Часть 19: Дальняя точка

Дисклеймер: Автор осуждает межнациональную рознь. Глава 19: Дальняя точка 1 апреля 2020 г., СНТ «XXX», 08:00. Дядя Андрей Я лежал на балконе второго этажа, подстелив под себя кучу старых пледов. Под локтем мешок с песком, под щекой — приклад «Тигра». Карабин был мой, ещё с начала нулевых, но за эти годы я его переродил: ствол новый, ложе от СВД, прицел ПСО-1М2, сошка, даже газовый регулятор подогнал под патрон 7,62×54R. Получилось что-то среднее между «Тигром» и «Драгуновкой». Бьёт на семьсот уверенно, дальше — если Бог даст. Рядом, прижавшись к перилам, сидел Вова — один из тех пацанов которых привел Славк. В руках — старая ТОЗ-8, повидавшая многое но вполне уверенная, с деревянным прикладом, потемневшим от рук. Прицел простейшая оптика установленная на кольца, но парень хорош, на удивление метко стреляет. Утро было холодное, роса на траве, дымок от печек в товариществе. Внизу, у ворот — сторож дядя Коля и его сын Серёга. Оба с ружьями: у отца — двудулка, у сына — турецкая помпа. Стоят, курят, поглядывают по сторонам. Пока тихо. Вова опять поёрзал, прижался щекой к прикладу своей мелкашки. – Дядь Андр, а если их много пойдёт? Толпой, как в кино? Тысяча-две? Я не отрывался от прицела, медленно вёл стволом по дороге. – Если толпой — не стреляем в кучу. Выбираем тех, кто ближе к воротам. Первый выстрел — мой, по переднему. Он падает — остальные спотыкаются, замедляются. Потом ты — по коленям следующему. Главное — не дать им разбежаться и добежать до забора. Забор у нас старый, но три секунды продержит. За три секунды мы успеем ещё по разу выстрелить. А там уже Коля с Серёгой из дробовиков в упор встретят. А потом помрем ибо такого колличества зомби перебить нам патронов точно не хватит. Да и врятли их мы здесь столько найдем Вова кивнул, но я чувствовал — не до конца верит. – А если мародёры? С автоматами? На машинах? – Если на машинах — сразу по колёсам и по мотору. Двигатель убьёшь — машина встанет. Дальше — по кабинам. Стекло бронированное только у военных, а у гражданских — обычное. Три-четыре пули — и водитель уже не рулит. Если пешие — то же самое: первый выстрел — командир, кто орёт и машет руками. Остальные без головы сразу теряются. – А если их больше нас? Я наконец оторвался от прицела, посмотрел на него прямо. – Вов, я в девяносто пятом под Гудермесом с отделением в двенадцать человек держал высоту против двух сотен бородатых. Патронов было по два рожка на брата. Мы их положили, потому что они лезли толпой, а мы били по одному. Главное — не паниковать и не тратить патроны в воздух. Каждый выстрел — это чья-то жизнь. Твоя или их. Вова проглотил, кивнул серьёзнее. – А если… если свои предадут? Из наших? Я усмехнулся криво. – Тогда я сам первого пристрелю. И ты тоже. Договорённость простая: кто предаёт — тот уже не наш. Я двадцать лет в ментовке отработал, Вова. Видел, как люди за пачку сигарет друг друга сдавали. В такие времена проверяется, кто человек, а кто — просто мясо с языком. Он молчал, переваривал.Я снова прильнул к прицелу. – Пока тихо. Но день длинный. Смотри внимательно. И помни: если я скажу «огонь» — стреляешь без вопросов. Понял? – Понял, дядь Андр. – Молодец. Дорога была пустая. Пока. Только ветер шевелил ветки да где-то далеко каркнула ворона. Я поправил сошку, выдохнул. День только начинался. 