Мне нравится...

День шел за днем. Я настолько привыкла к покою и размеренности, что уже сама не замечала, как начала избегать общения. Тишину этого вечера нарушал лишь далекий, убаюкивающий рокот океана да тихое потрескивание свечей в высоких стеклянных подсвечниках. Их живое пламя трепетало от легкого ночного бриза, отбрасывая на грубые деревянные стены виллы причудливые, танцующие тени. Воздух был густым и теплым, пахнущим солью, жасмином и воском. Я свернулась калачиком в мягком углу просторного кожаного дивана, пальцы бессознательно обхватили высокий бокал с почти допитым вином. Он давно потерял свою былую прохладу, и конденсат медленными струйками стекал по гладкому стеклу, оставляя влажные следы на моих оголенных коленях. И тогда появился он. Донмин подошел бесшумно, с той кошачьей грацией, что всегда заставляла меня вздрагивать. Его высокий силуэт перекрыл мягкий свет от свечей, и я почувствовала, как воздух вокруг внезапно сгустился, наполнился напряженной тишиной. — Ты так и будешь прятаться здесь, в темноте? — его голос был тихим, почти шепотом, но каждое слово прозвучало с той кристальной четкостью, что всегда била прямо в грудь, обнажая душу. Я с усилием подняла глаза. В полумраке его взгляд казался еще более пронзительным, темным и нечитаемым. — Я не прячусь, — выдохнула я, сама не веря своим словам. — Лжешь, — безжалостно констатировал он, опускаясь на низкий стул прямо напротив меня. Его колени в дорогих льняных брюках почти коснулись моих. — Ты убегаешь. От нас. От себя. От всего, что произошло перед отъездом. Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли комом в пересохшем горле. И тут, как всегда, словно из самой темноты, возник Мингю. — О, серьёзные лица собрались! — он буквально ворвался в атмосферу напряженной тишины, беззаботно плюхнувшись на диван рядом со мной и размахивая полупустой бутылкой красного. Бордовые капли вина плеснулись в наши бокалы, оставив на полированном дереве стола темно-рубиновые пятна. — Кто-то опять что-то испортил? Опоздал на пять минут? Не так посмотрел? Донмин не отвел от меня своего пронзительного взгляда. — Она боится, — произнес он ровно, обращаясь скорее ко мне, чем к Мингю. — Чего? — Мингю нахмурился, его подвижное лицо сразу стало серьезным, брови сомкнулись в одну сплошную линию озадаченной складкой. — Что все закончится. Тишина повисла между нами, густая, сладкая и тягучая, как сам тропический воздух за окном. Я сжала бокал так сильно, что костяшки пальцев побелели, а стекло вот-вот могло треснуть. — А что, если... — голос мой сорвался, и я снова попыталась, заставив себя выдохнуть, — что если я не хочу, чтобы заканчивалось? Слова вырвались сами, опередив мысли, повисли в воздухе дрожащей, уязвимой нотой. И тогда Донмин улыбнулся — впервые за весь вечер. Это была не та его обычная, сдержанная и часто саркастичная ухмылка, а что-то настоящее, теплое, почти незнакомое. — Тогда перестань прятаться в углах, — сказал он мягко. Мингю вдруг вскочил, словно его ударило током новой идеей. — Так! Хватит этой тягучей серьезности! — он энергично схватил меня за запястье, его пальцы были слегка липкими от сладкого вина. — Мы идем купаться. Прямо сейчас. Ночью. — Что? Сейчас? — я растерянно уставилась на него. — Именно сейчас! Пока ты не передумала! Донмин лишь покачал головой, издал нечто среднее между вздохом и смешком, но поднялся следом за ним. И вот мы уже бежим по прохладному песку, сбрасывая на ходу легкие одежды. Мингю кричит что-то неразборчивое и ликующее в ночь, Донмин молча двигается рядом, но его тихий, грудной смех слышен в ритме нашего общего дыхания. А я... я просто бегу, чувствуя, как мелкий песок обжигает