Четыре неудачные попытки...

После того разговора... Что-то необратимо сдвинулось. Во мне. Нет, точнее — в самой ткани наших отношений, в том невидимом токе, что вибрировал между нами. Я всё чаще ловила себя на неприличных, навязчивых мыслях в самые неподходящие моменты: когда Донмин, сосредоточенный на бумагах, наклонялся за упавшей ручкой, обнажая узкую полоску загорелой кожи на пояснице; когда Мингю, смеясь над чьей-то шуткой, энергично закатывал рукава футболки, обнажая рельефные, напряжённые предплечья, играющие под светом люстры. Они... дразнили меня намеренно? Испытывали мои границы? Проверяли, где та точка кипения? Я терялась, зависала в неловких, тягучих паузах, безуспешно искала подходящий момент. Они же — казалось, только этого и ждали, искусно создавая эти моменты. Но с каждой новой попыткой, с каждым затянувшимся взглядом или случайным прикосновением становилось очевиднее: у нас не получается перейти черту. Мы ходили по самому краю чего-то нового, неизведанного, как по острой кромке лезвия — и никак не могли решиться шагнуть вниз. Как будто подсознательно боялись, что за этим Рубиконом нет пути назад к прежней простоте. Но мы учились. Пробовали. Ошибались... И каждая неудача лишь разжигала желание.

***

Тот вечер начался как десятки других. Донмин собирался на свой еженедельный ужин с родителями — обязательный, почти нерушимый семейный ритуал. Я зашла к нему в комнату спросить, когда его ждать обратно, но пространство, залитое вечерним солнцем, было пусто. Тикали только старинные часы на комоде. — Он там, — Мингю, неожиданно появившийся в дверях, кивнул в сторону приоткрытой двери ванной, и его взгляд слишком игриво, слишком осведомлённо блеснул. Я опустилась на край широкой кровати с прохладным бельем, стараясь придать лицу выражение спокойного безразличия, глядя в окно на закатные крыши. Он вышел ровно через пару минут — в идеально отглаженных чёрных брюках, но без рубашки. Капли воды ещё медленно скользили по гладкому рельефу живота, исчезая в соблазнительной тени V-образных линий, уходящих под пояс. Я замерла, забыв не только зачем пришла, но и как дышать. — Ты так и будешь сидеть, уставившись? Его голос, низкий и чуть хрипловатый, прорвался сквозь густой туман, застилавший мои мысли. Я вздрогнула, поймав его взгляд в зеркале туалетного столика — он пристально наблюдал за мной, за моей реакцией, уголок губ чуть приподнят. "Чёрт. Он знает. Он абсолютно точно знает, куда я смотрю и почему застыла." Донмин намеренно медленно, с театральной неспешностью надел белую рубашку, оставляя несколько верхних пуговиц мерцающего перламутра незастёгнутыми. Его длинные пальцы скользнули по темно-бордовому шёлковому галстуку, завязывая узел "Виндзор" с неприличной, гипнотической точностью. "Это же просто кусок дорогой ткани... Почему этот ритуал выглядит так... так откровенно... так..." Тёплое, тягучее чувство разлилось по моему животу, заставив сердце биться чаще. — Не задерживай меня, — он прошептал, но не сделал ни шага к двери, продолжая поправлять манжеты. Его тень легла на ковер длинной полосой. "Я должна что-то сказать. Что-то лёгкое, остроумное. А не просто сидеть, как истукан, и следить, как эта чёртова вена пульсирует у него на шее..." — Я… — мой голос предательски дрогнул, сорвавшись на полузвуке. Донмин едва заметно ухмыльнулся, этот едкий уголок губ был мне слишком знаком, проходя мимо. На пороге он толкнул Мингю в плечо, бросив через плечо с неподражаемой небрежностью: — Твой ход, романтик. Я сделала вид, что не поняла намёка, притворно заинтересовавшись узором на покрывале, но встать сразу не смогла — колени предательски дрожали, будто налитые свинцом. Мингю усмехнулся, лениво перекатывая телефон в широкой ладони, его взгляд скользнул по мне оценивающе: — Поужинаем вместе? Без его величества? — кивнул он в сторону двери, куда скрылся Донмин. Мой кивок получился резким, почти нервным. Он вышел в коридор, уже набирая что-то на экране, оставив меня одну в тишине комнаты с разгулявшимся, неуправляемым воображением. Я сидела, сжимая край прохладного матраса, отчаянно пытаясь думать о чём-то отталкивающем: о визите к стоматологу, о запахе несвежей рыбы на рынке, о промокших насквозь носках... Но перед глазами, как навязчивая картинка, стоял Донмин с его развязанным галстуком, влажной кожей и темным, понимающим взглядом. В кухню я выбралась, только когда вечер окончательно сменил день, и за окном зажглись огни. На столе, аккуратно разложенные на большой чёрной фарфоровой тарелке, красовались мои любимые роллы с угрём и авокадо — те самые, из элитного ресторана через дорогу, куда мы ходили всего один раз, и я лишь мельком упомянула, что они мне понравились. — Будешь? — Мингю облокотился о столешницу из темного дерева, медленно обводя меня изучающим взглядом: от открытого плеча летней блузки до голых коленей. — Решил не париться с готовкой. Ты, кажется, их особенно хвалила? Я ухватилась за эту соломинку нормальности, за привычный ритуал еды: — Спасибо, — голос прозвучал хрипловато, неестественно громко в тишине кухни, когда я опускалась на высокий барный стул. С Мингю всегда было проще. Безопаснее. Искреннее. Пока... — Открой рот. Он произнёс это слишком мягко, слишком низко — как будто предлагал не кусочек суши, а что-то глубоко интимное и запретное. Я автоматически, почти против воли, приоткрыла губы, сразу почувствовав, как огонь разливается по щекам, заливая шею. Его пальцы — тёплые, сильные, с едва заметными старыми шрамами от поварского ножа — поднесли ролл, но задержались у моих губ на мгновение дольше необходимого, едва коснувшись. "Он делает это специально. Чёрт возьми, он абсолютно точно делает это специально, этот несносный соблазнитель." — Вкусно? — Он наклонился ближе, опираясь руками о столешницу по обе стороны от моего стула, и я кивнула, не в силах оторваться от его улыбки хищника — той самой, что появлялась, когда он безошибочно знал, что поймал меня с поличным, на моей слабости. "Почему он смотрит именно так? Как будто эти изысканные роллы — всего лишь прелюдия, незначительный штрих, а настоящий десерт, которого он жаждет... это я..." Его палец внезапно, без предупреждения, коснулся моего подбородка, собирая каплю сладкого соуса унаги. Прикосновение было легким, но обжигающим. — Ты вся перемазалась, — прошептал он, и его дыхание, пахнущее мятой и чем-то неуловимо его, обожгло мою кожу у уха. "Я сейчас умру. Испарюсь от стыда и этого дикого напряжения. Или... или вцеплюсь в эту дурацкую, мягкую ткань его футболки и..." Моя рука, будто сама по себе, потянулась к хлопку на его груди, пальцы сжали материал, чувствуя тепло и упругость мышц под ним, когда... — Вы не видели мой конспект?! Он был в синей папке! — Лиджон ворвалась в кухню, как ураган, размахивая пустой папкой, ее голос грохнул, как выстрел, разрывая натянутую до предела тишину. "Я убью её. Медленно. Со вкусом. Прямо здесь, на этом красивом кухонном полу."

