Сюрпризы - это весело?

На следующий день я пришла на террасу, где Донмин, как обычно, уткнулся в документы, а Мингю лениво перебирал струны гитары. Воздух был густым и сладким от запаха цветущего жасмина. И вместо того, чтобы занять свое обычное место, я опустилась на колени. Могла отказаться. Сказать «нет». Повернуться и уйти. Но не стала. Не потому что он приказал. Не потому что боялась его или последствий. А потому что сама захотела. Потому что вчерашняя ночь оставила в теле не страх, а навязчивое, горячее эхо. Донмин поднял голову от бумаг. Его взгляд — тяжелый, темный, бездонный — медленно, с непереносимым вниманием скользнул по моей фигуре, от щиколоток до раскрасневшихся щек, и мои колени предательски подкосились сами, окончательно прижимаясь к полу. Мрамор был холодным под обнаженной кожей, но внутри меня разгорался настоящий пожар. Мингю замер у дивана, застыв с гитарой в руках. Впервые за все время — без единой шутки, без саркастичного комментария. Его пальцы сжали гриф так, что костяшки побелели. — Ты... — его голос сорвался на полуслове, стал низким и хриплым. Донмин не торопился. Отложил ручку. Медленно встал. Шаг. Пауза, растянутая до предела. Еще шаг. Его тень накрыла меня целиком. Пальцы запутались в моих волосах — не жестко, но и не нежно. Просто властно, как хозяин берет свое. — Так лучше, — его голос обжигал сильнее, чем любое прикосновение. — Гораздо лучше. Когда ты не прячешься за своими стенами. Я закрыла глаза, погружаясь в это новое, пугающее ощущение полной отдачи, но тут же услышала сдавленный шепот Мингю прямо у уха. Он подошел бесшумно, как всегда. — Открой глаза. Я хочу видеть, как ты смотришь на него, когда он берет то, что принадлежит ему. И... мне. Так я и сделала. И увидела всё: как Донмин наконец теряет свой железный контроль — его идеальные, отточенные черты искажает почти болезненная гримаса желания. Как Мингю кусает собственную губу до крови, словно боится сломать что-то хрупкое в этой новой, но прочной конструкции нас троих. Как весь мир сужается до этого момента, до их рук на мне, до моего добровольного, выстраданного подчинения. Позже, когда я вся дрожала между ними, как осиновый лист, Мингю неожиданно прижал горячий лоб к моему влажному плечу: — Черт, я же должен был быть тем, кто всех развлекает... а не тем, кого ломают твои тихие стоны. Донмин хрипло рассмеялся — по-настоящему, глухо и безудержно, впервые за все время. А я... Я просто знала, что это только начало. Самое первое, нерешительное начало. И они стали... другими. Если днем все оставалось по-прежнему — Мингю дурачился у бассейна и пытался научить местного попугая ругаться по-корейски, а Донмин с каменным, невозмутимым видом читал свои бесконечные документы, — то с наступлением темноты негласные правила менялись. Тени на стенах становились длиннее и резче, прикосновения — смелее, а их взгляды буквально прожигали кожу даже без единого слова. Донмин больше не просил. Он брал — медленно, методично, неумолимо, как будто разбирал меня по частям, чтобы изучить каждую, чтобы познать до самой сути. Его пальцы оставляли на коже невидимые метки собственности, а низкий, бархатный голос звучал как последнее предупреждение перед бурей. — Ты уверена, что выдержишь? Что не сбежишь? — спрашивал он, и в вопросе уже был ответ, был вызов. А Мингю... Мингю больше не шутил. Он наблюдал. Молча, интенсивно, с темным, почти хищным интересом. А когда касался — то делал это намеренно небрежно, как будто проверяя на прочность, натягивая струну, чтобы посмотреть, насколько глубоко я готова зайти. — Смотри, — он притягивал мое запястье к своим губам, не сводя горящих глаз с Донмина, — она же дрожит. Понимаешь? И это... только от твоего голоса. Я не сопротивлялась. Я тонула — в их прикосновениях, в этом новом, опасном ритме, в котором мы теперь существовали, в этой странной и прекрасной форме любви, что они мне предлагали. И самое странное? Мне это нравилось. Безумно, до дрожи в коленях, до потери пульса. Перед сном, когда последние персиковые лучи солнца пробивались сквозь легкие шторы, Донмин обвил мою талию рукой и притянул к себе, к теплу своего тела. — Ты еще пожалеешь, что начала это, — прошептал он мне в губы, но в его голосе не было угрозы. Только темное, сладкое обещание. Мингю, уже засыпающий, тихо рассмеялся с другой стороны и потянулся к нам, его рука легла на мое бедро. — Ох, нам ведь еще столько всего нужно попробовать... Ты даже не представляешь. И я содрогалась — не от страха. От предвкушения. От бесконечности, что вдруг открылась перед нами троими.