ступни, а сердце колотится где-то в самом горле, выплескивая наружу всю накопившуюся тревогу. Вода оказалась обжигающе теплой, почти как воздух вокруг, и невероятно нежной. Черные, бархатные волны окутывали кожу, а где-то вдали, на самом горизонте, мерцали крошечные огни одинокого проплывающего корабля. И в этот момент, стоя по грудь в темной, живой воде, глядя на их силуэты против ночного неба, я поняла — он был прав. Пора перестать прятаться. Мы просидели в воде, кажется, до самого рассвета. Когда первые персиковые лучи солнца только тронули линию горизонта, Мингю уже дремал, прислонившись мокрой головой к плечу Донмина, а я смотрела на них, чувствуя внутри что-то новое, странное и бесконечно теплое. Утром Донмин нашел мой легкий саронг, развевавшийся на песке, аккуратно встряхнул его и повесил на резные перила веранды. А потом молча принес кофе. Без слов, без лишних взглядов. Но мне больше и не нужно было слов. Кофе был идеальным — крепким, с правильной долей сладости, точно таким, как я люблю. Следующий вечер застал нас за ужином на той же веранде. Солнце, опускаясь в океан, залило все вокруг медовым, густым светом. Его лучи играли в хрустальных бокалах, превращая остатки вина в жидкий, драгоценный рубин. Я нервно вертела вилку в пальцах, наблюдая, как свет преломляется в ее изгибах. — Я... кое о чем подумала. Вы, наверное, правы, — начала я, не поднимая глаз. Донмин замер, его пальцы застыли на тонкой ножке бокала. Мингю перестал жевать кусок сочного арбуза, и ярко-красная капля сока упала на белую льняную скатерть. — Мне нравится... — я закрыла глаза, чувствуя, как предательский жар заливает шею и щеки, — когда Донмин берет контроль. Когда Мингю наблюдает, изучает, ждет своего часа. Когда я... растворяюсь в подчинении. Тишину нарушал лишь гипнотический плеск волн и оглушительный треск цикад в окружающем виллу саду. — Но... — я заставила себя открыть глаза, встречаясь взглядом по очереди с каждым из них, — если это снова будут просто ваши игры, ваши односторонние правила... Лучше закончим все прямо сейчас. Я не переживу этого снова. Мингю медленно, почти торжественно положил вилку. На его обычно оживленном, лучезарном лице появилось незнакомое, серьезное выражение — внезапно повзрослевшее и глубокое. Донмин беззвучно отодвинул от себя бокал, и стекло тихо звякнуло о дерево стола. — Это не игра, — его голос прозвучал тихо, но с той невероятной плотностью, с какой падают на стол отлитые из металла шахматные фигуры. — Не с тех самых пор, как ты переступила порог нашего общего дома. Мингю вдруг рассмеялся, но на этот раз в его смехе не было и тени привычного озорства, лишь какая-то горьковатая нежность: — Мы, может, и идиоты, солнышко, но не настолько же. Хотя... — он бросил быстрый, усмешливый взгляд на Донмина, — кто-то все же умудрился составить подробнейшую Excel-таблицу с анализом твоих... Донмин резко закатил глаза, но его ладонь — теплая, сухая, с четкими линиями — твердо накрыла мою руку, лежавшую на столе: — Никаких контрактов. Никаких скрытых правил. Только мы. Трое. И все, что рождается между нами. Такое, какое есть. Я посмотрела на наши руки — его длинные, уверенные пальцы, мозолистые пальцы Мингю, привыкшие к струнам гитары, и мои, все еще дрожащие, — и неожиданно рассмеялась, чувствуя, как камень падает с души: — Ладно. Но если Мингю снова закупит презервативы на весь Вьетнам... — Эй, это была стратегическая инвестиция в наше общее будущее! — немедленно возмутился он, но привычные искорки озорства уже танцевали в его глазах. Донмин лишь слегка, почти незаметно сжал мои пальцы. И в этот миг я окончательно поняла — это не было игрой. Это было чем-то бесконечно более