1 апреля 2020 г., Подмосковье, трасса М2, 09:15. Юсиф Мерзоев Хантер прыгал по разбитому асфальту, как конь на родео. Я сидел за рулём, в форме капитана полиции — погоны с рынка, но сшиты аккуратно, не подкопаешься. На груди — жилет кевларовый, трофейный, с надписью «ПОЛИЦИЯ» жирными буквами. Рядом Нарим — С калашом на коленях, глаза красные от бессонницы, но улыбка до ушей. Сзади Арслан и Мухаммед — оба с пистолетами макарова, магазины набиты под завязку. Мир и мы поменялись по воле Аллаха. Первый день — когда по телевизору ещё врали про «беспорядки», дядя Гасан собрал нас в кафе Пятьдесят человек, все свои. Сказал коротко: — Режим кончился. Полиция разбежалась. Кто первый возьмёт — тот и хозяин. И мы взяли. Два участка в Подольске — один на Кирова, второй на Революционном. Людей почти не было — кто на выездах, кто просто сбежал. Мы вошли спокойно: кто с автоматами, кто с битами. Забрали всё: АК, пистолеты, броню, рации, даже ключи от машин. Двое ментов пытались сопротивляться — Нарим и Арслан решили вопрос быстро. Трупы в подвал, кровь отмыли. Теперь у нас три «Хантера», два «УАЗа» и куча полицейских легковушек и самое главное «Тигр» бронированный, который дядя Гасан лично пригнал. На второй день — овощебаза на Симферопольском. Там уже было проще: охрана разбежалась, склады полные. Картошка, морковь, лук, яблоки — всё наше. Плюс склад с алкоголем и сигаретами. Дядя Гасан сказал: — Теперь мы — власть. Кто с нами — живёт. Кто против — корм для собак. И вот мы едем. Форма полицейская, мигалки включены, на борту — «ДПС». Люди видят — верят. Останавливаемся у дачных посёлков, у сёл. Выходим, представляемся: — Постановление правительства. В связи с беспорядками всё оружие сдавать в полицию. Для вашей же безопасности. Кто сопротивляется — бьём. Кто прячет — находим и бьём сильнее. Девчонки молодые — забираем «на содержание». Старики — если не нужны, оставляем. Еда, машины, топливо — всё наше. Сегодня уже четвёртый посёлок. На этот раз СНТ «Рассвет». Хантер трясло так, что зубы стучали. Асфальт кончился ещё три километра назад, теперь под колёсами — разбитая дорога засыпаная гравием, ямы, колдобины, корни. Машина прыгала, как бешеная коза. – Бля буду, Гасан нас специально сюда послал, чтоб мы тут яйца отбили! – орал Нарим с пассажирского, держась за потолок. – Кому тут оружие сдавать? Белкам?! Арслан сзади матерился на родном, Мухаммед просто сплюнул в окно. – Топлива сожгли полбака, – буркнул я, вцепившись в руль. – А тут даже собаки бродячей нет. Деревня для пенсионеров, и та пустая. – Давай назад, Юс, – сказал Мухаммед. – Зря катим. – Нет, – отрезал я. – Дядя Гасан сказал: каждый посёлок проверить. Вдруг там склад или схрон. Потом скажет, что мы лентяи. Ещё пять минут ада, и наконец показался шлагбаум. Кривая табличка «СНТ «XXX»». У ворот — два мужика. Один постарше, с двустволкой, второй молодой, с помпой. Стоят, курят, смотрят на нас спокойно. Я выключил мигалку, вылез, улыбнулся широко. – Добрый день, товарищи! Полиция, капитан Мерзоев. Постановление правительства: всё огнестрельное оружие сдать для учёта. В связи с беспорядками. Старик прищурился, не спеша тушил окурок о шлагбаум. – Какое ещё постановление? – спросил он спокойно. – Телевизор не работает, радио молчит. Вы первые, кого мы за два дня видим. Второй рядом передёрнул затвор помпы — тихо, но слышно. Я улыбнулся ещё шире. – Не волнуйтесь, дедушка. Мы за вашу безопасность. Оружие сдадите — получите квитанцию. Потом вернём, когда порядок наведут. Старик посмотрел на меня долго. Потом на Хантер, на форму, на автоматы. – А если не сдадим? Улыбка моя стала жёстче. – Тогда придётся изъять принудительно. Не хочется портить отношения с местными. Нарим уже вышел, автомат на изготовку. Арслан и Мухаммед тоже. Старик вздохнул. Как-будто от какого-то шайтана услышал информацию – Ребят, – сказал он громко, не нам, а куда-то вверх, – кажется, гости. И тут — выстрел. Громкий, чёткий, с балкона второго этажа соседнего дома. Пуля вошла Нариму в шею, между бронежилетом и каской. Кровь брызнула фонтаном. Он схватился за горло, захрипел, упал на колени. Я почувствовал удар в колено — будто кувалдой. Нога подкосилась, мир поплыл. Боль такая, что в глазах потемнело. – Ложись! – заорал Арслан, падая за машину. 