"Эпидемия... любви"

В конце концов терпение иссякает и у меня. Я расстилаю на столе огромный календарь, усыпанный цветными стикерами, как генерал перед решающей операцией. — Нам нужен график! — объявляю я решительно. — Я уже не знаю, кто где когда должен быть! Хочу точно знать, когда я могу просто побыть одна, а когда... Лиджон проходит мимо с подносом грязной посуды, бросает насмешливый взгляд: — О, смотрите — три психа пытаются систематизировать хаос. Может, сразу купите доску для сеансов у группового терапевта? Сэкономите время. Мингю тут же хватает розовый маркер и с азартом рисует огромное сердечко на 14-м числе: — Это день, когда мы идём на концерт моей группы! Ты обязана ночевать у нас после, потому что я буду... эээ... эмоционально истощён! Лиджон фыркает, ставя поднос в раковину: — Эмоционально истощён? Да ты после двух коктейлей уже спишь как младенец. Правда, младенец, который храпит, как старый трактор на холостом ходу. Донмин молча вынимает маркер из руки Мингю и вычерчивает на календаре строгие, прямые линии: — Понедельник, среда, пятница — твоя квартира. Мы приходим с 19:00 до 22:00. Точно. Без ночёвок. Это разумно. — Скукотища! — кричит Мингю, но тут же лепит оранжевый стикер на ближайшую субботу, — А вот тут — марафон фильмов у нас! С ночёвкой! Или даже с двумя! Неограниченное веселье! Лиджон качает головой, начиная мыть тарелки: — О боже, они планируют свои вторжения. Как благородно. Прямо как римские легионы... или те ребята из моей прошлой тусовки, которые тоже любили "планирование". Я добавляю своё железное правило, тыча пальцем в воскресенье: — Воскресенье — святое. Только моё. Даже звонки — только в экстренных случаях. Точка. Донмин поднимает вопросительно бровь: — Что именно считается экстренным случаем? Требуется определение. — Если Мингю снова попытается поджечь кухню, пытаясь приготовить тост, — немедленно отвечаю я. — Или если Донмин начнёт так скучать без тебя, что будет ходить кругами по квартире и вздыхать, как паровоз, — парирует Мингю, строя Донмину рожицу. Лиджон ставит перед нами три дымящиеся чашки кофе: — Вот вам кофе. Чиа — нормальный, как ты любишь. Донмин — без кофеина, чтобы не перевозбуждался от собственной организованности. Мингю — с шестью ложками сахара, может, хоть мозги немного взбодрятся и перестанут нести чушь. Мы спорим ещё целый час, переклеивая стикеры, вычеркивая и добавляя условия. В итоге на свет появляется документ под громким названием: "Официальный график сосуществования (Версия 1.0, Подлежит немедленному пересмотру)". В нем черным по белому (и розовому, и оранжевому) прописано: понедельник, среда, пятница — их визиты ко мне строго с семи до десяти вечера, причем Донмину отдельным пунктом вписано: без подарков, стоимостью превышающих мою месячную зарплату. Вторник и четверг — священные вечера моего одиночества, но разрешены сообщения (с жестким лимитом: не больше десяти от Мингю в час, иначе блокировка). Суббота — их территория, марафоны фильмов с обязательным совместным завтраком, даже если Донмин в командировке — тогда через Zoom. Воскресенье — только я, Хванун и пирожные Лиджон. Чрезвычайное происшествие (ЧП) определяется как: кровь, огонь или конец света в миниатюре. Лиджон берет листок, читает его с каменным лицом и медленно, саркастично хлопает: — Браво! Теперь у вас есть письменное, цветное подтверждение, что вы все трое остро нуждаетесь в профессиональной помощи психиатра. Рамки — уже диагноз. Мингю, не обращая внимания, добавляет последний штрих — ярко-зеленый стикер с размашистой надписью "СПОНТАННЫЕ ДНИ!" на случай "если вдруг нестерпимо захочется нарушить все правила сразу". Донмин, к всеобщему удивлению, лишь вздыхает и... кивает. Но в нашем сумасшедшем доме мы, похоже, не единственные пациенты. Эпидемия, должно быть, воздушно-капельная... В понедельник Хванун заходит ко мне в комнату с видом человека, несущего не плитку шоколада, а бомбу с часовым механизмом. — Эм... Чиа... Не хочешь... э... шоколадку? — он протягивает упаковку моего любимого "Lotte Premium Ghana", но держит ее так осторожно, словно она вот-вот сдетонирует. Я медленно поднимаю бровь, откладывая книгу: — Хванун. Что