хрупким, ценным и настоящим. Позже они взяли меня в осаду — нежную, но непреодолимую. Лунный свет струился сквозь полупрозрачные занавески, окрашивая смятые простыни в серебристо-голубые тона. Воздух в спальне был густым, насыщенным ароматом ночного океана, дорогого парфюма Донмина и чем-то неуловимо нашим — смесью пота, нагретой кожи и страсти. И я подчинялась. Растворялась в них. Стирала границы между «я» и «мы». Между телом и чувством. Донмин вел меня с холодной, методичной точностью шахматиста, делающего свою самую важную в жизни партию. Его пальцы, привыкшие подписывать многомиллионные контракты, теперь вычерчивали на моей коже сложные иероглифы желания. Каждое прикосновение было выверенным, каждый вздох — рассчитанным, каждая дрожь моего тела — ожидаемой и учтенной. Он командовал тихим, низким шепотом, и я следовала, глотая собственные стоны, сдаваясь без остатка и... сгорая заживо. Когда он вошел в меня, это было похоже на окончательное, бесповоротное завоевание — нежное, но безоговорочное. Я рассыпалась в его твердых руках, исчезала в бархатной густоте его голоса, выгибалась навстречу, но не смела просить большего. Его запрет был железным, и эта абсолютная покорность... пьянила сильнее любого вина. И Мингю... В тот вечер я открыла для себя совершенно другого Мингю. Его обычно беспокойные, живые руки теперь двигались с хищной, почти звериной грацией, а беззаботный смех сменился низким, хриплым шепотом прямо у моего уха: — Ты так красиво, так совершенно распадаешься на части у нас на глазах... Я попыталась что-то ответить, но Донмин молча перехватил мое запястье, мягко, но неумолимо прижав его к шелковой поверхности подушки над моей головой. — Тише. Никаких слов, — прозвучало его тихое повеление. И я послушно замолкла, отдаваясь во власть тишины и ощущений. В этом сладком, безумном хаосе было свое странное, извращенное совершенство — Донмин, выстраивающий меня как неприступную крепость, и Мингю, разбирающий ее по камушкам, по кирпичикам. Мингю, который впервые не спрашивал тревожное «все в порядке?», Мингю, взявший надо мной свой собственный, безудержный контроль. И теперь, когда их было двое... я горела вдесятеро ярче. Я не сопротивлялась. Я плавилась. И когда наконец они отпустили меня, дрожащую, мокрую от пота и их переплетенных прикосновений, я наконец поняла: это не было насилием или мучением. Это было освобождением. Лунный свет теперь мягко освещал следы нашей общей страсти — безумно смятые простыни, четкие следы зубов на моем плече, забытый на полу шелковый халат. Мингю, уже вернувшийся к своему обычному «я», шутливо протянул: —Ну что, командир, заносим в протокол — миссия выполнена? Цель достигнута, противник повержен? Донмин лишь коротко хмыкнул, но его рука легла на мою спину, и его пальцы провели по влажной коже нежно, почти с благодарностью. И я поняла — в этой нашей странной, сложной игре не могло быть проигравших. Была только обретенная свобода — быть собой. Совершенно разной. Совершенно их. На следующее утро Мингю принес кофе на широком подносе, и на его обычно беспечном лице читалась необычная серьезность. На поверхности кофе в моей чашке дрожала шапка пенки, старательно выложенная в форме немного кривоватого сердца. Донмин, уже одетый в безупречно сидящие на нем льняные брюки, молча подошел сзади, провел длинным пальцем по моему обнаженному плечу, оставляя на коже мурашки и едва заметный след. — Сегодня вечером, — произнес он тихо, его губы почти коснулись моей щеки, — будет повторение пройденного. Для закрепления. Я содрогнулась всем телом, но не от страха или отвращения. А от осознания простой истины — я наконец-то перестала прятаться. И это было только начало.