1 апреля 2020 г., СНТ «XXX», 9:15. Дядя Андрей Я лежал на балконе, прицел «Тигра» медленно скользил по дороге. И тут показался он.Полицейский «Хантер». Мигалки горят, на борту «ДПС», остановился у ворот. Четверо вышли. Я прищурился. Форма новая, но сидит криво. Погоны блестят, будто вчера с рынка. Все четверо — кавказцы, лица одинаковые, глаза бегают. Один в капитанских погонах, но держит себя как базарный барыга. Второй автомат держит, как только что из рук вынул — палец на спуске, ствол вниз. Третий и четвёртый — тоже, оружие трофейное, явно не их. Я сразу понял: не полиция. – Вова, – шепнул я, не отрываясь от прицела. – Ряженые. Бандиты в ментовской форме. – Точно? – выдохнул Вова. – Точнее не бывает. Готовься. В рацию: – Коля, Серёга. Гости. Не наши. Огонь по моей команде. Внизу «капитан» уже начал разводить руки, улыбаться, что-то говорить. Я выдохнул. Первый выстрел — мой. Пуля вошла второму точно в горло, чуть выше бронежилета. Кровь фонтаном. Он схватился за шею, упал на колени. В ту же секунду — хлопок ТОЗ-8. Вова попал «капитану» в колено. Нога подкосилась, он рухнул с криком. Дальше — как по нотам. Третий вскинул автомат — но Коля с Серёгой у ворот уже ждали. Двустволка и помпа рявкнули одновременно. Дробь снесла ему грудь и голову. Четвёртый попытался залезть обратно в Хантер — Вова второй выстрел, в спину. Тот осел на порог. Тишина. Только крик «капитана» разносился по посёлку — он катался по земле, держась за разбитое колено. Я отложил Карабин. И сказал по рации. Если востанут в голову добейте. Капитана не трогать! – Вова, чисто. Молодец. Мы спустились вниз. Услышали два выстрела. Коля и Серёга уже у машины. Трое — трупы. «Капитан» живой, но без сознания от боли. – Ряженые, – сплюнул Коля. – Форма новая, а лица… не наши. – Обыскать. Всё ценное — в схрон. Машину — к складу. А этого, – кивнул на «капитана», – ко мне в домик. Привяжем. Поговорим, когда очнётся. 1 апреля 2020 г., СНТ «Рассвет», подвал дома № 27, 11:40. Юсиф Мерзоев Голова гудела, как после трёх дней без сна. Глаза открыл — темно, только лампочка голая на проводе качается. Руки за спиной, но не холодно — что-то мягкое, меховое. Наручники, но обшитые мехом, чтоб не тёрли. Дополнительно синяя изолента — толстым слоем, к спинке стула. Ноги тоже к ножкам стула примотаны. Штанов нет — только трусы и носки. На раненом колене жгут, туго, но кровь не идёт. Кто-то обработал рану — йодом воняет, и бинт чистый. Передо мной — мужик лет пятидесяти пяти. Седой, коротко стриженый, в свитере тёплом, на груди — старый шеврон ВДВ. Сидит на табурете, курит «Мальборо» голд, смотрит спокойно, без злобы. – Проснулся? – спрашивает тихо, дружелюбно даже. – Болит сильно? Я пытаюсь дёрнуться — изолента держит крепко. Горло сухое. – Воды… – хриплю. Он встаёт, берёт с полки пластиковую бутылку, отвинчивает крышку, подносит к губам. Пью жадно. – Спасибо, – вытираю рот подбородком. – Я капитан Мерзоев, полиция. Вы кто? Почему я связан? Мужик улыбается уголком рта, садится обратно. – Андрей я. Дядя Андрей, можно просто. А ты, Юсиф, не капитан. Я в ментовке двадцать лет отработал, капитанов насмотрелся. Форма на тебе новая, но сидит криво, а глаза — не ментовские. И акцент южный. Так что давай по-честному, пока я добрый. Он затягивается, выпускает дым в потолок. – Кто вы? Откуда машина? Зачем оружие у людей отбираете? Я собираюсь с мыслями. Голова кружится, но надо держать линию. – Я сотрудник полиции, – повторяю твёрже. – Постановление правительства № 112 от 31 марта, пункт 4. Изъятие огнестрельного оружия у населения в связи с введением чрезвычайного положения. Вы нарушили закон, напав на сотрудников при исполнении. Андрей смотрит секунду, потом тихо смеётся. – Постановление 112… – качает головой. – Сынок, я вчера с Москвой по рации говорил. Никакого постановления нет. И чрезвычайного положения