Трещины реальности

Утро врывается с грохотом апокалипсиса. Дверь отскакивает от стены с таким треском, что дребезжат стаканы на тумбочке, и Лиджон врывается, размахивая сковородой, на которой догорает что-то черное. — Он украл мой шоколад для блинов! — кричит она, тыча пальцем в Хвануна, у которого рот перепачкан в коричневых пятнах. — Я же говорил — это была авария! — Хванун прикрывается подушкой, но из-за его спины торчит явно украденная булочка. Я лениво переворачиваюсь, прижимаясь спиной к Донмину, который уже проснулся, но притворяется спящим, только пальцы шевелятся у меня на талии, выводя тайные иероглифы. Мингю, конечно, не выдерживает. Он подскакивает, хватает со стола персик и встаёт между воюющими, как гладиатор на арене: — Если тесто было горьким, может, это знак — пора перейти на омлеты? — гримасничает он, но рука уже тянется к Хвануну, выдергивая булочку из-за пазухи. Откусывает половину, вторую — подносит ко мне. — Жуй, — приказывает он, а глаза смеются. Я покорно открываю рот, чувствуя, как Донмин фыркает мне в волосы, его смех вибрирует вдоль позвоночника. Лиджон скрещивает руки, но губы дрожат — еще секунда, и она рассмеется. Хванун, пользуясь моментом, ныряет под кровать за спасенной булкой. Солнце заливает комнату, смешивая запахи — горький кофе, сладкая корица, что-то подгоревшее (спасибо, Лиджон) и шампунь Мингю. Я переплетаю пальцы с Донмином, Мингю запихивает мне в рот виноградину, а Хванун и Лиджон спорят уже просто по инерции. Обычное утро. Идеальный беспорядок. Мы идем в институт растянутой вереницей, которая скорее напоминает школьную экскурсию, чем обычное утро. Впереди Лиджон и Хванун продолжают свой бесконечный спор, их тени на асфальте то сливаются, то резко расходятся, когда Лиджон в сердцах размахивает руками. Донмин крепко держит мою руку — его ладонь чуть шершавая от постоянных тренировок, но тепло распространяется от точки соприкосновения по всей руке, как круги по воде. Его пальцы сплетены с моими так естественно, будто всегда знали свое место, а большой палец время от времени проводит едва заметную линию по моему запястью, проверяя пульс. Мингю, как всегда, умудряется превратить все в шоу. Мой рюкзак болтается у него на одном плече, а другой рукой он с пафосом демонстрирует содержимое, будто это музейные экспонаты: Ланч-бокс с оладьями, которые еще теплые (он действительно рискнул жизнью, выкрав их с Лиджониной сковороды). Конспекты с такими кривыми буквами, что кажется, будто их писала не я, а пьяный осьминог (хотя я прекрасно вижу его характерные закорючки в углах страниц). Его же толстовку, которая теперь пахнет моими духами после вчерашнего вечера (и его довольная ухмылка говорит, что это не случайность). Впереди разыгрывается настоящая драма. Лиджон, разгоряченная спором, буквально пышет огнем — ее уже синие волосы взъерошены, а глаза сверкают. Хванун вдруг, без всякого предупреждения, обхватывает ее за плечи и прижимает губы к ее раскрасневшейся щеке. Лиджон замирает — ее рот еще открыт для очередной реплики, но слова застревают в горле. Ее кулак бьет Хвануна в грудь, но без настоящей силы, скорее по инерции, а ее уши становятся малиновыми. Это наш привычный хаос — шумный, неудобный, совершенно непредсказуемый. Мингю тут же подхватывает момент, крича Хвануну что-то про "подлые тактические приемы". Донмин лишь вздыхает, но его пальцы не разжимаются — напротив, становятся чуть тверже, будто напоминая, что он никуда не отпустит. А я... Я смеюсь, чувствуя, как утреннее солнце рисует золотые блики на тротуаре, как ветер играет с непослушными прядями Мингю, выбившимися из его обычного беспорядка на голове. Пальцы Донмина слегка сжимаются вокруг моих — нежное, почти незаметное движение, но я понимаю его без слов: "Ты здесь? Ты точно здесь?" Мы идем неторопливо, растянувшись по всей тротуарной плитке. Мы определенно опаздываем — где-то в институте уже звенит второй звонок, а мы даже не свернули на главную аллею. Нас точно ждут замечания и косые взгляды преподавателей. Но сегодня — мне все равно. Потому что этот хаос, этот беспорядок, эта нелепая процессия — они мои. Так же, как мои две руки — одна в крепкой ладони Донмина, другая — в вечно подвижных пальцах Мингю, который уже начал напевать какую-то дурацкую песенку. Мои. Все до последней нелепой детали. Во время обеда Лиса неожиданно цепляется за мой рукав и резко оттягивает за колонну в дальнем углу столовой. Ее обычно безупречный маникюр оставляет на моей ткани легкие царапины — словно следы маленького взволнованного зверька. Ее пальцы дрожат, когда она прижимает телефон к груди. Странно видеть Лису — всегда такую собранную, с безупречным макияжем и холодноватой улыбкой — с нервно подрагивающим веком и растрепанной челкой. — У