Где мы свои (Знак принадлежности)

Я начала замечать странные, почти нереальные вещи, которые постепенно вплелись в ткань моей обыденности и стали новой реальностью. Оказалось, что фан-клубы — это не просто шутка или преувеличение. Я даже разобралась в их сложной, почти ритуальной иерархии. Взять, к примеру, "Альянс Красавчиков" — у них есть собственный мерч (футболки с ужасно стилизованными, местами карикатурными портретами), гимн (переделанная под гитарный перебор известная поп-песня с неумело изменённым, корявым текстом) и даже тайные ритуалы, о которых ходят легенды. Все наши парни, как по волшебству, оказались втянуты в эту орбиту — Сан, с его тихой, но магнетической харизмой, ещё куда ни шло, но когда Хванун орет на всю столовую, размахивая руками, что он "официальный представитель Альянса", у меня начинают нервно дергаться веки. Самое смешное и нелепое в этом — я сама тайком купила несколько фотографий Мингю и Донмина на их импровизированном стенде в холле. Тот снимок, где Донмин с невозмутимым видом погружен в книгу, а Мингю, как озорной чертенок, корчит смешную рожицу на заднем плане, теперь надежно спрятан у меня под матрасом. Признаваться в этой слабости я, конечно же, не собираюсь ни при каких обстоятельствах. В столовой, этом эпицентре институтской жизни, давно сложились четкие, хоть и негласные, зоны влияния, хотя Лиджон язвительно настаивает на более политкорректной формулировке «Клуб по интересам». Юно, например, с невозмутимостью дзен-мастера курирует "тихую зону" в дальнем углу — там, за высокими растениями, можно спокойно перекусить, не участвуя в ежедневном карнавале безумия. Его девушка Ая, тихая художница, украсила столы маленькими, колючими кактусами в глиняных горшочках ("Чтобы никто не кричал — колючки же, будут тише!"). Мингю, естественно, как солнце, царит в самом эпицентре веселья и шума — сегодня он снова устроил дикий конкурс на скорость поедания лапши, и теперь половина столовой, включая его самого, блестит пятнами соевого соуса. Донмин же, с его любовью к порядку, создал что-то вроде интеллектуального оазиса — туда студенты почтительно приносят сложные, нерешаемые задачи из учебников, а на следующий день находят элегантные решения, написанные аккуратным, безошибочным почерком на чистом листе бумаги. Миен, наша вечная тихоня с лучистыми глазами, незаметно для всех выросла в настоящую, тихую душу всего этого безумного микрокосма. Она мастерски подкладывает всем закладки с тщательно подобранными мотивирующими цитатами — у Мингю теперь в конспектах между сложными формулами красуется яркая бумажка: "Мечты важнее сна!", а у Хвануна на последней странице заброшенной тетради аккуратно выведено фиолетовой ручкой: "Ты сильнее, чем думаешь. Серьезно.". И что удивительнее всего — она и Сан стали теми невидимыми нитями, что незаметно сплетают всех воедино: ловко гасят назревающие конфликты мягким словом, помнят дни рождения всех и каждого (на прошлой неделе Лиса, к своему изумлению, нашла на своей парте идеальный кекс с малиновой прослойкой и одной свечкой — оказывается, Сан мельком видел дату в ее анкете), а в внезапный ливень вдруг "случайно" оказываются с целым арсеналом запасных зонтов. — Наконец-то кто-то адекватный в этой цирковой труппе, — цедит сквозь зубы Лиджон, отодвигая тарелку с супом, но я-то вижу краем глаза, как она быстрым движением подсовывает Сану, маленький контейнер со своей фирменной яблочно-коричной начинкой для пирогов. Это её фирменный, немного грубоватый способ сказать: "Ты свой, парень". Ая, которая поначалу скромно держалась в тени своего невозмутимого Юно, быстро раскрылась, как бутон под солнцем. Теперь она негласный, но всеми признанный "министр культуры" нашего сборища — ответственно выбирает кино для наших редких, но шумных совместных просмотров в кинозале (читай: фильмы без драк, взрывов и излишнего насилия, зато с обязательными глубокими дискуссиями после). В прошлый раз мы два часа жарко спорили о скрытой символике в каком-то непонятном артхаусном фильме про чаек, а Мингю так и не понял сюжета до конца, но очень старался участвовать, строя забавные предположения. Самое нелепое и до сих пор невероятное для меня — я неожиданно стала неофициальным лицом абсурдной кампании "Учёба — это сексуально". Вечная