***

Утро пришло не с криком птиц или шумом прибоя, а с острым, влажным прикосновением в самом сокровенном месте. Я дёрнулась, инстинктивно попыталась свести ноги, но мое движение тут же натолкнулось на непреодолимую силу. Оказалась в плену. В теплом, влажном, дышащем плену двух тел. — Тихо, — прошептал Донмин прямо в моё ухо, пока запястья уже оказывались за спиной, в одной большой, тёплой и неумолимой ладони. Он обвил мою талию сзади, прижал спиной к своей груди, и всё моё тело оказалось заковано в его объятиях. Его дыхание было ровным, горячим, оно обжигало кожу на моей шее. — Не дергайся, — его голос, низкий и обволакивающий, прозвучал так близко, заставляя меня вздрогнуть уже от одного его звучания. — Тебе понравится. Расслабься. Его свободная рука скользнула вперёд, к моей груди, ладонь накрыла упругую округлость, пальцы принялись нежно, почти лениво поглаживать сосок, пока он не затвердел от прикосновений. Потом — легко, щиплюще потянул, заставляя меня почти подпрыгнуть в его руках и тихо вскрикнуть. А его губы в это время мягко, почти невесомо коснулись моей шеи, оставляя едва заметные, горячие следы. И всё это время снизу, между моих бёдер, не прекращалась другая работа. Мингю, который развел мои ноги ещё шире и… — Ты же наша послушная девочка, Чиа-я, — его голос, обычно такой звонкий и насмешливый, теперь звучал хрипло, густо, пропитанно желанием. Он провёл языком по моим нежным, вздрагивающим губам внизу, заставив выгнуться в немом крике. — Сама же согласилась… сама захотела… Он не давал мне опомниться, не давал мыслям сформироваться. Только ощущения. Только его влажный, умелый язык, рисующий безумные узоры на моих гиперчувствительных уже складочках. И пальцы Донмина, выжимающие из моей груди волны сладкого, почти болезненного удовольствия. — Давно пора привыкнуть, — продолжал Донмин, и его слова впивались в мозг, как кинжалы, усыпляя волю. — Что мы знаем лучше… — Как тебе будет хорошо, — почти застонал снизу Мингю, заканчивая мысль, и в этот миг два его пальца, скользкие и уверенные, вошли в меня. Глубоко, до самой глубины, заполняя собой всё пространство. Я закричала. Тихий, сломленный крик, который Донмин поймал своим ртом, развернув мою голову и прижавшись губами к губам, поглощая звук. Мингю замер на секунду, поражённый, а затем я расслышала его восхищённый, захлёбывающийся шёпот прямо у меня между ног: — Какая же ты мокрая, малышка… Вся для нас… Вся… послушная такая… готовая… Его пальцы начали двигаться. Медленно. Глубоко. Выверенно. С непереносимой нежностью и непереносимой силой. А Донмин в это время продолжал целовать меня, его язык повторял ритм, что задавали пальцы Мингю, а его руки держали меня, не давая разлететься на тысячи кусочков от этого двойного, тройного, удесятерённого натиска. — Вы с ума сошли, — выдавила я, все ещё пытаясь поймать остатки рациональности в этом водовороте ощущений, хотя тело уже мелко дрожало от нарастающего удовольствия, предательски выгибаясь навстречу каждому прикосновению. — Окончательно, — почти прорычал в самое ухо Донмин, его губы обжигающе горячими прикосновениями скользили по шее, слегка прикусывая мочку уха, от чего по спине пробежали мурашки. — И ты не меньше нас. Перестань себя обманывать. — Нет, — голос Мингю дрожал от сдерживаемого напряжения, его пальцы впивались в мои бёдра. — Вы там поболтайте ещё, пофилософствуйте, а у меня сейчас член просто взорвётся, если я сию же секунду не трахну нашу сладкую, маленькую, совсем запутавшуюся девочку. Я перевела взгляд на Мингю, и увидела как он смотрит за мою спину. Этого мгновенного, молниеносного диалога их