Триумф в черном шелке

Лучи утреннего солнца еще играли на разбросанной по полу одежде, когда Донмин первым нарушил нашу ленивую идиллию, настойчиво предлагая поехать в институт на его машине. Его серебристый спорткар стоял перед подъездом, сверкая на солнце — элегантный, сдержанный и такой... донминовский. "Порше", чьи плавные линии и мягкий блеск кузова нравились мне куда больше, чем вызывающий "Мустанг" Мингю. Но признаться в этом? Ни за что. — Мы теперь постоянно будем ездить на этом "офисе на колесах"? — я скрестила руки на груди, стараясь изобразить возмущение, а не восхищение тем, как солнечные блики скользили по идеально отполированному капоту. Донмин, не отрываясь от протирания бокового зеркала тряпочкой из микрофибры, ответил рассеянно: — Насчёт "постоянно" не знаю. Но сегодня я категорически против, чтобы ты много ходила. Щеки мгновенно вспыхнули — память о вчерашнем была еще слишком свежа. Мингю, конечно, не упустил момента. С хищной усмешкой он обхватил меня за плечи, притягивая к себе так близко, что я почувствовала биение его сердца: — Малышка, — его губы коснулись моего уха, — мы можем отнести тебя на руках, если хочешь. От двери до двери. Это слово — "малышка" — прожгло кожу, как раскаленная проволока. Я вздрогнула, невольно прижавшись к его груди, и прошептала прямо в ухо, намеренно выдыхая теплый воздух: — Еще раз так назовешь — и до института мы сегодня не доберёмся. Его смех прокатился по моей коже волной, заставляя мурашки бежать вниз по позвоночнику. Донмин, наконец оторвавшись от своего зеркала, бросил нам оценивающий взгляд — внешне равнодушный, но я-то знала: за этой маской он уже продумывал, как использовать эту сцену позже, когда мы останемся наедине. Его пальцы слегка сжали тряпочку — единственная утечка эмоций, выдававшая его истинные мысли.