тоже. Всё, что есть — это вы, ряженые, в ментовской форме, с автоматами, которые из участков спёрли. Он наклоняется ближе, глаза холодные. – У меня в посёлке старики, дети, женщины. Вы пришли их разоружать. А потом что? Грабить? Девок забирать? Я таких, как ты, в девяносто пятом в Чечне видел. Только тогда они в другой форме были. Я молчу. Сердце колотится. – Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому, – говорит он спокойно. – У меня времени много. И инструментов в сарае хватает. Выбирай. Он встаёт, кладёт сигарету в пепельницу, идёт к двери. – Пять минут думай. Потом вернусь. И начнём по-настоящему. Дверь закрывается. Щёлк — замок. Дверь закрылась. Тишина. Я дёргался, как рыба на крючке. Наручники меховые, но всё равно врезались в кожу. Нога горела, жгут давил. В голове крутилось одно: «Конец. От какого-то кефира с балкона помру. От русского деда в свитере. Позор». Матюкался про себя на всех языках, какие знал. «Аллах, за что? Я ж почти королём стал… а тут… кефир… сука…» Дверь открылась. Андрей вернулся. В одной руке — пачка соли «Экстра», в другой — старый кухонный нож с деревянной ручкой. Я замер. – Ну что, капитан Мерзоев? – спросил он спокойно, как будто чай предлагал. – Продолжаем про постановление 112? – Я полицейский, – выдавил я, голос дрожал. – Отпустите… всё объясню… Андрей рассмеялся тихо, по-доброму. – Да-да, я тоже, когда «Дядю Стёпу» смотрел, хотел полицейским стать. В форме, с жезлом. А потом вырос. Он подошёл ближе, присел на корточки. Ножом аккуратно поддел бинт на моей ноге. – Не дёргайся, Юсиф. Сейчас проверим, насколько ты настоящий капитан. Резкий рывок — бинт слетел. Рана открытая, мясо розовое, кровь сразу потекла. Я завыл. Андрей открыл пачку соли, медленно, как в замедленной съёмке. – Знаешь, – сказал он, – в Чечне один такой же «капитан» мне рассказывал, что он из ФСБ. Я ему тогда соли в рану насыпал. Он через минуту всё рассказал. И про склад, и про командира, и всю свою биографию. Он наклонил пачку. Соль посыпалась прямо в рану. Боль — как раскалённый прут в ноге. Я заорал так, что стены задрожали. Всё тело выгнулось, стул заскрипел, наручники врезались до кости. – А-а-а-а, сука! Хватит! Я всё скажу! Андрей остановился, отряхнул остатки соли с пальцев. – Уже лучше, – сказал он спокойно. – Продолжай. С самого начала. Кто вы, сколько вас, где база, кто главный. И без вранья. Соли ещё много. Я дышал ртом, как собака, слёзы и сопли текли по лицу. Соль жгла так, что казалось, нога уже не моя. – Мы… мы из Подольска… просто патруль… – выдавил я, пытаясь выиграть время. – Нас послали… проверить посёлки… оружие изъять… Андрей кивнул, будто поверил. Спокойно достал из кармана резиновые перчатки — медицинские, синие, новые. Натянул их медленно, с хрустом. – Патруль, значит, – сказал он, как будто разговаривал о погоде. – А почему все четверо — азербайджанцы? Почему форма сшита на коленке? Почему на Хантере номера от другого региона? Я открыл рот, чтобы соврать дальше, но он уже присел, взял мою ногу за лодыжку и без предупреждения всунул указательный палец в раневой канал. Боль взорвалась белым светом. Я заорал так, что голос сорвался. Палец крутил внутри, цепляя мясо, кость, нервы. – А-а-а-а-а! Вытащи! Бля-я-я-я! Он покрутил ещё секунду и вынул палец — в перчатке кровь и гной. – Пиздежа не потерплю, Юсиф, – сказал он спокойно, снимая перчатку и вытирая её о мои трусы. – Ещё раз соврёшь — следующий палец будет толще. И без перчатки. Я задыхался, слёзы текли ручьём. – Не вру… клянусь… всё скажу… только не надо… Он встал, скрестил руки. – Тогда по новой. Имя, кто главный, сколько вас, где база, откуда оружие, что делали эти два дня. Всё. Быстро. Пока я добрый. Я смотрел на него снизу вверх, слёзы жгли глаза, нога пульсировала, как живое сердце. Ненависть кипела внутри, чёрная, густая, как