взглядов оказалось достаточно. Прежде чем я успела что-то понять, меня моментально и ловко перевернули на живот. За доли секунды до этого наполнявшие мня пальцы исчезли, и я застонала от внезапной, болезненной пустоты, инстинктивно пытаясь сомкнуть бёдра. — Потерпи, — властно, но без жестокости произнёс Донмин, его ладони мягко, но неотвратимо прижали мои плечи к прохладному шёлку простыней. — Сейчас будет лучше. Гораздо лучше. Мингю в это же время потянул меня за бёдра вверх, заставляя встать на колени, и сразу же развел мои ноги шире, открывая его взгляду. Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, а по телу бегут волны жара и предвкушения. — Ах! — крик вырвался, когда я ощутила, как меня наполняет, почти переполняет, растягивает изнутри твёрдый, горячий член Мингю. Он вошёл глубоко, одним точным движением, выбив из лёгких весь воздух. — Дааааа... — застонала, уже не в силах сдерживаться, мои пальцы вцепились в простыни. — Ещё... пожалуйста, не останавливайся... — Да как же тут остановиться, малышка, — бормотал Мингю, его голос срывался на хрип от наслаждения, он начал двигаться, вначале аккуратно, вымеряя ритм, но почти сразу же теряя контроль, ускоряясь ещё и ещё. Его бёдра бились о мои ягодицы с отчаянной, животной силой. — Когда ты такая горячая, такая узкая... вся дрожишь... такая послушная... Тем временем Донмин, всё ещё прижимавший мои плечи, отпустил одну руку и схватил мою ладонь, без промедления приложив к своему возбуждённому члену. — Смотри, — его голос прозвучал низко и густо, полным тембра, который сводил меня с ума. — Смотри, как он хочет тебя, малышка. Как он дрожит в твоей руке... весь... от одного только вида того, как ты принимаешь Мингю. Почти теряя сознание от двойной атаки на чувства, повернула голову, чтобы посмотреть, и залипла. Он был таким большим, таким возбуждённым, идеальной формы, с натянутой кожей и проступающими венами. Совершенным и пугающим. Мои пальцы сами собой сжались вокруг него, почувствовав пульсацию, и я простонала, сама не зная, от чего именно — от толчков Мингю или от того, что держала в руке часть Донмина. — Невозможно красивый, — выдохнула, заворожённо проводя большим пальцем по чувствительной головке, чувствуя, как он вздрагивает у меня в руке. — Такой... мммм... — мои бедра сами собой подались навстречу движениям Мингю. Я потянула слегка, с любопытством и жадностью, и тут же рванулась к нему. — Хочу в рот, Донмин-а, — мой голос звучал хрипло и покорно, я сама удивилась этой внезапной, всепоглощающей потребности. — Пожалуйста... хочу, как тогда в кабинете... Хочу почувствовать тебя вот так... полностью. Глаза Донмина потемнели мгновенно, став бездонными, почти черными, будто радужка поглотила все остальное, оставив лишь две пугающие, горящие точки. В них читалась не просто страсть, а какая-то первобытная, хищная жажда. — Ты уверена? — его вопрос прозвучал низко, почти как ультиматум, а не просьба о согласии. Я, уже едва державшаяся в сознании от электрических сполохов удовольствия, что пронзали меня с каждым глубинным толчком Мингю, смогла только выдохнуть, захлебываясь: — Пожалуйста... оба... подчините... возьмите... ооооохх... умоляю... — мой взгляд был прикован к его члену, а пальцы все так же судорожно сжимали его, будто это был единственный якорь в бушующем море наслаждения. Донмин не вздохнул. Он издал низкий, гортанный рык, в котором смешались торжество и предвкушение. — Сама напросилась. Теперь прими всё. Без остатка. Он двинулся, и Мингю, будто прочитав его мысль, тут же отреагировал. Он сильными руками приподнял меня за бёдра, удерживая в почти невесомом