***

После утренней перебранки у машины день пошел своим чередом, но что-то было не так. Они оставались рядом, но будто отдалились — их обычные подколки и шутки звучали как-то механически, без привычного огня. К полудню я уже не могла сосредоточиться на парах, постоянно проверяя телефон. Я сгорала в мучительном ожидании. Они были рядом, но словно за невидимой стеклянной стеной — достаточно близко, чтобы видеть, но слишком далеко, чтобы почувствовать. Мои пальцы сами тянулись к телефону снова и снова: Мингю: "Ты ещё жива?" (15:23) Без привычного смайлика, без глупого стикера. Мингю: "Если умрёшь от скуки — я не виноват" (15:38) Фраза, которая обычно сопровождалась кучей восклицательных знаков, теперь выглядела плоской и безжизненной. Донмин: "Не опаздывай на обед" (16:12) Сухо, по-деловому, будто писал не любовник, а строгий куратор. Каждое сообщение будто подливало масла в огонь нарастающей тревоги. А что если... они действительно остыли? Если вчерашнее было просто порывом, а не тем, на что я надеялась? Перед обедом я не выдержала. Схватив за руку ничего не подозревающую Лиджон, я буквально затащила её в мастерскую пошива, несмотря на её протесты. — Ты с ума сошла? — подруга упиралась каблуками в пол, но всё же позволила увести себя. Я уже рылась в стеллажах, сбрасывая на пол наполовину готовые выкройки, пачки дорогой ткани, пока не опрокинула коробку с булавками. — Чёрт! — Лиджон вскрикнула, когда металлические иголки рассыпались по полу серебристым дождём. — Где же оно... — я почти рыдала, перебирая вешалку за вешалкой. И вдруг пальцы нащупали знакомую поверхность — холодный, как зимнее озеро, шёлк. Платье. То самое, чёрное, как ночь, облегающее каждый изгиб, с разрезом, открывающим ногу, и дерзким вырезом на спине. Я прижала его к себе, ловя отражение в зеркале — бледное лицо, растрёпанные волосы, но в глазах уже загорался знакомый огонь. Лиджон замерла позади, её глаза округлились: — Ты что, собралась их убить наповал? Я не ответила, лишь провела ладонью по шелковистой ткани. Ответом было собственное отражение — и едва заметная улыбка, появившаяся на моих губах. Да, именно такой эффект мне и нужен был. Если они решили играть в холодность — я знала, как растопить этот лёд. Когда я последний раз проверила себя в зеркале мастерской, то увидела совсем другую девушку — не ту, что дрожала от сомнений час назад. Теперь в отражении смотрела уверенная женщина, готовая к игре, которую сама же и начала. С глубоким вдохом я расправила плечи и вышла в коридор, чувствуя, как шелк платья ласкает кожу при каждом шаге. В столовую я вошла с королевской осанкой — подбородок гордо приподнят, взгляд прямой и вызывающий, шаги размеренные и уверенные. Но стоило мне сделать несколько шагов, как за спиной поднялся шквал перешептываний: — Вы видели? Это же... — Боже, как она выглядит... Лиджон шла рядом, едва сдерживая торжествующую ухмылку. Миен действительно превзошла себя — макияж был безупречен, подчёркивая мои черты так, будто я и правда была звездой, а не простой студенткой, чьи колени дрожали под тонкой тканью платья. Мельком поймав свое отражение в стеклянной двери, я не могла не восхититься тем, как черный шелк облегает каждую линию моего тела. Разрез на бедре приоткрывал ногу с каждым шагом, а открытая спина обещала лишить рассудка любого, кто осмелится бросить взгляд. Но все это было лишь декорациями к главному — их реакции. Где они? Как посмотрят? Что скажут? Я медленно провела взглядом по залу. Студенты замерли с подносами в руках, преподаватели украдкой косились, даже повар высунулся из-за стойки, забыв про раздачу. И вдруг — тишина. Гулкий стук стакана, разбившегося о пол, прорезал воздух. Я обернулась. Мингю стоял возле нашего стола, рот приоткрыт, глаза пылали. Сок из раздавленного стакана растекался по полу, но он даже не моргнул, его пальцы все еще сжимали воздух, где секунду назад была посуда. Донмин... Донмин медленно поднялся. Его взгляд скользнул по мне — от острых каблуков до слегка приоткрытых губ — и остановился на открытой шее. Я видела, как напряглись его скулы, как пальцы сжались в кулаки, будто он с трудом сдерживал себя. Лиджон тихо захихикала у меня за спиной: — Ну вот. Довольна эффектом? Но ответить я не успела. Мингю подошёл первым — стремительно, не оставляя шансов на отступление. Его горячие ладони впились мне в талию сквозь тонкий шелк, оставляя на коже отметины, которые завтра расцветут синяками. — Ты играешь с огнем, малышка, — прошептал он, но в его глазах читалось куда больше, чем просто предупреждение. Донмин приблизился с другой стороны. Он не касался меня — лишь взял мою руку, перевернул ладонью вверх и провел большим пальцем по чувствительной коже запястья. Его взгляд был хуже любых прикосновений — он скользил по открытой спине, останавливался на разрезе, заставляя мурашки бежать вниз по позвоночнику. — Ты сделала это специально, — констатировал он, и это не было вопросом. Толпа ахнула, когда Мингю внезапно подхватил меня на руки, словно я весила не больше перышка. — Эй! — я вскрикнула, хватаясь за его плечи, но он только усмехнулся в ответ. Мир накренился, но не из-за резкого движения — а потому что его ладонь оказалась ровно там, где заканчивалось платье, и большой палец провел по внутренней стороне бедра. Я вскрикнула, вцепившись ему в плечи, но он только прижал меня крепче, и я почувствовала — он уже твердый сквозь джинсы, и это только из-за меня. Донмин шел рядом, расчищая путь. Его рука легко обхватила мою лодыжку, пальцы намеренно задержались на чулке — будто напоминая, что даже сейчас он контролирует ситуацию. Его дыхание было ровным, но я видела, как напряглись жилы на шее, как сжалась челюсть — он едва сдерживался. — Вы что, серьезно? Сейчас же обед! — кто-то крикнул нам вслед. Мингю лишь рассмеялся, крепче прижимая меня к груди: — Наш обед явно подадут в другом месте. А Донмин, уже открывая дверь, бросил через плечо: — И явно не на тарелке. Шум толпы остался где-то далеко, звуки расплывались, как в воде. Единственное, что я слышала четко — это собственный стон, когда Мингю наклонился и прикусил прядь моих волос: — Ты сама этого хотела, малышка. И я не могла отрицать. Потому что между ног уже было мокро, губы дрожали, а в груди жило только одно ясное знание — они еще не начали по-настоящему, а я уже на грани.