоминало, что она живая. Внезапно Катакури исчез — и появился перед ней. Она не успела. Не до конца. Трезубец скользнул вдоль её тела, впился в рёбра. Остриё вспороло кожу, кровь хлынула на бок. Она выдохнула, сжалась, но не упала. В тот же миг — она изогнулась, будто хлыст. Тело — в дуге. Нога — в воздухе. Вспышка. Её лезвие, тонкое и скрытое в каблуке, взрезало по щеке Катакури. Нет — не по щеке. По его меху. Резкий звук, как от рвущегося полотна. И внезапно — тишина. Мех распался. Ткань свисла с его лица. И весь зал, замерев, увидел — то, что никто из подчинённых не осмеливался даже представить. Катакури стоял перед ней — с голым лицом, с чудовищной пастью, с длинными, неровными клыками, выдававшими его нечеловеческую природу. В его глазах — ярость и одобрение. Он не двинулся. Он смотрел на неё — в упор. Витоника держалась за бок, в крови, но не отступала. Дышала тяжело. Она не смеялась. Не издевалась. Просто смотрела. Честно. — Вот ты какой, — прошептала она. Катакури молчал. Он убрал трезубец. Медленно, как будто признавал поражение. Или — признавал, что этот бой был окончен, когда она увидела его настоящим. Биг Мам хлопала в ладоши, смеясь, как ребёнок, у которого отобрали игрушку, а потом подарили новую. — Ахахахаха! Вот это да! Вивьен, детка, ты сделала мой день! Вступай. С этого дня — ты под моим флагом! Хотя голос её звучал почти разочарованно — словно сладость была съедена слишком быстро. Катакури не спорил. Он стоял с опущенным трезубцем. Он сказал тихо, не глядя на зал: — Ты могла перерезать мне горло в тот момент. Почему не сделала? Витоника улыбнулась криво, проводя пальцем по губам, испачканным собственной кровью: — Потому что это был не мой бой. Я не пришла убивать тебя, Катакури. Я пришла показать, что вижу. Он медленно кивнул. И — исчез в тени сцены.