ты натворил? Говори сразу. — Ничего страшного! — он слишком бодро отвечает, потом сдувается и тяжело вздыхает. — Ладно. Я хочу пригласить Лиджон на ужин. Романтический. Но она либо ржет мне в лицо, либо хватается за ближайший тяжелый предмет, грозясь придушить, как только я заикаюсь об этом. Я чуть не подавилась кусочком шоколада: — Ты и Лиджон? Серьёзно? Тебе жить надоело? Это же самоубийство! — Да! Нет! Не понимаешь! — он багровеет. — Мы же живём вместе уже несколько месяцев! И она... ну... она печёт мне эти свои убийственные пирожные, когда у меня депрессия после неудачных репетиций. И орет как резаная, если я забываю поесть. И выбивает дверь, если я долго в душе... И... — Боже правый, вы как старые, сварливые супруги, — бормочу я, но в голове уже щелкают шестеренки плана. Сопротивление бесполезно. Мы выбираем нашу кухню для действа – приглашение в ресторан точно насторожит Лиджон сильнее запаха гари от Мингю. Хванун с риском для жизни крадет рецепт из ее засекреченного блокнота – ее фирменный вишневый пирог. Мои сомнения в его кулинарных талантах он героически игнорирует. Музыку мы дружно ищем в ее плейлистах на телефоне (который он "одолжил"), и конечно, в самый разгар обсуждения нас застукивают Мингю с Донмином, вернувшиеся раньше. В результате я едва успеваю удалять из списка тяжёлый рок, потому что Мингю явно хочет пошалить. Когда дело доходит до украшения кухни, Донмин молча исчезает и возвращается с коробкой мягких гирлянд. Потому что все знают: Лиджон никогда не разрешит зажигать на ее кухне открытый огонь. Даже декоративные свечи. "Вы все безрукие пироманы!" – ее обычный вердикт перед изгнанием. Самая большая проблема – сама Лиджон. Как скрыть от нее все приготовления, если она тут вертится чаще нас всех вместе взятых? Но каким-то чудом... все удается. Видимо, Вселенная тоже болеет за эту пару. И вот настал час Х. Я, Мингю и Донмин (куда от них денешься?) заперлись в моей комнате, прильнув ухом к щели двери, ведущей на кухню. Слышится ключ в замке, шаги. Лиджон раздражённо бурчит: — Хванун~а! Почему на кухне темно? Ты опять сломал выключатель, дурак? Хванун, явно борясь с паникой, выдавливает из себя: — Эм... нет? Это... типа... сюрприз? Включай... Раздается щелчок. Зажигаются сотни огоньков гирлянд. Лиджон молчит. Слишком долго. Страшно долго. Мингю шепчет, прижимаясь ко мне: — Она его прикончила? Мне звонить в полицию? Или сразу в морг? И вдруг... тишину разрывает голос Лиджон, звучащий непривычно тихо, почти сдавленно: — Ты... испёк мой вишнёвый пирог. Хванун отвечает ещё тише, слышно, как он глотает комок в горле: — Да. Ну... я... попытался. Он немного... э... получился угловатый. Квадратный, если точнее. Пауза. Густая, как вата. И потом — тихий, но отчетливый звук поцелуя. Мингю аж подпрыгивает на месте: — Она его поцеловала?! Серьезно?! Донмин мгновенно зажимает ему рот ладонью, но слишком поздно – восклицание прозвучало. Дверь кухни с треском распахивается. Мы уже почти на пороге (было тихо, пришлось передислоцироваться), изображаем вроде как "просто проходили мимо". Лиджон стоит в дверях, держа в руках тот самый квадратный пирог. На ее щеках – невиданный румянец. — Трое идиотов, — говорит она своим обычным тоном, но без привычной злости. — Идите ешьте эту... квадратную радость. А то этот болван, пока колдовал, испортил половину вишен. Но она не отпускает руку Хвануна, крепко сжимая его пальцы. И не прячет улыбки. Мингю не выдерживает и вопит: — Ура! Любовь победила! — и едва не опрокидывает пирог в порыве восторга. Донмин, кажется, качает головой, но молча направляется к чайнику делать горячий шоколад. Я смотрю на сияющего Хвануна и вздыхаю, растроганная до глубины души: — Ты уже такой взрослый, братик... Прямо не верится. В нашем сумасшедшем доме явно что-то не так с вентиляцией. Или с водопроводом. Потому что теперь это официально эпидемия. Любовная. На следующее утро Лиджон появляется на кухне первой. Без привычного утреннего сарказма. Без ворчания на невымытую кружку. Она просто... улыбается, наливая кофе. Мингю, только что ввалившийся, хватается за сердце с драматическим стоном: — Кошмар! Кто ты и что сделал с нашей любимой