вас что-то случилось? — выдыхает она, разглядывая мои кроссовки вместо глаз. Голос звучит неестественно высоко, будто пережат в горле. Я медленно моргаю, давая себе время собраться: — У кого именно — у нас? — Ну... — Лиса закусывает губу так сильно, что на нежной коже остается белый след. Ее указательный палец выбивает нервную дробь по чехлу телефона. — Чонгук говорил, что Мингю и Донмин сегодня какие-то странные... А потом я увидела... Она резко протягивает мне телефон, будто бросает горячую картошку. Экран светит прямо в глаза. Открытый чат в мессенджере с дурацким названием "Мингю+Чиа vs Донмин+Чиа", оформленным розово-синим градиентом и сердечками. Прокручиваю пальцем: «Они вчера в кафе сидели как чужие! Даже не смотрели друг на друга!» «Донмин второй день ходит с лицом как на похоронах!» «Мингю перестал ставить ей лайки - это же очевидный знак!!!» «Может она наконец выбрала одного и они разругались?» В груди появляется странная пустота — будто кто-то вынул сердце и оставил только ледяное эхо его ударов. — Твои... поклонники очень обеспокоены, — Лиса пытается улыбнуться, но получается кривая гримаса. Ее глаза остаются серьезными — большими, влажными, слишком понимающими. Я возвращаю телефон, чувствуя, как в горле встает ком — не то от смеха, не то от слез. Мы всего лишь хотели немного тишины. Немного обычной жизни без этих взглядов, шепота за спиной. А они уже выносят нам приговор. — Все в порядке, — звучит слишком быстро, слишком высоко. Фальшиво. Лиса приподнимает одну идеально выщипанную бровь — этот взгляд я знаю хорошо. Она не верит ни слову. За моей спиной раздается заразительный смех Мингю — тот самый, от которого обычно щемит в животе. От нашего стола доносится спокойный голос Донмина — он что-то объясняет, размеренно и четко. Но теперь я понимаю слишком хорошо: Они тоже видят эти изменения. Эти мелкие сдвиги в нашем привычном ритме. Все видят. И этот дурацкий чатик - всего лишь первая ласточка. Завтра появятся новые теории. Послезавтра — мемы. А через неделю... Лиса осторожно касается моего запястья: — Просто... будь осторожна, ладно? Ее пальцы теплые и немного липкие от сладкого кофе. Настоящие. В отличие от этих розовых букв на экране, которые уже начали жить своей жизнью. Я прохожу к нашему столу и замираю с пластиковым подносом в руках, чувствуя, как его ребра впиваются в пальцы. — Все в порядке? — тихий голос Донмина. Ответ застревает в горле, превращаясь в неловкий комок — не "да" и не "нет", а что-то неуловимое между ними. Донмин не отводит взгляда — его обычно спокойные глаза сейчас кажутся темнее обычного, а вопрос висит между нами плотнее столового дыма. Он аккуратно перекладывает вилку из левой руки в правую, будто дает мне дополнительную секунду на раздумья. А Мингю... Его смех разрывает воздух нарочито громко, когда он бросается на очередную шутку Хвануна. Но я вижу, как его плечи напряжены под тонкой тканью рубашки, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулак и тут же разжимаются. Его взгляд скользит в мою сторону — быстрый, как солнечный зайчик, но я успеваю поймать в нем вопрос. Притворяется, что ему все равно. Но это неправда. Я опускаюсь на свое место, закусываю нижнюю губу до боли и роняю в тарелку полурасплавленный кусочек желе: — Просто сплетни. Ничего важного. Донмин делает медленный глоток воды, кивая с безупречной вежливостью, но я слышу, как лед в его стакане трещит под напором сжатых пальцев. Капли конденсата падают на скатерть, оставляя темные круги. Мингю внезапно перехватывает мой ланч-бокс. Его нож виртуозно разрезает оладьи на идеальные кубики — слишком ровные, слишком аккуратные для его обычно небрежных движений. Он сосредоточен, будто выполняет хирургическую операцию. Никто не произносит вслух, что понял. Но воздух за столом стал густым, как сироп. Хванун переводит взгляд между Лисой и мной, его обычно беззаботное лицо неожиданно серьезно. Лиджон с нездоровым интересом утыкается в телефон, но я вижу, как ее большой палец бесцельно скроллит пустую ленту. Я разламываю песочное печенье на крошечные осколки, наблюдая, как сахарная пудра осыпается на скатерть. В груди нарастает странное давление — как перед грозой, когда воздух становится плотным и тяжелым. Но пока... Пока мы все продолжаем этот странный спектакль. Мингю с преувеличенным энтузиазмом рассказывает анекдот. Донмин делает вид, что проверяет расписание. Я притворяюсь, что увлечена крошками на тарелке. И все мы вместе делаем вид, что не замечаем трещин, расходящихся по нашему общему зеркалу. Мы не обсуждаем это в институте. Весь день продолжаем разыгрывать наш спектакль — улыбки, шутки, непринужденные прикосновения. Но в воздухе между нами уже висит что-то невысказанное, тяжелое, как предгрозовая тишина.