Вечеринка признаний (продолжение)

А Мингю уже тянул следующую карту, его пальцы слегка дрожали от возбуждения или вина. Он развернул ее, и в наступившей тишине отчетливо прозвучал шелест бумаги. — Опиши самый безумный секс в твоей жизни. Лиджон с громким, вызывающим хрустом открыла пакет с попкорном, словно запуская отсчет времени. Тишина повисла густая, плотная, как дым от тех благовоний, которые Ая принесла "для атмосферы" и которые теперь тлели в углу, наполняя воздух терпким ароматом сандала. Все взгляды, откровенные или украдкой, были прикованы к Мингю. Он вертел карту в пальцах, рассматривая ее, будто в ней был зашифрованный код. Его обычно беззаботное, озаренное улыбкой лицо стало неожиданно серьезным — будто он решал сложную математическую задачу, от которой зависело все. — Самый безумный... — он хмыкнул, короткий, нервный звук, и его глаза, теплые и чуть растерянные, встретились с моими через стол. — Пока еще только в мечтах. Комната взорвалась смешанной реакцией: — Да ладно! — Лиджон тут же швырнула в него маленькой декоративной подушкой с дивана, которая мягко шлепнулась ему на колени. — Обман! — Боми скрестила руки на груди, ее брови грозно сдвинулись. — Ты обязан рассказать реальную историю! Правила есть правила! Но Мингю лишь пожал плечами, разводя руками с картой, и его улыбка стала немного печальной: — Почему вы все решили, что я такой опытный? Тишина на этот раз была ошеломляющей, почти звенящей. Даже Донмин медленно повернул голову, оторвавшись от созерцания своего бокала, и стал изучать Мингю с новым, неподдельным интересом. Его взгляд стал острым, аналитическим. — Подожди... — Хванун моргнул, его рот приоткрылся от неожиданности. — Ты что, девств... — Я не девственник, — сказал Мингю неожиданно тихо, но очень четко, перебивая. Он сделал глоток вина, темно-красная жидкость смочила его губы. — Это было во втором классе старшей школы. С девушкой, с которой встречались три недели. Просто... случилось. Его губы скривились в странной, горьковатой ухмылке, когда он разглядывал осадок на дне бокала, будто видя там отголоски прошлого: — Это было... неловко. Быстро. И совсем не то, о чем я мечтал. Никакого безумия. Только смущение и спешка. Лиджон перестала жевать попкорн, замершая с полной горстью у рта. Хванун застыл, как статуя, с бутылкой в руке. Даже вечный скептик Лиса перестала играть вилкой. — Поэтому, — Мингю поднял на меня глаза, и в них читалась какая-то уязвимость, смешанная с надеждой, — технически — да, у меня был опыт. Но по-настоящему... — Он снова пожал плечами, широкий жест, который не скрывал сожаления. — Я как будто все еще жду своего настоящего первого раза. Боми закатила глаза к потолку, украшенному отражениями гирлянд: — Боже, ты романтик до мозга костей. Это же просто секс! Но Донмин, к моему глубочайшему удивлению, тихо, почти незаметно кивнул — будто не просто слышал, но и понимал каждое слово. Его пальцы, лежавшие на столе рядом с моей рукой, слегка сдвинулись и накрыли мое запястье снизу, сжав его с неожиданной теплотой и поддержкой. — Значит, — Лиджон наклонилась вперед через стол, ее глаза блестели от любопытства, — твой "самый безумный секс" все еще впереди? Как нераскрытая глава? Мингю вдруг оживился, как будто его включили. Его глаза загорелись прежним озорным огнем, сметая тень минуты: — О да! Я уже придумал столько вариантов! Например... — он широко улыбнулся, готовый пуститься в подробный перечень. — Следующая карта! — я в панике схватила с тарелки ближайший бутерброд и буквально засунула его ему в рот, прерывая поток откровений. Когда смех утих, Мингю, прожевывая бутерброд, просто подмигнул