Пока не стихнет смех

Наши будни превратились в настоящий водоворот творчества, где каждый день приносил нечто новое — шумное, волнующее, вдохновляющее. Мингю и Донмин исчезали на актёрском факультете с раннего утра и возвращались только поздним вечером. Я нередко подглядывала, как Донмин в затемнённой аудитории репетирует свои роли — его обычно сдержанный голос теперь звучал иначе, наполняя пространство холодной харизмой антигероев. А Мингю... Мингю срывал крышу с любой сцены, словно вихрь. Его неуёмная энергия то доводила преподавателей до головной боли, то заставляла их хохотать до слёз. Они возвращались домой пахнущие театром — гримом, потом и чем-то ещё неуловимо сценическим. Но каждый вечер, невзирая на усталость, приносили мне ужин из той самой кафешки возле университета, где повар давно знал наши заказы наизусть. Я же растворялась в мастерских. Мои пальцы постоянно были в краске, рабочий стол утопал в обрезках тканей, а в углу стоял манекен, переодевавшийся чаще, чем я сама. Иногда дверь едва слышно скрипела — и появлялась Миен. Молча поправляла драпировку, подбирала аксессуары с почти ювелирной точностью, ставила на стол стакан горячего кофе и румяное печенье с запиской: "Не забывай есть." Её забота была... такой миеновской. Тихой. Не требующей слов. Лиджон врывалась ураганом, размахивая очередным сценарием и сверкая глазами: — Чиа, ты просто обязана это прочитать! Тут героиня — дизайнер, как ты! И я читала. Делала пометки на полях. А она, вдохновлённая, прямо на моих глазах переписывала целые сцены, накидывая свежие диалоги с той же лёгкостью, с какой дышала. А вечерами... вечерами мы всё равно находили путь друг к другу. На кухне, за обеденным столом, Мингю размахивал руками, увлечённо рассказывая о своих ролях. Донмин, обычно немногословный, неожиданно подключался, и они вместе разыгрывали целые сцены — с палочками вместо шпаг и посудой вместо реквизита. Я показывала им свои новые эскизы, а Лиджон моментально наделяла каждый образ целой историей — настолько живой, что чашки на столе едва устояли от её жестикуляции. А потом... потом наступала ночь. Мингю обнимал меня сзади, его тёплое дыхание щекотало шею, когда он шептал мне на ухо что-то нелепое — только чтобы услышать мой смех. Донмин укладывал голову мне на грудь, и я чувствовала, как он слушает биение моего сердца. Будто проверял: всё ли со мной в порядке, не перегорела ли я в этом безумном темпе. И я засыпала в их объятиях — зная, что завтра принесёт новые роли, новые наряды, новые истории. Но сегодня я заявила твёрдо: — Последние две ночи перед сессией я сплю одна. Мне нужен хотя бы минимальный отдых. Они переглянулись... и неожиданно кивнули. Потому что даже в этом хаосе понимали: мне нужно побыть одной. Хоть ненадолго. Сессия прошла... если честно, я почти ничего не помню — только бесконечные литры кофе, дрожащие пальцы и успокоительное, ставшее моим постоянным спутником. Но главное — стипендию я сохранила. И это уже была победа. А парни... Донмин, разумеется, был безупречен — сдал все экзамены с точностью хирурга. Казалось, будто он заранее знал каждый билет. Преподаватели смотрели на него с уважением, одногруппники — с той самой тихой завистью, которую невозможно скрыть, как бы ни старались. Мингю... тут я бы не поверила, если бы не видела собственными глазами — он стал вторым после Донмина. Хотя до экзаменов метался по комнате, ворчал себе под нос, всё-таки собрался и выжал максимум. Даже Чонгук, обычно проходивший всё с лёгкостью, в этот раз оказался позади. Когда объявили результаты, Мингю подхватил меня на руки и закружил прямо посреди коридора, не обращая внимания на возмущённые возгласы преподавателей. Донмин стоял рядом — тихий, сдержанный, как всегда, но в его взгляде горел тот самый тёплый свет, который он показывал только мне. — Ну что, дизайнерша, — Мингю притянул меня ближе, горячим шёпотом обжигая ухо, — теперь ты обязана нам праздником. Донмин молча кивнул, уже доставая телефон: — Я забронировал столик в том ресторане, который ты любишь. Я надула губы, прижавшись пальцами к его рубашке: — Не хочу в ресторан... Они переглянулись — этот безмолвный