благодарность Мингю и его кричаще-ярким футболкам с моей стилизованной, слегка готичной фотографией (откуда он её вообще выкопал?!). Но что действительно поражает и греет душу — нас приняли. Полностью. Никто не шепчется ядовито за спиной, не подкладывает гадкие записки или старые бутерброды в сумку, не пишет злобные анонимные комменты в институтских пабликах. Тишина и уважение. Позже, из надежных источников (читай: от Лиджон, которая знает все), я узнала почему. Оказывается, Донмин в первую же неделю после нашего "официального" появления собрал в пустом кабинете всех ключевых «лидеров мнений» и спокойно, без малейшего повышения голоса, но с ледяной сталью в глазах, объяснил, что любой, кто посмеет хоть словом или взглядом меня задеть, автоматически потеряет право даже смотреть в его сторону. А Мингю... Мингю просто включил свой режим максимального обаяния и начал громко, при любой возможности, восхищаться мной при всех, раздавая комплименты как конфеты. Его искренние, немного театральные восторги, как оказалось, невероятно заразительны для окружающих. Но самое неожиданное, трогательное и слегка сюрреалистичное случилось буквально сегодня. Я шла по длинному, шумному коридору после пары, пробираясь сквозь толпу, и вдруг услышала за спиной сдавленный, взволнованный шепот: — Смотрите, это же Чиа! Обернувшись, я увидела небольшую группу первокурсниц, которые тут же смущенно замолчали, покраснев. Одна даже от неожиданности уронила увесистый учебник по матану, который с грохотом шлёпнулся на кафельный пол. — У... у нас тут фан-клуб, — бросила мне под ноги как бы невзначай Лиджон, появившись из-за угла, как призрак, как всегда в самый нужный момент. Она щелкнула жвачкой. — Ну, типа, «Неофициальный клуб поклонников крутых девчонок». Такое вот. — Чего? — я не поверила своим ушам, застыв на месте. — Ты, я, Миен, Лиса, Ая, — перечислила она, разжёвывая жвачку с преувеличенным безразличием, но глаза ее лукаво блестели. — Они даже значки дурацкие придумали. Ну, фанатские. Из кармана потертых джинсов она небрежно вытащила небольшой круглый значок. На белом фоне красовалась надпись «Чиа & Co.» и стилизованное, милое изображение швейной машинки. — Это что, шутка? — спросила я, ощущая смесь неловкости и любопытства. Лиджон лишь пожала плечами, делая вид, что ей все равно: — Думаешь, я бы стала это носить, если б было иначе? — она повернулась, и я увидела такой же значок, гордо приколотый к лямке её черного рюкзака. И тут, как будто пелена спала с глаз, я начала замечать эти значки повсюду — на холщовых сумках у девушек из библиотеки, на модных куртках группок первокурсниц, даже на строгом пиджаке нашей непреклонной старосты, которая раньше смотрела на меня с холодком сверху вниз. Мингю, проходя мимо с громкой компанией, ловко поймал мой взгляд и подмигнул: — Привет, звезда! А Донмин, шедший следом с папкой, лишь молча, с привычной нежностью поправил мой выбившийся локон, но в его глубоких, спокойных глазах ясно читалось: «А что я говорил? Видишь?» Теперь я окончательно понимаю — мы не просто «прижились» в этих стенах. Мы вросли, стали неотъемлемой, живой частью чего-то большего, какого-то странного, шумного организма под названием институт. И самое смешное, самое удивительное — никто специально этого не планировал и не добивался. Все вышло само собой. Значок «Чиа & Co.» я, конечно, приколола на свою потертую, заляпанную краской мастерскую сумку. Ну а что — симпатично же, да и машинка милая. А Лиджон тем временем вовсю торгует "эксклюзивными интервью" о нашей личной жизни. Плата — конфеты или особенно пикантные сплетни. Я закрываю на это глаза, потому что знаю — это её способ сказать: "Я рада за тебя".  