Четыре неудачные попытки... (продолжение)

Попытки продолжить наше опасное танго не прекращались. Я ходила по натянутому канату собственных желаний и страхов, чувствуя, как с каждым шагом границы размываются, становятся зыбкими, а пропасть сладкого безумия под ногами манит всё сильнее, обещая освобождение.

***

В тот знойный вечер Мингю, с таинственным видом, предложил показать мне "секретное место" — скрытый дворик на крыше пентхауса — место, о существовании которого я даже не подозревала. Мы прошли через весь длинный, прохладный коридор верхнего этажа, мимо нескольких закрытых дверей, и когда он с усилием распахнул тяжелую, неприметную дверь из темного дерева... Передо мной открылся весь город, как на ладони. Небоскрёбы лежали чуть ниже, будто склонившиеся в почтительном поклоне. Розовые от заката лёгкие облака цеплялись за острые шпили, а прямо перед нами, между стройными декоративными клёнами в кадках, кто-то (явно он) аккуратно разложил огромный мягкий плед с ворохом пуховых подушек. Чуть дальше мерцала бирюзовая гладь небольшого крышного бассейна, но сейчас он меня не интересовал ни капли. — Посидим? — Мингю кивнул в сторону пледа, и в его голосе звучала опасная, соблазнительная небрежность. Я молча, словно завороженная панорамой, опустилась на ближайшую подушку, пытаясь сосредоточиться на огнях мегаполиса, на далеких огоньках самолетов. Но когда он садился рядом, его движения были намеренно медленными, плавными — футболка при движении скользнула вверх, обнажая рельефный, подтянутый пресс, и мои глаза предательски, невольно прилипли к его торсу, к игре мышц под гладкой кожей. — Не хочешь... потрогать? — в его глазах искрился тот самый знакомый хищный блеск, который появлялся, когда он знал, что поймал меня на слабости, на моем голодном взгляде. Прежде чем мой мозг успел сформулировать хоть что-то, он взял мою руку — ладонь была прохладной от вечера — и твердо, но нежно прижал её к своему животу. Кожа под пальцами оказалась неожиданно горячей, почти обжигающей, а мышцы напряглись в ответ на моё прикосновение, стали твердыми, как камень. "Он твёрдый. Совсем не так мягко, как я представляла. И он... он действительно позволяет мне это делать? Сейчас? Здесь?" — Нравится? — его голос опустился на целую октаву ниже, став густым и тёмным, когда я инстинктивно, завороженно провела кончиками пальцев по чётким, глубоким кубикам, ощущая каждый бугорок, каждую впадинку. Горло внезапно пересохло настолько, что невозможно было издать ни звука. Слова застряли комом. "Нет. Да. Чёрт возьми, хватит спрашивать, просто... сделай что-нибудь..." Он притянул меня ближе, одним сильным движением, и я не сопротивлялась, не могла. Его губы оказались удивительно мягкими, податливыми, а зубы — острыми и влажными, когда он легко, игриво прикусил мою нижнюю губу, посылая электрический разряд по всему телу. Мысли расплывались, превращаясь в мутный, горячий поток чистых ощущений: его большая рука, крепко лежащая на моей талии под блузкой, мои пальцы, вцепившиеся в его густые, мягкие волосы, его колени, между которыми я оказалась, даже не заметив, как он раздвинул ноги... — Что это?! Мингю вдруг рванулся назад, как ужаленный, указывая пальцем на соседний небоскрёб. В огромном окне верхнего этажа, ярко освещенном, стоял седой старик в халате и, прильнув к старой подзорной трубе, откровенно ухмылялся, не скрывая живейшего интереса к нашей приватной сцене. "Я умру. Прямо сейчас. От всепоглощающего стыда. От дикого возмущения. От этого невыносимого, прерванного возбуждения, которое бурлит внутри и не находит выхода. " С тихим вскриком, больше похожим на стон, я оттолкнулась от Мингю, спотыкаясь о подушки, и, не разбирая дороги, бросилась к тяжелой двери, оставив его одного на холодной крыше — один на один с кипящей яростью и горьким, неудовлетворённым желанием.