***

В субботу Донмин, с невозмутимым видом, предложил посмотреть "один очень атмосферный фильм" у него в комнате. На словах — обычный, ни к чему не обязывающий вечер. На деле — тщательно продуманная ловушка, в которую я добровольно, с трепещущим сердцем, шагнула. Он подготовился безупречно: тяжелые бордовые шторы были плотно задёрнуты, отсекая внешний мир, экран ноутбука бросал мерцающие синеватые блики на стены, а подушки на его широкой кровати были уложены с математической точностью так, чтобы между нами оставалось ровно двадцать сантиметров опасного, электропроводящего пространства. Мы сидели, плечом к плечу, но не касаясь. — Это... красиво, — его голос звучал нарочито отстранённо, будто он действительно говорил о сцене на экране. Но его пальцы, скользящие по моему бедру через тонкую ткань джоггеров, рассказывали совсем другую, куда более красноречивую историю. Я затаила дыхание, чувствуя, как его указательный палец выводит медленные, гипнотические круги — сначала на внешней, безопасной стороне бедра, потом недопустимо ближе к внутренней, чувствительной... — Тебе нравится? — он наклонился, и его губы, прохладные и мягкие, коснулись раскалённой мочки моего уха. В комнате было прохладно от кондиционера, но его дыхание обжигало кожу, как пламя. "Нет. Да. Я не знаю. Всё, что я понимаю сквозь туман ощущений — это то, что его рука становится смелее, а моё сердце бьётся так бешено, так громко, что он наверняка прекрасно это слышит. " Я кивнула, слишком ошеломлённая, слишком захваченная вихрем чувств для слов. Голова была пуста. — Я знал, что оценишь, — его тихая усмешка, губами у самого уха, прозвучала как окончательное признание его победы, как печать. И в этот самый момент, когда его рука двинулась выше... Заиграла навязчивая, дурацкая мелодия из аниме — фото Боми на экране моего телефона, валявшегося рядом на подушке. "Нет. Нет. Только не это. Только не сейчас..." — Чиа! Он всё понял и уже мчит домой! На полной скорости! — её голос, громкий и возбуждённый, разорвал сладкую, напряжённую тишину, как ножом. "Я убью всех. Сначала Боми — за это её вечное, злосчастное "помочь". Потом Донмина — за его самоуверенную, торжествующую ухмылку. И наконец себя — за то, что была такой идиоткой и не выключила проклятый телефон. " Донмин резко откинулся на подушку, запрокинув голову с таким видом, будто молился небесам о терпении или силе не разбить телефон. Его рука всё ещё лежала на моём бедре — тяжёлая, влажная от возбуждения и горячая, как печь, навязчивое напоминание о том, что могло бы быть... и что так внезапно прервалось.