И если это небольшая, смешная цена за то, чтобы чувствовать себя неотъемлемой частью этой безумной, невероятно тёплой, абсолютно неправильной, но своей семьи — я готова платить ее с улыбкой. И мне всё ещё наивно кажется, что никто всерьез не догадывается о настоящей природе наших отношений. Мингю, конечно, регулярно орет на всю столовую, что я его девушка, обнимает при всех за плечи и называет «самой прекрасной во вселенной» — но ведь это же просто Мингю! Все давно привыкли, что он раздает комплименты направо и налево как листовки, целует друзей в щёки при встрече и вешает на всех ярлыки вроде «лучший человек на свете» по десять раз на дню. Никто не воспринимает его слова за чистую монету, списывая на его бурный темперамент. А Донмин... Донмин не из тех, кто выставляет свои чувства на всеобщее обозрение. Он не станет кричать о чём-то личном на весь институт, не будет устраивать громких, театральных признаний при свидетелях. Его язык — это красноречивые взгляды, мимолетные, но значимые случайные прикосновения, его молчаливая, ненавязчивая забота. Когда он поправляет мои вечно выбивающиеся волосы, когда оставляет горячую чашку моего любимого чая с бергамотом на столе в мастерской, зная, что я засиделась, когда его длинные пальцы на секунду задерживаются на моей талии в толпе, будто проверяя — ещё здесь? ещё с ним? Это его послания. Я искренне думала, что всё в полном порядке. Что он не против этой игры в «девушку Мингю», не против того, что Мингю кричит о «нас» на каждом углу, а он, Донмин, остается в тени, в своей зоне комфорта. Пока однажды вечером он не взорвался. Мы сидели втроем на кухне нашего пентхауса. Мингю, как обычно, болтал без остановки, эмоционально размахивая ложкой (на стене уже красовалось свежее, аппетитное пятно от томатного супа). Я смеялась его шуткам, а Донмин молча пил чай, его лицо было спокойным. Пока вдруг он не поставил фарфоровую чашку на стол с таким резким, звонким стуком, что мы оба мгновенно замолчали, удивленно уставившись на него. — Почему все считают тебя девушкой Мингю? — спросил он ровным, слишком спокойным тоном, но в его темных глазах читалось что-то острое, колючее, почти ревнивое. Мингю замер с ложкой, полной супа, в воздухе. Я открыла рот, пытаясь найти слова, но они застряли где-то в горле, скованные неожиданностью. Донмин не стал ждать ответа. Он резко встал, отодвинул стул с резким скрежетом по полу и вышел из кухни, оставив за собой гулкую, тягучую тишину. Мингю первым нарушил молчание, осторожно опуская ложку: — Ого, — прошептал он, его глаза были круглыми от изумления. — Он правда заревновал. По-настоящему. Я уставилась на него, все еще не веря произошедшему. — Ты... ты что, не понимаешь? — Конечно понимаю! — Мингю хлопнул себя ладонью по лбу. — Я просто искренне думал, он не против. Что ему норм. Ведь он же ничего не говорил! — Он же Донмин, — вздохнула я. — Он никогда не скажет прямо, если ему что-то не норм. Он будет копить. Мингю нахмурился, его брови сдвинулись, потом вдруг он вскочил, лицо озарилось решимостью: — Так надо срочно исправлять! — Как?! — воскликнула я, предчувствуя недоброе. — Очевидно же! — Он уже лихорадочно лез в карман за телефоном, его пальцы летали по экрану. — Надо срочно всем в общий чат написать правду! Что ты не только моя девушка, но и его! Чтоб все знали! — Мингю, нет… — попыталась я остановить его, протягивая руку. Но он уже сосредоточенно набирал сообщение в общий институтский чат. Я простонала и закрыла лицо руками, представляя последствия. Через пять минут, которые показались вечностью, в дверь кухни раздался тихий, но твердый стук. На пороге стоял Донмин. Его лицо было серьезным, но гнев ушел. — Убери телефон, Мингю, — сказал он спокойно, но так, что спорить было невозможно. — Но я же… я почти написал… — попытался было возразить Мингю. — Убери. Сейчас же, — повторил Донмин, не повышая голоса. Мингю послушно, как школьник, сунул телефон обратно в карман. Донмин глубоко вздохнул, словно сбрасывая тяжесть, подошёл ко мне, осторожно взял мою руку в свою и... твердо прижал мою ладонь к своей груди, прямо над сердцем. — Мне не нужны твои кричащие объявления на весь мир, — сказал он тихо, глядя мне прямо в глаза. — Но мне жизненно важно, чтобы ты знала. Знала наверняка. Под его теплыми, немного шершавыми пальцами я чувствовала сильный, учащенный стук его сердца. Быстрый, нервный, как у пойманной птицы. Мингю, наблюдавший за сценой, заулыбался во весь рот, его глаза засияли. — Ладно, — весело сказал он. — Тогда уж я буду кричать за нас за троих. Донмин лишь закрыл глаза на мгновение, будто мысленно молясь о терпении и силе духа. А я вдруг ясно поняла — ему не так важно, чтобы все знали. Ему гораздо важнее, чтобы знала я. Чтобы я чувствовала это сердцем. И, кажется, это понимание было в тысячу раз важнее любой публичной декларации.