***

Донмин выбрал момент с хирургической точностью – ровно тогда, когда Мингю, громко напевая что-то идиотски бодрое из аниме-опенинга, скрылся за дверью. Воздух в пентхаусе сразу сгустился, наполнившись тишиной и... опасной возможностью. Он позвал меня в свой кабинет, предварительно отодвинув тяжелые портьеры у огромного окна, чтобы закат заливал комнату золотистым светом – слишком красивый, слишком... интимный фон. — Посмотрим на твои последние эскизы платьев для Боми, — предложил он, указывая на глубокий кожаный диван у окна, а не на свой грозный рабочий стол. Повод казался невинным: папка с моими работами лежала на низком журнальном столике рядом с диваном, как приманка. — Ты говорила, что у тебя что-то не получается? "Не получается. Да, конечно. Как будто он вообще говорит о платьях!" Я села на край дивана, чувствуя подвох каждой клеточкой кожи, но не видя его конкретно. Закат окрашивал его лицо в теплые тона, смягчая обычно резкие черты, делая его... доступнее. Опаснее. Открыла папку с дизайн-проектами, стараясь дышать ровно. Бумаги пахли свежей краской и лайнером – запах моей обычной жизни, такой далекой сейчас. И именно тогда он заметил. Несколько листов в конце были явно перевёрнуты тыльной стороной и скреплены отдельной, почти невидимой серебристой скрепкой – спрятаны, как позорный секрет. Прежде чем я успела среагировать, прикрыть папку или выхватить ее, его длинные, точные как скальпель пальцы выхватили их с молниеносной точностью, игнорируя мой сдавленный, беспомощный протест: — Эй! Донмин, это не для...! Отдай! Но он уже разглядывал рисунки. Не эскизы платьев или детали отделки. Совсем нет. На плотной бумаге, с мастерством, граничащим с дерзостью (и сейчас казавшимся мне глупейшей ошибкой), были изображены… они. Он и Мингю. Мои тайные фантазии, выплеснувшиеся на бумагу в минуты слабости. Один рисунок запечатлел Донмина за его же столом, рубашка расстегнута до пояса, обнажая рельеф торса, взгляд тяжелый, прямой, бросающий вызов зрителю – мне. На другом Мингю, динамичный, как будто замерший в прыжке или танце, с той самой хищной, обещающей улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались ноги. Линии были смелыми, чувственными, откровенно эротичными. "Он видит. Он видит все, что я прятала. Все, о чем мечтала." Я чувствовала, как жар, как лава, поднимается от шеи к самым корням волос, наливая лицо невыносимым румянцем. "Я умру здесь. Сейчас. От стыда." — Интересная… концепция, — прозвучал его голос, низкий и нарочито медленный, как мед, стекающий с ложки. Он поднял один лист – тот, где он был изображен полуобнаженным – повертел его так, чтобы закатный свет скользнул по бумаге, подчеркивая каждую линию мускулатуры, которую я так тщательно вырисовывала. — Особенно проработка… деталей. Ты уверена в точности пропорций? — Его взгляд, горячий, как угли, и оценивающий, как у коллекционера, скользнул с рисунка на меня, задерживаясь на моих губах, на том, как учащенно вздымалась моя грудь под тонкой кофточкой. "Он видит мой испуг. Видит мое возбуждение. Играет с ними." — Может… стоит убедиться? На практике? Проверить анатомию? "Он не может быть серьезен. Это же пытка!" Он отложил листы на столик, будто невинные бумажки, и, не сводя с меня гипнотизирующего, цепкого взгляда, начал расстегивать манжеты своей безупречно белой рубашки. Пуговицы мерцали холодным перламутром, одна за другой освобождая смуглую, идеальную кожу, обнажая ключицы, начало мощной, гладкой груди, четкий контур пресса. "Он делает это. Прямо здесь. Прямо сейчас. Потому что я нарисовала его таким. Может, все наконец... сбудется?" — Донмин… — выдохнула я, голос предательски сорвался в шепот, смешав возмущение и тот самый предательский, густой трепет, который он умел вызывать одной лишь этой самоуверенной ухмылкой. "Остановись. Или... не останавливайся." Он улыбнулся, уголок губ задорно, дерзко поднялся, пальцы уже добрались до пуговиц на животе. Движение замедлилось, стало почти ласковым, соблазняющим, каждое расстегивание – обещание: — Ошибки в визуализации… могут дорого обойтись, дизайнер. Особенно такие... вдохновляющие. "Он издевается. Или... нет? Его голос звучит слишком серьезно. Слишком низко." Именно в этот момент, когда его пальцы скользнули к последней пуговице у пояса брюк, его мощный компьютер на столе взревел — не обычным сигналом, а серией резких, тревожных, режущих слух трелей, похожих на сирену воздушной тревоги. На огромном мониторе вспыхнули кроваво-красные графики, замелькали кричащие, мигающие заголовки финансовых новостей. — Вот черт! — Донмин резко отпрянул от меня, как будто его ударили током. Весь игривый флер, вся опасная, манящая небрежность испарились в мгновение, сменившись ледяной, стальной концентрацией. Лицо стало непроницаемой маской трейдера, втянутого в самый центр финансового шторма. — Надо срочно исправлять ситуацию! Обвал по сингапурскому индексу! Полный хаос! Он буквально бросился к своему рабочему столу, даже не потянувшись застегнуть развевающуюся рубашку, широко открывавшую его потрясающий торс – тот самый, что был на моем рисунке, и который теперь был так близко, и так недостижимо. Пальцы уже бегали по клавиатуре с бешеной скоростью, глаза сканировали бешеный, несущийся вниз поток цифр на экранах, голос, резкий, холодный и командный, отдавал четкие распоряжения в микрофон гарнитуры, которая мгновенно материализовалась у его рта. "Работа. Всегда работа." Я замерла у дивана, мои "запретные" рисунки позабыты на столике, как постыдные улики. Секунду назад... "Секунду назад я видела в его глазах тот самый огонь, который я рисовала. Чувствовала нарастающее, почти невыносимое напряжение между нами, электричество в воздухе. Думала, что вот оно – наконец-то прорвется эта плотина..." И вот это. Снова. Его проклятая, всепоглощающая работа. Фондовый рынок. Его нерушимый, вечный приоритет номер один, перед которым меркли все мои глупые фантазии и рисунки. Возмущение, горькое, острое, смешанное с обидой и жгучим разочарованием, подкатило комом к горлу, сдавило грудь так, что стало трудно дышать. "Я здесь. Я реальна. А он... он смотрит на эти проклятые графики." Я резко вскочила, не глядя больше ни на него, ни на мои разоблачительные шедевры. Вышла из кабинета, не оглядываясь. Хлопнула тяжелой дубовой дверью со всей силы, так что стекла в книжных шкафах зазвенели в ответ, как колокольчики моего поражения. Донмин даже не вздрогнул, не обернулся. Он был уже полностью погружен в цифровой ураган, где не было места ни мне, ни моему стыду, ни моим желаниям, ни нашему так и не состоявшемуся, позорно прерванному "практическому исследованию анатомии".