Почему они лучше

На следующий день в институте царил переполох. В коридорах — приглушенные перешёптывания, у деканата — толкотня: оказалось, в университет приедет тот самый актер. Обычно я пропускала подобные новости мимо ушей, но он… Когда-то я знала наизусть каждое его интервью. Пересматривала его фильмы глубокой ночью, пока глаза не слипались от усталости. Он был моим недосягаемым идеалом — до тех пор, пока в моей жизни не появились они. И вот теперь, сама не понимая зачем, я с горящими глазами вливаюсь в обсуждение у библиотеки: — Вы видели его игру в последнем фильме? Это не просто актёрство — это какая-то магия. Донмин, сидящий рядом за столом, замирает. Его пальцы, только что листающие конспект, резко сжимают страницы, оставляя на бумаге легкие заломы. Но он молчит — позволяет мне продолжать, будто нарочно дает свободу, чтобы посмотреть, как далеко я зайду. Мингю реагирует иначе. Его взгляд прожигает меня насквозь, ловя каждую интонацию, каждый слишком оживленный жест. Он не перебивает, но я вижу, как напряглись его скулы, как резко дёрнулся кадык, когда я рассмеялась в ответ на чью-то шутку про актера. И тут меня осеняет: мне нравится их реакция. Нравится, как Донмин едва заметно стиснул зубы, когда я с восхищением проговорила о «его харизме». Как Мингю резко отхлебнул кофе, обжигая губы, когда я упомянула «этот пронизывающий взгляд». Они не устраивают сцен. Не запрещают. Они терпят — и в этой сдержанности скрыто нечто гораздо более интригующее, чем простая ревность. Я нарочно опускаю ресницы, произнося небрежным тоном: — Думаю, стоит сходить на его лекцию… Донмин медленно поднимает на меня взгляд. В его темных глазах — не гнев, а тихое обещание: — Разумеется. Мингю криво ухмыляется, но в его улыбке нет ни капли веселья: — О, это будет… познавательно. И в этот момент я понимаю — их сдержанность только подогревает мой азарт. Я не хочу просто чувствовать их ревность. Я хочу дразнить. Нарочно задерживаю взгляд на афише с его лицом. Прикусываю губу, рассуждая о его таланте. Слишком оживленно жестикулирую, пересказывая сюжеты его фильмов. Пусть напрягаются. Пусть терзаются. Ведь я тоже каждый день ищу в их взглядах, жестах, улыбках подтверждение того, что им не все равно. Но я-то знаю: когда мы останемся одни... Они найдут способ напомнить, кому на самом деле принадлежит мое внимание. Вечером на кухне я небрежно роняю, разглядывая ноготь: — Ну что, завтра идем на лекцию? Воздух мгновенно сгущается. Донмин застывает с чашкой в руке — его пальцы так сильно сжимают фарфор, что кажется, он вот-вот треснет. Взгляд темнеет, но он лишь делает глубокий вдох, сохраняя ледяное спокойствие. Мингю резко оборачивается от плиты — ложка с громким звоном падает в кастрюлю. Его глаза пылают, губы слегка дрожат, будто он с трудом сдерживает поток слов. Он готов схватить меня за запястье, прижать к стене и заставить забыть об этом актере… Но не делает. Потому что боится — моего отпора, моего отдаления, моего возможного ухода. И тогда я решаюсь на большее. Медленно прислоняюсь к холодильнику, слегка выгибая спину. Кончик языка лениво скользит по нижней губе, когда я ловлю их взгляды: — Что-то я проголодалась… Донмин резко ставит чашку — кофе расплёскивается по столу. Его челюсть напряжена до боли, но он молчит. Мингю делает шаг вперед, останавливаясь в сантиметре от меня. Его дыхание неровное, пальцы сжаты в кулаки — он дрожит от желания прикоснуться, но сдерживается. Я улыбаюсь, чувствуя, как азарт разливается теплой волной по телу. Они не запрещают. Они не требуют. Они терпят — и в этом есть что-то пьянящее. Но я вижу — вижу, как Донмин незаметно проводит языком по губам, следя за моим движением. Вижу, как Мингю прикусывает щеку, чтобы не сорваться. Они на грани. И это… прекрасно. — Ладно, — наконец говорю я, отталкиваюсь от холодильника и прохожу между ними так близко, что чувствую исходящий от них жар. — Решайте сами, идти или нет. Я все равно пойду. И ухожу, оставляя их в этом натянутом молчании. Пусть помучаются немного. Ведь завтра… Завтра они точно не упустят шанс напомнить, кому на самом деле принадлежу я. В моей комнате темно, когда я вхожу. Но я не включаю свет, а резко опускаюсь на кровать. Пружины скрипят под моим весом, когда я с силой раскрываю ноутбук. Экран вспыхивает холодным синим светом, выхватывая из мрака контуры моего лица, дрожащие пальцы, слишком знакомую папку в углу рабочего стола. Его фотографии. Странно, что я до сих пор не удалила их. Пальцы замирают над тачпадом, будто сами не решаются сделать выбор… Но вместо этого я открываю чистый документ. Шрифт — крупный, жирный, будто вызов самой себе:

«ПОЧЕМУ ОНИ ЛУЧШЕ»

1. Донмин никогда не играет роли. Он слишком настоящий — когда злится, когда ревнует, когда касается меня в темноте. Его пальцы не притворяются, оставляя следы на моей коже. 2. Мингю смеётся не для камер. Его смех — это взрыв, неконтролируемый и глупый, особенно когда он валяется на полу после неудачной шутки. 3. Они знают, как я пью кофе. Три сахара, даже если Донмин морщится, будто я совершаю преступление. Тот актёр не знал бы. 4. Их руки пахнут мной. Моим шампунем, моей помадой, когда они стирают её с моих губ, будто хотят стереть и само воспоминание о том, что я могла смотреть на кого-то ещё. 5. Они спят у моей двери, если я захлопну её в их лица. Ни один кумир не стал бы так унижаться. 6. Донмин помнит, как я чихаю от тополиного пуха. Мингю хранит в телефоне фото моей кривой улыбки с утра — той, которую я ненавижу, но он почему-то любит. 7. Они ревнуют молча — не потому что слабые, а потому что боятся потерять. Я откидываюсь на подушки, внезапно осознавая: экран светит слишком ярко, будто предательски выдаёт меня. За дверью — тихий шорох. Они там. Стоят. Ждут. 8. Они настоящие. А он — всего лишь свет на экране. Я добавляю последний пункт, пальцы дрожат чуть сильнее: 9. И когда они это прочтут… Пусть знают — я не лгала ни словом. Мне просто не хватит решимости всё это произнести вслух. Захлопываю ноутбук с глухим щелчком. Пусть читают. Пусть знают.