нефть. – Ладно… – прохрипел я, сплёвывая кровь. – Слушай, русская свинья… Андрей поднял бровь, но не прервал. Только нож в руке крутанул лениво. – Нас пятьдесят человек. Все азербайджанцы. Гасан Алиев — главный, дядя мой. Два участка в Подольске взяли, всё оружие оттуда. Форму тоже. «Тигр» бронированный — его личный подарок. Овощебаза на Симферопольском — склад и база. Там всё: еда, водка, сигареты. Деньги, золото — всё туда. Я говорил сквозь зубы, каждое слово — как плевок. – Людей грабим. Стариков бьём, девок забираем. Русских особенно. Вы — свиньи неверные. Вы нас все годы угнетали своей властью сраной. Освободились так и продолжаете.Но теперь все по другому. Всё ваше теперь наше. Мир кончился, а вы, русаки, всё ещё думаете, что хозяева. Аллах видит, кто прав. Андрей молчал, только смотрел. Холодно, без злобы. – Продолжай, – сказал он спокойно. Я сплюнул ему под ноги кровавую слюну. – Всё сказал. Теперь убивай, русская мразь. Андрей долго молчал, глядя на меня сверху вниз. Потом тихо спросил: – Верующий, Юсиф? Я сплюнул кровь и ухмыльнулся сквозь боль: – Конечно. Аллах акбар, свинья. Я за веру умру, а ты сгоришь в аду. Он кивнул, будто услышал то, что и ожидал. – Хорошо, – сказал спокойно. – Тогда послушай, что в Коране написано. Он взял нож со стола, подошёл ближе. – Моджахед без ушей не станет шахидом. Потому что через уши мусульманин принимает Святое учение. И по Корану Аллах тянет праведников за уши на небо. Помнишь суру «Аль-Фуркан»? Я замер. Глаза расширились. – Ты… ты что… не смей… Он присел, нож блеснул. – Не сметь? А как ты посмел пойти против брата своего. Наш народ всегда жил с вашим вместе. Мы вместе с немцами воевали. Мы помогали вам, сторили заводы больницы школы. Помогали вам Сколько не целуй свинью везде жопа. Так и вы. Устроили "Черный январь", сколько долгов вашей стране прощаем досихпор. И прочие моменты, а вы так. В самый страшный периуд. Ты уже не мусульманин, Юсиф. Ты — шайтан. Первый надрез — левое ухо. Боль ослепительная. Я заорал, дёрнулся — стул завалился набок, я упал лицом в пыльный пол. Второе ухо — он отрезал аккуратно, как мясник. Кровь хлестала по щекам, горячая, липкая. Он присел рядом, насыпал соль прямо в раны — щедро, медленно. – Чтоб не болело сильно, – сказал он почти ласково. Я рыдал. Не кричал — рыдал. Как ребёнок. Как женщина. Как всё, что я ненавидел. Уши горели огнём. Мир сузился до боли и соли. – Теперь ты точно не шахид, – услышал я его голос сверху. – И на небо тебя никто за уши не потянет. Я лежал на боку, привязанный к стулу, кровь текла на бетон, и впервые в жизни понял: это конец. Настоящий. 1 апреля 2020 г., Старое Симферопольское шоссе, вечер. Юсиф Мерзоев Сознание возвращалось рывками, как плохой фильм. Холодный ветер бил в лицо. Голова висела вниз, плечи вывернуты, руки за спиной — верёвки врезались до кости. Я висел. Не на стуле — выше. Метра два над землёй. Дорожный знак. Старый, ржавый, «Подольск 15 км». Я понял, где я — Симферопольское шоссе, участок, где раньше ГИБДД стояла. Теперь пусто, только ветер и трупы на обочине. Рядом — мои. Нарим, Арслан, Мухаммед. Подвешены на тех же знаках, как висельники. Головы свешены, шеи вытянуты,. Мёртвые. Я попытался крикнуть — рот забит. Кляп резиновый, с дырками, как из секс-шопа. Вкуса крови и резины. Дышать тяжело. На шее что-то тяжёлое. Табличка. Фанерка на верёвке. Я скосил глаза — надпись маркером, крупно: «Я — Юсиф Мерзоев, Претворялся полицейским. Грабил, насиловал, убивал. По делам моим — казнён.» Ниже к ногам ещё одна : «Остальным — наука.» Ветер качал меня медленно, как маятник. Табличка билась о грудь, цепь на шее холодила кожу. Кровь из ушей уже засохла коркой, нога онемела, но боль всё равно пульсировала, будто напоминала: ты ещё жив.Дальняя точка»… Так мы называли это место, когда ездили на овощебазу.