мне через стол — и в его взгляде было столько тепла, обещаний и предвкушения, что у меня мгновенно перехватило дыхание, а сердце забилось где-то в горле. Карта с вопросом "Кому ты завидуешь?" досталась Юно, и в комнате воцарилась тихая, почти звенящая заинтересованность. Он замер, как олень в свете фар, его тонкие, ухоженные пальцы нервно перебирали угол карты, оставляя на ней едва заметные следы от темно-синего лака для ногтей (новая, слегка эпатажная причуда Аи). Секунды тянулись мучительно долго. — Хвануну, — неожиданно вырвалось у него, резко и громко в тишине. — Он может вести себя как последний идиот, но... — Юно сделал паузу, его глаза метнулись к огромному панорамному окну, за которым мерцал ночной город, — но он абсолютно свободен. Совершенно. Делает что хочет, не оглядываясь. А я... — его голос сорвался, — я всегда в клетке. Клетке из "что подумают другие", "как это будет выглядеть". Каждый шаг просчитан. Лиджон, недолго думая, схватила с блюда печенье и метнула его в Хвануна. Тот, не отрываясь от наливания в бокалы чего-то ярко-розового и шипучего, ловко поймал его зубами с акробатической легкостью и жестом чемпиона отсалютовал. — Наслаждайся своей исключительной безбашенностью, придурок! — крикнула Лиджон, смеясь. Хванун лишь самодовольно пожал плечами, разливая коктейль: — Ну, я и правда уникален. Что тут скажешь. Факт. Когда очередь, подчиняясь неумолимому круговороту игры, снова дошла до Донмина, в воздухе сразу повисло ощутимое напряжение, смешанное с жгучим любопытством. Боми с торжеством хищницы вытянула карту и зачитала громко, растягивая слова: — "Расскажи самую постыдную, унизительную историю, связанную с алкоголем". Ох, Донмин-тян, это будет шедевр. Донмин медленно, с подчеркнутой тщательностью снял очки. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, слегка дрожали, когда он протирал линзы маленьким шелковым платком цвета слоновой кости — моим подарком. — Не так давно, — начал он, и я увидела, как его челюсть напряглась, а скулы резко обозначились. — Был важный зачет по работе над ролью на следующий день. Мы с... — он едва заметно поморщился, будто имя было неприятно на вкус, — с одним моим... однокурсником решили "раскрепоститься". Распили бутылку "Джек Дэниэлс". За... творческий подъем, так сказать. Лиджон, сидевшая на подлокотнике кресла, едва не свалилась, схватившись за спинку: — И что? Не может быть, чтобы ты... ты же образец сдержанности! — Я уснул. Прямо на письменном зачете. Через полчаса после начала, — голос Донмина стал плоским, безжизненным, как доска. — Меня разбудил... мой собственный храп. Перед всем курсом и преподавателем. Мингю фыркнул вином, которое чуть не пошло носом: — Ну и? Мало ли кто засыпает... — Преподаватель поставил автомат, лишь бы я ушел и перестал его терзать, — Донмин мрачно отхлебнул из бокала, избегая взглядов. — Сказал, что мой храп разрушает не только тишину, но и его веру в метод Станиславского и актерскую дисциплину вообще. Комната взорвалась хохотом, громким и долгим. Даже я, зная его перфекционизм, не смогла сдержать широкой улыбки — представить этого безупречного Донмина, храпящего посреди тишины экзаменационной аудитории, было выше моих сил. Картина была одновременно нелепой и восхитительной. — Я должна найти того твоего однокурсника! — Боми захлопала в ладоши, подпрыгивая на месте от восторга. — Он, наверное, до сих пор в шоке! Это же легендарно! Донмин бросил на нее взгляд, от которого, казалось, мог бы загореться даже огнеупорный ковер под ногами. Но тут Лиса, до этого молча наблюдавшая за всем происходящим с видом снисходительной королевы на троне, вдруг