Просто... мы

Прошла почти неделя с нашего приезда, и время на вилле текло медленно, как растопленный мед, растворяя в себе границы между днем и ночью, реальностью и сном. Каждый вечер мы засыпали под шум прибоя и просыпались от криков экзотических птиц, и казалось, что так будет всегда — бесконечное, прекрасное заточение в раю. Но сегодняшний вечер ощущался иначе. Воздух был гуще, насыщеннее, словно заряженный грозой, которой не суждено было разразиться. Небо над виллой окрасилось в глубокие бархатные сиреневые тона, последние лучи солнца цеплялись за горизонт, играя золотыми бликами на поверхности почти допитого нами терпкого вина. Мы расположились на низких плетеных креслах, растянув загорелые ноги на гладких, отполированных временем и соленными бризами деревянных перилах веранды. Я чувствовала себя расслабленной, расплавленной этим покоем, этим вином, их присутствием. Пока Мингю внезапно не выпрямился с характерной пружинистостью, от которой мое сердце сделало маленький кульбит. Его глаза, всегда такие выразительные, заблестели с привычным, опасным озорством. — Давайте сыграем в правду или действие! — объявил он, хлопнув ладонью по стеклянной столешнице так, что задрожали пустые бокалы. Лед зазвенел. Звон задрожавших бокалов и льда разрезал вечернюю тишину. Донмин, сидевший напротив, не открывая глаз, лениво откинулся на спинку кресла. Его длинные, изящные пальцы принялись медленно постукивать по охлажденному стеклу его бокала. Я знала этот жест. Он высчитывал. Либо минуты терпения, которые потребуются, чтобы пережить эту затею, либо — что было более вероятно — планировал контратаку. С Донмином всегда так: даже в расслабленности в нем жила готовность к стратегии. — Ладно, — неожиданно для себя согласилась я, чувствуя, как вино разливается сладким приятным теплом по телу. — Но без совсем уж дурацких вопросов. Мингю тут же оживился, его босая нога застучала по полированному полу в нетерпении. — Тогда поехали! Выбирай — правда или действие? — Правда, — пожала плечами я, абсолютно уверенная, что мне нечего скрывать. Ну, почти нечего. Мингю сделал драматическую паузу, впиваясь в меня взглядом, и задал свой вопрос. И весь мой ложный покой рухнул в одно мгновение. — Когда ты в последний раз думала о нас двоих... ну, ты поняла... одновременно? Вместе? Глоток вина пошел не туда. Я закашлялась, чувствуя, как адский жар заливает щеки, шею, уши. Бокал предательски дрожал в моих пальцах, оставляя на стекле влажные отпечатки. В наступившей звенящей тишине прозвучал громкий, четкий стук — Донмин поставил свой бокал на стол. Он следил за мной, и в его взгляде я прочла не привычную насмешку, а нечто иное — напряженное, почти болезненное внимание. Я собралась с духом, сделала паузу, наслаждаясь — да, наслаждаясь! — этой сладкой, мучительной властью над ними в данный момент. — На твой вопрос, Мингю... — я сделала паузу, наслаждаясь сладким моментом, — Я думаю о вас прямо сейчас. Доволен? Он замер на секунду, затем лицо его озарилось ослепительно-белой широкой ухмылкой. — О-о-о, это уже кое-что! — воскликнул он, азартно потирая руки. Донмин лишь коротко хмыкнул, поднося бокал к губам, но я заметила, как его взгляд на мгновение задержался на мне на пару тактов дольше обычного. Тени от пальм рисовали причудливые узоры на его лице, скрывая истинное выражение. — Но! — я подняла палец снова, останавливая Мингю, уже открывшего рот, — Если вы думаете, что это дает вам право на большее... Мингю замер с приоткрытым ртом. — Правда или действие, Донмин. Твой ход. Сдавайся. Тишина повисла густая, сладкая и тягучая, как сам тропический воздух. Даже цикады на мгновение смолкли, будто затаив дыхание в ожидании ответа Донмина. Он медленно провел пальцем по ободку своего бокала, издавая тихий, почти призрачный звон. — Правда, — наконец произнес он, и его голос прозвучал настолько низко и глубоко, что слова, казалось, вибрировали у меня в груди. Он откинулся еще глубже в кресло, сложив пальцы «домиком», и тени соскользнули с его лица, открывая взгляд, полный холодного, отточенного ожидания. Он был готов к вопросу. Готов к тому, чтобы его вскрыли. Игра была моей. Сердце колотилось, но на смену растерянности пришла внезапная ясность. Я знала, что спросить. — И как давно ты, Донмин-а, — начала я, намеренно растягивая слова, наслаждаясь моментом, — понял, что тебе нравится контроль? Причем вот так вот сразу — доминировать и подчинять? Не в бизнесе. Со мной. Воздух снова застыл, но на этот раз напряжение было иным — острым и сфокусированным. Мингю замер, его игривость мгновенно испарилась, сменившись жгучим интересом. Он