обмен взглядами, который я уже умела читать с полуслова. Мингю первым понял: — Ты хочешь... чтобы мы собрались как раньше? У нас дома? — в его глазах вспыхнул тот самый озорной огонёк. Донмин уже набирал номер: — Я вызову Лиджон, Миен и Лису. — И Чонгука! — воскликнула я. — И Чонгука, — он кивнул, но в его голосе промелькнула едва уловимая нотка… ревности? Спустя три часа наша квартира превратилась в эпицентр праздничного хаоса — яркого, шумного, беспорядочного, но какого-то удивительно родного. Лиджон растянула свои сценарии прямо на полу и с горящими глазами спорила с Мингю о диалогах, размахивая руками так, что бумаги разлетались по всей комнате. Лиса явилась с внушительным запасом алкоголя и устроила Чонгуку «испытание»: — Сможешь повторить эту фразу без смеха? На кухне Миен с Саном молча творили кулинарную магию. Но время от времени Миен подходила ко мне, строго поджимая губы: — Не могу смотреть на этот бардак, — бормотала она, аккуратно поправляя мой растрёпанный хвост. А я просто сидела на диване, укутанная в мягкий плед, наблюдала за ними — за своим сумасшедшим, живым, таким любимым миром, который мы создали вместе. Донмин, появившись почти бесшумно, протянул мне чашку чая и устроился сбоку. Его рука крепко легла мне на талию — как оберег, как молчаливое "я рядом". — Довольна? — прошептал он, едва коснувшись губами моего виска. Я кивнула, уткнувшись в его плечо. Это было в тысячу раз лучше любого ресторана. — Это всё ещё история Чиа, — пробормотала я себе под нос, наблюдая, как наша гостиная превращается в мини-фестиваль жизни. Чонгук устроился у ног Лисы, небрежно перебирая её пряди, пока смеялся над её очередной выходкой. Сан, обычно молчаливый, с увлечением спорил с Миен — её щёки горели, в глазах сверкал азарт. Югем с Юно обустроили на кухне импровизированный бар, Ая и Боми размахивали руками, обсуждая что-то, видимо, судьбоносное. А Мингю... как всегда, был везде. Он подливал масла в огонь в споре Лиджон, шутил, выхватывал куски пиццы у Чонгука с весёлым: — Актёрская диета, брат! — Ты точно не жалеешь, что мы не пошли в ресторан? — тихо спросил Донмин, сплетая пальцы с моими. Я посмотрела на Лиджон, закатывающую глаза на очередной выпад Мингю. На Миен, заливающуюся смехом от реплики Сана. На Лису, игриво щипающую Чонгука за бок. — Я точно не жалею, — прошептала я, ещё крепче прижимаясь к Донмину. Да, это всё ещё была моя история. Но именно они — все эти шумные, яркие, прекрасные люди — сделали её нашей. В самый разгар вечеринки, когда Мингю с воодушевлением разыгрывал сцену из нового спектакля, забравшись на кофейный столик, случилось неизбежное — хлипкая конструкция не выдержала его актёрского порыва, и он с грохотом рухнул прямо на пол. — Опа! — заорал он, кувыркаясь к моим ногам. Все на секунду замерли. А потом разразились смехом, когда Мингю поднял голову с самой театральной улыбкой на лице: — Ну что, публика? Это был трюк или настоящая боль? Голосуйте сейчас! Лиджон первой пришла в себя — швырнула в него подушку: — Идиот! Ты чуть не угробил мой сценарий! — и яростно отряхивала страницы, едва не залитые коктейлем. Чонгук фыркнул, не выдержав: — Вот почему тебя не берут в каскадёры. — Зато в актёры взяли! — парировал Мингю, легко вскочив на ноги и сделав небрежный реверанс. Донмин, не поднимая глаз от чашки, невозмутимо заметил: — Следующий спектакль ставим на полу. Ради безопасности. Я закатила глаза — но, конечно же, не смогла удержаться от смеха. Особенно когда Мингю ловко утащил у меня из рук последний кусок пирога. — Это плата за представление! — провозгласил он, засовывая лакомство в рот целиком. Миен лишь тихо вздохнула, протягивая мне новую тарелку: — Я спрятала про запас. Знала, что он так сделает. Даже Донмин в этот момент не удержался — его губы дрогнули в лёгкой, редкой для него улыбке. Комната кипела привычным весельем — Лиджон азартно размахивала сценарием, споря с Чонгуком, который в ответ швырял в неё дольками апельсина. Лиса, развалившись у него у ног, хохотала так, что перекрывала даже тихий, чуть заговорщицкий шёпот Сана и Миен в углу. А Мингю… Он всё ещё лежал на полу после своего "триумфального