плавно встала. Ее движение привлекло всеобщее внимание. — Мое действие, — заявила она спокойно и... начала танцевать. Это было не просто движение под музыку — это была чистая, завораживающая поэзия в движении. Ее тело изгибалось с невероятной пластикой под незримую музыку, каждый жест, каждый поворот головы был совершенством грации и силы. Чонгук сидел, завороженный, с полуоткрытым ртом, не в силах оторвать от нее взгляд. В финале, на последнем аккорде несуществующей мелодии, она грациозно опустилась к нему на колени и оставила легкий, как бабочка, поцелуй на самом кончике его носа. — Это мое "действие", — прошептала она, а в ее глазах, поднятых к его лицу, весело танцевали чертики. Лиджон, все еще под впечатлением от танца и предыдущих откровений, уже тянула следующую карту из колоды: — Кто следующий на нашу веселую исповедь? Я тогда еще не знала, не могла даже представить, насколько неожиданно и бурно закончится для меня этот, казалось бы, бесконечный вечер... Когда очередь, подчиняясь неумолимой логике игры, дошла наконец до меня, карта в моих вдруг вспотевших пальцах показалась раскаленной, обжигающей. Я развернула ее, и буквы поплыли перед глазами. — "Расскажи подробно свой последний эротический сон", — прошептала я, и слова повисли в внезапно наступившей тишине. Комната замерла, все взгляды впились в меня. Мои щеки вспыхнули таким жаром, что, казалось, можно было обжечься, а ладони стали ледяными и влажными. — У меня... — голос предательски дрогнул, срываясь, — секс был всего два раза в жизни. Какие уж тут эротические сны... Я просто... не знаю. Тишина повисла густая, тяжелая, как сигарный дым, заполняя пространство пентхауса. Даже шипение шампанского в бокалах смолкло. — Два? — Мингю резко поднял голову, как будто его ударили током. Его брови сошлись в одну резкую, темную складку, губы беззвучно шевелились, будто он вел какие-то сложные, невозможные подсчеты, сверяя даты и события. Я бросила панический, умоляющий взгляд на Донмина — его лицо в тот же миг стало непроницаемой каменной маской, лишь мускул на щеке резко дернулся. — Я могу объяснить! — вскочила я, роняя карту на ковер. Стул с грохотом отъехал назад. Но Мингю уже поднимался. Его движения были неестественно плавными, медленными, как у большого хищника, собравшегося перед смертельным прыжком. В его глазах бушевала буря. — Извините, — произнес он слишком вежливо, слишком тихо для него, и вышел на балкон, резко хлопнув тяжелой стеклянной дверью. Звук хлопка прозвучал как выстрел. В комнате повисло напряженное, гнетущее молчание. Звук, казалось, был выключен. Боми застыла с бокалом у самых губ — впервые в жизни эта королева слова не находила, что сказать. Донмин медленно, с преувеличенной осторожностью снимал очки — его пальцы заметно дрожали. Лиджон незаметно потянулась к пульту и выключила музыку — даже ей, казалось, стало неловко за эту ледяную паузу. Хванун уставился в огромное панорамное окно, внезапно заинтересовавшись видом ночного города, как будто впервые его видел. Я стояла посреди этого молчаливого ужаса, посреди праздника, который только что рухнул, понимая, что одним неосторожным словом разрушила все хрупкое доверие. На просторном балконе пентхауса Мингю стоял, вцепившись пальцами в холодные металлические перила так, что костяшки побелели. Лунный свет падал резкими тенями, очерчивая его профиль, делая его черты непривычно резкими и строгими. Шум вечеринки доносился приглушенно, как из другого мира. — Мой первый раз был на море... — тихо начала я, подходя ближе, мой голос едва слышен над шепотом ночного ветра. — до того, как мы с тобой познакомились. Я была совсем