смотрел на Донмина, как зритель на главное действо в театре. Донмин не дрогнул. Но его пальцы, все еще сложенные «домиком», слегка сжались. Он держал паузу, выдерживая мой взгляд, и в его глазах читалась сложная работа — анализ уязвимости, расчет рисков. — Всегда, — наконец ответил он, и его голос был ровным, почти бесстрастным, но в нем слышалось тихое признание. — Контроль — это безопасность. Это знание, что ничего не выйдет из берегов. Не рухнет. — Он сделал крошечную паузу, его взгляд скользнул по Мингю, потом вернулся ко мне. — Но ты... вы двое... вы постоянно выходите из берегов. И да. Мне нравится пытаться вас сдерживать. Направлять. Даже если это... бесполезно. Особенно если это бесполезно. Он произнес это без улыбки. С предельной, шокирующей откровенностью. Это было не оправданием, а констатацией факта. Как будто он впервые сам для себя озвучил эту мысль. Мингю присвистнул, впечатленный. — Вау, Дон. Глубоко. То есть все твои придирки, твои таблицы и «нет, Мингю, нельзя» — это просто... проявление нежности? — Он захихикал, но в его смехе слышалось понимание. Донмин лишь поднял бровь, но не стал отрицать. Уголок его рта дрогнул. — Правда или действие, Мингю-я? — мой голос прозвучал тише, чем я планировала, затерявшись в шепоте океана. Мингю повернулся ко мне. Его обычная бесшабашность куда-то испарилась, сменившись натянутой улыбкой. Он явно готовился к бою. — Раз все такие честные, то, давай, испытай и меня, — он бросил вызов, подняв подбородок, но в глубине его карих глаз мелькнула тень — быстрая, почти неуловимая, но я ее поймала. Неуверенность. Страх. Я выдержала паузу, давая тишине сделать свою работу. Донмин следил за нами, не вмешиваясь, его внимание было тяжелым и ощутимым, как физическое прикосновение. — Чего ты боишься? — спросила я наконец, и слова повисли в воздухе, острые и безжалостные. — С нами. В этих... отношениях. Мингю замер. Его бравада треснула и рассыпалась в прах. Он отвел взгляд, нервно провел рукой по затылку, сминая свои идеальные беспорядочные локоны. — Э-э... — он замялся, и это было так на него непохоже. — Я не... Это не... Он глубоко вздохнул, заставляя себя встретиться с моим взглядом. — Ладно. Правда. — Он сглотнул. — Я боюсь, что это... закончится. Что вы оба одумаетесь и поймете, что я — лишний. Третий. Надоедливая помеха между вами. Он бросил быстрый взгляд на Донмина, будто ища подтверждения своим страхам. — Ты — Донмин... ты всегда знаешь, что делать. Все контролируешь. А Чиа... она такая умная и сильная. А я... — он горько усмехнулся, — я просто дурачусь. И я боюсь, что однажды моих шуток и песен будет недостаточно. Что вам станет скучно. И вы уйдете. Вместе. — Ох, — я прижала руку к губам, судорожно втянув воздух, словно меня ударили под дых. — Прости, что задала такой вопрос для начала. Но... — я заглянула ему в глаза, пытаясь пробиться сквозь слой его неуверенности, — ты же понимаешь, что полностью не прав в своих страхах? Он пытался отвести взгляд, но я не позволила, мягко коснувшись его подбородка. — Если бы ты из себя представлял просто набор шуток и песен... — я искала в его лице хоть тень неискренности, хоть намек на то, что он говорит неправду, и не находила. Только сырую, незащищенную уязвимость, от которой сжалось сердце. — Разве я выбрала бы тебя? Разве мы выбрали бы тебя? Мое горло перехватило, но я заставила себя продолжать, слова шли из самой глубины, обжигая губы: — Мингю-я, — голос сорвался на шепот, — как ты не понимаешь? Ты — это не просто твои шутки. Ты — это тот, кто заставляет нас чувствовать. Донмина — чувствовать что-то кроме контроля и ответственности. Меня — чувствовать что-то кроме осторожности и страха. Слезы подступили к глазам, но я не стала их смахивать. — Ты — это солнечный зайчик в нашей слишком серьезной вселенной. Ты — тот, кто может обнять так, что все трещины в душе затягиваются. Ты — наша живая связь с миром, который мы оба забыли, как чувствовать по-настоящему. Я взяла его лицо в ладони, заставив смотреть на себя. — Твоя ценность не в том, что ты делаешь. Она — в том, кто ты есть. И это... это самое дорогое, что у нас есть. Понимаешь? Мингю замер. Его глаза блестели на влажных от слез. Он не мог вымолвить ни слова, просто кивнул, коротко и сдавленно, и прижал свою ладонь к моей, все еще лежащей на его щеке. Это был не просто жест. Это было молчаливое, потрясенное признание. Прорыв сквозь толстую стену его страхов. И в тишине, нарушаемой только шумом прибоя, прозвучал тихий, но четкий голос Донмина: — Она права. Как всегда. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Без твоего... света, Мингю, все это — просто красивая картинка. Пустая. Ты — тот, кто наполняет ее жизнью. Нас — жизнью. И в этот раз Мингю не сдержался. Слеза скатилась по его щеке и упала мне на пальцы. Но он уже не прятался. Он смотрел на нас — на меня, на Донмина — и в его взгляде больше не было страха. Было потрясение. Было исцеление. Была любовь. И это было прекраснее любой уверенности. — Твой ход, — сухо сообщил Донмин мне, отпивая вино. Его защита сегодня была пробита, и он это знал. И, что удивительнее всего, казалось, был почти благодарен за это, но это не меняло тот факт, что он оставался опасным, — Правда или действие, Чиа? Я улыбнулась, чувствуя, как теплая волна победной нежности и слабого опасения накатывает на меня. Игра уже вышла на совершенно новый уровень. И мы все это понимали. — Хорошо, — я пожала плечами, — пусть будет правда снова. Мингю фыркнул, явно разочарованный отсутствием экшена, но тут же замер, услышав следующий вопрос. — В тот момент, — Донмин не сводил с меня глаз, его взгляд был подобен скальпелю, — когда ты представляешь нас... вместе... чья рука касается тебя первой? Воздух вырвался из моих легких со свистом. Этот вопрос был в тысячу раз опаснее и интимнее, чем дурацкий вопрос Мингю про мои мысли об обоих. Он проникал прямо в самое сердце моих самых тайных фантазий, тех, в которых я едва осмеливалась признаться даже самой себе. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Мингю перестал ерзать. Его взгляд стал острым, сосредоточенным. Он тоже ждал ответа. — Это... нечестно, — выдохнула я, пытаясь выиграть время. Мои пальцы сжали подлокотники кресла. — Все в рамках правил, — парировал Донмин, и на его губах заплясала та самая хитрая ухмылка, которая сводила меня с ума. — Ты выбрала "правду". Отвечай. Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от их пронизывающих взглядов. И в темноте моего сознания немедленно вспыхнул живой, обжигающе яркий образ. Тепло. Темнота нашей спальни. Сильная, уверенная рука Донмина скользит по моему бедру, его пальцы впиваются в кожу с почти болезненной собственнической нежностью. Его дыхание горячее у моего уха. А с другой стороны — Мингю. Его губы, мягкие и настойчивые, приникают к моей шее, его смех, тихий и счастливый, вибрирует у меня в костях. Его рука ложится поверх руки Донмина, и их пальцы сплетаются на моей коже... Я резко открыла глаза, сердце колотилось где-то в горле. Они оба смотрели на меня, завороженные. Казалось, они прочитали ответ прямо у меня на лице. — Я... — мой голос сорвался на шепот. — Рука... которая касается... Я не смогла договорить. Внезапно Мингю сорвался с места. Он не поцеловал меня. Вместо этого он стремительно наклонился и, прежде чем я успела опомниться, крепко, почти по-братски обнял Донмина за плечи, прижавшись щекой к его виску. — Неважно, чья рука первая, Дон, — провозгласил он, и его голос звенел искренней, бесшабашной нежностью. — Главное, что они обе наши! Донмин застыл от неожиданности. Его идеально отточенная маска на мгновение дала трещину, обнажив чистое, незащищенное изумление. Он даже не оттолкнул Мингю, просто сидел, широко раскрыв глаза, глядя прямо на меня поверх его плеча. А потом случилось нечто удивительное. Уголки его губ дрогнули. Не ухмылка, не усмешка — а самая настоящая, неуверенная, почти робкая улыбка. Он медленно поднял руку и похлопал Мингю по спине — неуклюже, сдержанно, но тем не менее. И в этот момент я все поняла. Поняла с ясностью, обжигающей, как вспышка молнии. — Действие, — тихо сказала я. Они оба повернулись ко мне, Мингю наконец отпустил Донмина. — Какое? — спросил Мингю, все еще сияя. Я встала. Подошла к ним. Сердце стучало, как барабан, но внутри царил странный, кристально чистый покой. Я посмотрела на Донмина, потом на Мингю. Затем медленно, намеренно, наклонилась и поцеловала каждого из них. Сначала Мингю — быстро, сладко, в уголок его удивленно приподнятых губ. Потом Донмина — чуть дольше, глубже, чувствуя, как он замирает, а потом его губы мягко отвечают моим. Я выпрямилась, глядя на их ошеломленные лица. — Мое действие — стереть наши глупые вопросы, — объявила я, и голос мой звучал твердо. — Здесь и сейчас. Не «кто первый» или «кто лучше». Просто... мы. Наступила пауза. И первым рассмеялся Донмин. Тихим, грудным, искренним смехом, который я слышала всего несколько раз в жизни. Мингю тут же подхватил его, его громкий раскатистый хохот слился с тихим смешком Донмина в странную, идеальную гармонию. Они потянулись ко мне одновременно, и их руки — одна шершавая и уверенная, другая живая и стремительная — нашли мои. Игра была окончена. Начиналось нечто настоящее.