падения", но вдруг перестал двигаться. Наши взгляды встретились. Его глаза — всегда сияющие задором, полной жизни энергией — в этот момент стали неожиданно мягкими. Он медленно подмигнул мне, и в этом простом жесте было всё: "Я знаю. Я тоже помню." Помнил. Как всего полгода назад мы только начинали общаться, и я боялась впустить их в свой маленький, хрупкий мир. Помню, как тогда нервно кусала губы, когда Донмин впервые пригласил меня к ним домой. А Мингю хмурился с лёгким скепсисом — он не верил, что кто-то посторонний сможет по-настоящему понять нашу странную семью. Теперь это вспоминалось с улыбкой. Донмин, будто чувствуя мои мысли, слегка сжал мои пальцы. Его дыхание едва коснулось виска — тёплое, близкое, настоящее. — Слишком много народу? — спросил он вполголоса. Я покачала головой, продолжая наблюдать, как Мингю с присущим ему азартом выхватывает у Чонгука бокал, крича: — Актёрский голос беречь надо! — и ловко уворачивается от подушки, которой в него метнула Лиджон, не прерывая при этом яростного спора о сюжетных поворотах. — Просто… — я поймала руку Донмина и прижала её к груди, к тому месту, где сердце билось спокойно, уверенно, — теперь это навсегда. За спиной раздался тихий вздох — это Миен, как всегда стремящаяся к порядку, поправляла мой съехавший бант. Сан что-то прошептал ей на ухо, и она вдруг рассмеялась — тихо, по-девичьи, совсем не так, как обычно. А Мингю, не отпуская мой взгляд, поднял бокал в немом тосте. Слов не потребовалось. Мы все понимали. Этот тост был за нас. За всех, кто в этот вечер наполнил комнату смехом, спорами, жаркими диалогами и едва уловимыми взглядами. За это шумное, немного сумасшедшее, временами невыносимое, но безоговорочно родное «навсегда», которое мы построили — вопреки страхам, сомнениям и тишине, что была до них. Когда гости разошлись — далеко за полночь — квартира напоминала поле боя после сладкого безумия. Стаканы с остатками коктейлей стояли по всем углам, крошки закусок покрывали пол, а подушки с дивана валялись в самых неожиданных местах — следы особенно бурных споров и смеха. Я опустилась на корточки, осторожно собирая осколки разбитого бокала — результат чрезмерной экспрессии Лиджон. И тут рядом со мной на колени опустился Мингю, вооружённый тазиком с пенистой водой и парой резиновых перчаток. — Не переживай, принцесса, — сказал он, щёлкнув меня по носу мыльным пальцем. На кончике остался крошечный пузырь. — Сегодня я — главный по мойке. Хоть у нас и есть посудомойка, но такие вечера заслуживают ручного подхода. Донмин в это время методично обходил комнату, собирая пустые банки и недопитые бутылки. Его брови были нахмурены, губы что-то тихо бубнили — про "идиотов, которые не могут донести стакан до раковины". — Ты, — он ткнул пальцем в сторону Мингю, — меньше болтай, больше мой. — А ты, — не растерялся Мингю, брызнув на него водой из пульверизатора, — расслабься, старичок. Посудомойка всё равно перемоет лучше нас. Я рассмеялась, вытирая мокрые руки о колени джинсов. И в этот простой, почти комичный момент меня осенило: вот мы — трое. Убираем последствия нашего веселья. И это ощущается так же естественно, как всё остальное в нашей странной, но настоящей связи. Донмин подошёл сзади, обнял меня, устроив подбородок у меня на макушке, и спросил: — Спать хочешь? — Нет, — я прикрыла глаза, вбирая в себя уют момента. Мингю, тем временем, начал наигрывать глупую песенку про мыльные пузыри, подстраиваясь под ритм журчащей воды. И вдруг — как по щелчку — он отбросил тряпку в сторону и потянулся за телефоном: — Срочно надо заказать пиццу! Уборка — это, знаете ли, энергозатратный процесс! Донмин тихо вздохнул, но я заметила, как уголки его губ дрогнули в усмешке. И пока Мингю с полной серьёзностью спорил с телефоном о начинках, а Донмин продолжал собирать мусор с почти философским упорством, я вдруг поймала себя на мысли: Когда же эти простые бытовые моменты стали для меня чем-то таким тёплым и важным? Шум посудомойки, запах моющего средства, мокрый кафель под босыми ногами, тёплые объятия за спиной и глупая песня, превращённая в гимн мыльной вечеринке. Это был идеальный конец идеального дня.