стервой?! Верни ее немедленно! Донмин бьет его свернутой салфеткой по затылку, но и сам не может скрыть легкого шока, когда Лиджон молча подвигает первую чашку кофе... Хвануну. И даже... насыпает туда ложку сахара. Без комментариев. Хванун сидит, красный, как вишни в его вчерашнем пироге, но его глаза сияют чистой, безумной победой. После института Мингю в порыве вдохновения рисует им открытку: огромными буквами "Поздравляем с помолвкой!!!" в обрамлении сердечек и... почему-то стилизованного изображения Лиджон с бейсбольной битой (видимо, как символ их отношений). Донмин тем временем сидит рядом со мной на диване, листая каталог дорогой посуды на планшете. — На всякий случай, — поясняет он, заметив мой взгляд. — Если они решат выяснять отношения традиционным для нее способом и разобьют все в порыве страсти. Лучше быть готовым. А я позже нахожу Лиджон... за швейной машинкой. В моей комнате-мастерской. Зрелище настолько сюрреалистичное, что пугает больше любых ужастиков Мингю. — Лидж... Ты уверена, что тебе не нужен врач? Или экзорцист? — осторожно спрашиваю я, заглядывая в комнату. Она не глядя швыряет в меня катушкой с нитками: — Заткнись, дура. Это... подкладка. Для его дурацкой косухи. Он вечно ее рвет, оступаясь с бордюров как слепой котенок. И тут до меня доходит — она влюбилась. По-настоящему. И я немедленно иду искать Хвануна, чтобы в красках описать ему все виды расправы, которые его ждут, если он посмеет обидеть мою лучшую (и самую опасную) подругу. За ужином Хванун, окрыленный успехом, пытается накормить Лиджон кусочком мяса... с руки. И едва не теряет палец. — В следующий раз откушу по локоть, — спокойно констатирует Лиджон, пережевывая предложенное. Он отводит взгляд, смущенно хихикая, но продолжает подкладывать в ее тарелку лучшие, на его взгляд, кусочки. В конце концов гора еды не помещается и часть ее с грохотом съезжает на стол. Лиджон лишь тихонечко шипит, но... не взрывается. Мингю, наблюдая эту сцену, поднимает стакан с соком: — Предлагаю тост! За самых странных, безумных и... идеально подходящих друг другу пар на свете! — Его взгляд скользит по нам с Донмином, и я чувствую, как краснею. — Включая вот этих вот! Донмин... улыбается. Не сдержанно, а по-настоящему, широко и тепло. А потом Лиджон, отпив из своего стакана, ставит его со звоном и вдруг говорит, глядя прямо на нас: — Кстати, о странных парах... Когда вы трое наконец перестанете притворяться, что это ваш "временный эксперимент"? А? Долго еще будете ходить вокруг да около? Тишина повисает густая и неловкая. Мингю давится соком и заходится в кашле. Донмин застывает с вилкой, замершей на полпути ко рту. Я чувствую, как жар раскаленной лавы заливает мое лицо до самых кончиков ушей. Хванун хлопает ладонью по столу, заставляя тарелки подпрыгнуть: — Да! Вот! Наконец-то! Кто-то сказал это вслух! Ура! Я немедленно ретируюсь в ванную. Надолго. Очень надолго. Просто принять душ. Очень долгий душ. Да. Именно так. Позже ночью Лиджон и Хванун таинственно исчезают "проверить, как легла и держится новая подкладка на куртке". Мы с Донмином и Мингю переглядываемся. Никто не верит, но вслух никто не комментирует. Иногда лучше молчать. Мингю, когда мы втроем смотрим какой-то бесконечный боевик, неожиданно клонит голову мне на плечо и бормочет сквозь наступающий сон: — А давайте... все вместе... официально переедем... в нашу большую квартиру... Где всем места хватит... — И тут же засыпает, посапывая. Донмин аккуратно накрывает его пледом, поправляя сбившиеся волосы. Потом поворачивается ко мне, его взгляд мягкий и серьезный. Он целует меня в висок, его губы теплые. — Мы можем попробовать, — говорит он тихо, почти шепотом. — Если ты захочешь. Место есть. Остальное организуем. — Я... — голос предательски дрожит, — я подумаю. Обещаю. — Я почти готова сдаться, но этот шаг все еще кажется огромным. Я смотрю на этот безумный, шумный, наполненный до краев жизнью и хаосом дом, на этих невероятных людей вокруг меня, и понимаю — любовь, оказывается, действительно заразна. Но если это болезнь... то это самая прекрасная, самая яркая и самая желанная болезнь в моей жизни. И лечить ее я не хочу. Никогда.