Четыре дня тишины

После пар возвращаюсь одна — у парней запланирована тренировка. Ключ поворачивается в замке с непривычно громким щелчком. Пустая квартира встречает меня эхом собственных шагов. Слишком просторно. Слишком тихо. Беспокойство гонит меня по кругу: Кухня. Холодильник, на котором магнитиком прикреплена наша глупая совместная фотка. (Не решаюсь открыть — вдруг увижу три стакана с недопитыми соками.) Диван, где мы втроем смотрели фильмы. (Хватаю подушку, впитывая запах чьих-то духов — цитрусовых и чего-то древесного.) Окно. (Запотевшее стекло вдруг покрывается первыми каплями — дождь начался без предупреждения, как и все в последние дни.) К их приходу заказываю нашу обычную пятничную еду — ту самую, от запаха которой у Мингю сразу загораются глаза. Расставляю приборы, сознательно сдвигая тарелки ближе, чем нужно. Пусть их края почти соприкасаются. Пусть будет тесно. Они вваливаются мокрые, с каплями дождя в волосах, с запахом хлорированной воды и усталостью в каждом движении. Молча садимся. Едим. Взгляды скользят мимо друг друга, цепляясь за случайные предметы — салфетки, стаканы, трещинку на столе. И тогда я не выдерживаю: — Вы видели новые сообщения? Слова вырываются против воли, разрезая тягучую тишину. В тот же момент телефон на столе подсвечивается новым уведомлением: "Они просто притворяются ради её внимания" Мингю резко вскакивает, стул с грохотом падает назад. Его кулак со всей силы бьет по стене, оставляя вмятину в обоях: — Цирк уродов! Мы что, марионетки в их больном театре?! Донмин отодвигает тарелку и подходит к окну. В отражении в мокром стекле его лицо искажено, как в кривом зеркале: — Это пройдет. Нужно просто не подкармливать троллей. Но экран снова вспыхивает: "Посмотрите, как она мечется между ними. Жалкое зрелище" Я сжимаю руки так сильно, что ногти оставляют полумесяцы на влажных ладонях. Голос звучит чужим, предательски дрожащим: — Может... в институте нам стоит... держать дистанцию? Мингю замирает, будто получил пощечину. Донмин медленно поворачивается, и в его обычно спокойных глазах я впервые вижу настоящий гнев: — Ты серьезно это предлагаешь? — Только на людях! — спешно поправляю я, ловя ртом воздух. — Только пока... Мингю нервно рвет пальцами прядь волос: — Значит, я должен делать вид, что ты мне... что мы... Бред какой-то! Донмин делает два точных шага ко мне. Его глаза темные, как ночное небо перед грозой: — Ты понимаешь, что это будет выглядеть именно так, как они хотят? Как подтверждение их бредней? Я опускаю взгляд. В тишине слышно, как учащённо бьется сердце Мингю, как скрипит под его ногами паркет. — Я просто... — голос срывается на шепот. — Я больше не могу это читать. Долгая пауза. Потом Донмин неожиданно тянет меня к себе, прижимая голову к груди, где я слышу ровный стук его сердца: — Хорошо. Но только в институте. И только когда вокруг люди. Мингю подходит с другой стороны, его дрожащие пальцы осторожно ложатся на мою талию: — Но ненадолго. Потому что я не намерен вечно играть в эти игры. Я киваю, чувствуя, как их тепло растекается по телу, растопляя ледяной ком страха где-то под ребрами. Телефон снова вибрирует. Новое сообщение: "Они даже не могут нормально поссориться. Фейковые отношения" Но сейчас это не имеет значения. Потому что их руки — настоящие. Их дыхание — настоящее. И эта странная, неправильная, наша любовь — самая настоящая из всего, что у меня есть.

***

Дни "дистанции" растянулись в бесконечную череду неловких взглядов и вынужденных пауз. Мы все старательно играли свои роли — прохожие в коридорах, случайные знакомые в столовой. Но к четвертому дню что-то внутри меня не выдержало. Я ворвалась в квартиру, захлопнув дверь так, что задрожали стекла в серванте. Не снимая кроссовок, прошлёпала по коридору и буквально рухнула на колени перед диваном, где Мингю развалился с игровым контроллером в руках. Мои колени с глухим стуком ударились о паркет, но боль где-то потерялась в общей дрожи, сотрясавшей все тело. Донмин резко швырнул папку с документами на журнальный столик — листы взметнулись белой метелью, медленно оседая на пол. Он даже не взглянул на этот беспорядок. — Я... — голос предательски сломался, превратившись в хриплый шепот. Пальцы сами нашли край толстовки Мингю и вцепились в мягкую ткань так, что побелели суставы. — Не могу... больше так... Мингю не дал договорить. Его руки сжали меня с такой силой, что я невольно вскрикнула — но уже через секунду полностью растворилась в этом объятии, уткнувшись лицом в теплую хлопковую ткань, пропитанную знакомым запахом его духов с нотками грейпфрута. Донмин опустился перед нами на колени, раздавив несколько разлетевшихся листов. Его пальцы вплелись в мои волосы — крепко, почти болезненно, как будто он боялся, что я снова исчезну. — Ты должна была просто сказать, — его обычно ровный голос дрожал, и это пугало больше, чем любые крики. Мингю прижал горячие губы к моему виску, и я почувствовала, как дрожит его нижняя челюсть: — Мы же видели, как ты страдаешь. Почему терпела? Я зажмурилась, чувствуя, как предательские слезы наконец прорываются наружу, оставляя мокрые пятна на толстовке Мингю: — Боялась... что если попрошу вернуться к прежнему... вы откажете. Решите, что я слишком слабая для всего этого. Донмин резко выдохнул через нос: — Идиотка. Но произнес это так нежно, с такой теплотой, что я невольно раскрыла глаза. Мингю уже смеялся — этот его особенный смех сквозь слезы, который всегда звучал немного надтреснуто: — Мы же твои, глупышка. Навсегда. И в этот момент до меня наконец дошло — они ждали. Все эти четыре мучительных дня. Просто, как и я, не решались сделать первый шаг, боясь разрушить хрупкое перемирие. Донмин осторожно поднял мой подбородок, заставляя встретиться взглядом: — Никакой больше дистанции. Договорились? Я кивнула, чувствуя, как Мингю целует макушку моей головы, а Донмин стирает слезы большими пальцами — так бережно, будто я хрустальная. В этот вечер мы втроем завалились на диван, запутавшись в конечностях и одеяле. И когда Мингю начал рассказывать какой-то дурацкий анекдот, а Донмин ворчал, что он уже слышал его сто раз, я поняла — все снова на своих местах.