другой тогда. Он резко обернулся, и я увидела, как его глаза, широкие и темные в полумраке, расширяются от внезапной, страшной догадки: — Подожди. Это... — он сделал шаг ко мне, — это была ты? Та самая девушка, о которой Донмин тогда... на море? Я молча кивнула, не в силах произнести ни слова. Горячие слезы подступили к горлу. Мингю отшатнулся, будто получил невидимый удар в грудь. Он оперся спиной о перила, его лицо исказилось от боли и непонимания. — Но... я же расспрашивал его об этом! Не раз! — его голос сорвался. — Он сказал только, что "она особенная"! Ни имени, ничего! И ты... — он уставился на меня, — ты молчала. Я видела, как в его голове с грохотом складываются куски пазла, обретая ужасающую ясность: его лучший друг, которому он доверял безгранично, месяцами хранил эту огромную тайну; девушка, в которую он влюбился всей душой, оказалась той самой загадочной "особенной"; и они оба, сообща, скрывали это от него все это время. — Боже, — он провел дрожащей рукой по лицу, смахивая невидимую пыль или слезы. — Я даже спрашивал тебя прямо, в самом начале! Знакомы ли вы с Донмином раньше! Ты сказала "немного"! "Немного"! — он почти крикнул последнее слово. В дверях балкона, отбрасывая длинную тень, появился Донмин. Его фигура была напряжена. Голос, когда он заговорил, был тихим, но необычайно четким, режущим тишину: — Я должен был сказать. Но тогда... — он сделал паузу, глядя на Мингю, — ты только начинал влюбляться в нее. Я не хотел... вставлять палки в колеса. Не хотел, чтобы прошлое влияло на твое настоящее. Это было... трусливо. Тишина снова сгустилась, нарушаемая лишь далеким лаем собак где-то внизу, в ночном городе. Внезапно Мингю начал смеяться — сначала тихо, сдавленно, потом все громче, пока смех не заполнил балкон. — Вот же идиотская, до тошноты глупая ситуация! — он выдохнул, вытирая уголок глаза. — Я завидовал сам себе! Он резко шагнул ко мне и схватил мои холодные руки в свои горячие: — Значит, когда я впервые увидел тебя, ты уже была той самой загадочной девушкой? Той, о которой Донмин говорил с таким... благоговением? Я кивнула, боясь пошевелиться, боясь сломать этот хрупкий момент понимания. — А второй раз... — его бровь игриво, с трудом, но поднялась, в глазах мелькнул знакомый огонек, — это когда я ворвался к тебе с теми билетами на картинг? Донмин покашлял в кулак, отводя взгляд: — Ты действительно обладаешь уникальным талантом выбирать... моменты. Мингю вдруг оживился по-настоящему, его лицо просияло, как будто грозовая туча развеялась. — Значит, технически... я твой второй? — Его глаза сверкали теперь чистым, почти детским восторгом. — Это же... это даже круче, чем я думал! Это не просто первый раз, это... значимый первый раз! Через десять минут он уже с энтузиазмом, жестикулируя и забыв про всю предыдущую драму, делился идеями о "местах для секса, которые гарантированно оставят далеко позади любой опыт Донмина", горячо обсуждая плюсы и минусы разных локаций. Донмин, стоявший чуть поодаль, кажется, уже искренне жалел о своей минутной честности, потирая переносицу. А я... я чувствовала, как огромный, давивший грудь камень наконец падает с души, оставляя после себя легкую, почти невесомую пустоту и слабость в коленях. А когда мы вернулись в гостиную, Боми уже азартно продавала ставки на наш следующий "громкий скандал", записывая желающих на салфетке. Лиджон ставила на "разоблачение" Донмина в общественной бане. Хванун — на "неожиданное появление" в лифте небоскреба. Жизнь, шумная, непредсказуемая и бесцеремонная, продолжала свой бег, впитывая и наши драмы, и наши примирения, превращая их в топливо для новых историй.