положении, чтобы я не рухнула вперед от его толчков. Донмин собрал мои распущенные волосы в свободной руке, намотал их на кулак, мягко, но недвусмысленно оттягивая мою голову назад. — Ты будешь послушной, — его голос был металлическим, обволакивающим, не терпящим возражений. — Очень послушной. Откроешь рот. Широко. Поняла? Он провёл распухшей, влажной головкой по моим дрожащим губам, оставляя солоноватый след. — И примешь его всего. И будешь удовлетворять нас, как лучшая, самая красивая дырочка для наших членов, да, маленькая? Наша общая. — Да, да, да, — задыхаясь, почти не осознавая смысла слов, согласилась я. Мое сознание сузилось до двух точек: до каждого мощного толчка Мингю, разбивающего меня изнутри, и до этого манящего, пульсирующего совершенства перед самым лицом. Я потянулась к нему сначала кончиком языка, ловя вкус, потом губами, и задохнулась от восторга, когда он, наконец, скользнул внутрь. Сначала неглубоко, но я, повинуясь его беззвучному приказу, старательно расслабляла горло, и он вошёл глубже. И ещё глубже. И когда я ощутила его в самом горле, подавившись, застонала — не от дискомфорта, а от одуряющего, всепоглощающего чувства полной принадлежности. Да, вот теперь всё было на своих местах. Я была полностью их. Всеми возможными способами. И первые же толчки — сначала вразнобой, несогласованные, а потом всё более и более синхронизированные, выверенные их молчаливым пониманием друг друга, — окончательно отключили мой мозг. Остались лишь инстинкты, животные, чистые, и невозможное, жгучее, уничтожающее сознание удовольствие. Мои стоны терялись в плоти Донмина, поглощались ею, но тело говорило громче любого крика. Дрожь становилась всё сильнее, судорожнее, пока я не закричала наконец — глухо, приглушённо, всем телом, проваливаясь в такую бездну наслаждения, что забыла, кто я, где я, что я вообще такое. Я просто парила, растворилась в невесомости абсолютного, тотального оргазма, ощущая только, как они кончают — практически в унисон, — продлевая, усиливая, умножая мой восторг своими собственными низкими стонами и горячими волнами, наполняющими с двух сторон одновременно. Да. Так. Правильно. Так идеально. Так невозможно, нереально, безобразно, божественно хорошо. Пришла в себя не сразу, медленно и с трудом выныривая из той манящей, густой, переполненной удовольствием темноты, что поглотила меня с головой. Сначала ощутила лишь ритм — слегка ускоренное, но ровное сердцебиение под своей щекой. Потом — тепло. Тяжелые, расслабленные руки на плечах, на бедрах, на талии. Они обвили меня со всех сторон, как щупальца сказочного осьминога, не отпуская даже после всего, что произошло, будто боялись, что я растворюсь, исчезну, если ослабят хватку хоть на мгновение. Вздохнула, закашлялась — горло саднило — и распахнула глаза, ослепленная мягким утренним светом, льющимся из окна. — Ты в порядке, малышка? — голос Донмина был низким, бархатным, и он будто звучал отовсюду одновременно: и сверху, из-за моей макушки, и снизу, из-под щеки, прижатой к его груди, и просто висел в воздухе, обволакивая. — Пить... — прошептала, голос скрипел, и я поморщилась, все еще опасаясь за свое многострадальное горло. — И ванну... Большую. С пеной. — Сейчас, маленькая, сейчас все будет, — тут же защебетал Мингю, явно сорвавшись с кровати с такой энергией, будто и не было только что изматывающего секса. А я застонала разочарованно, инстинктивно прижимаясь к теплу оставшегося тела: — Ну вот, куда помчался... Так хорошо же лежали... — Ещё полежим, — Донмин явно усмехнулся, и я почувствовала, как вибрация от его смеха прошла через его грудь прямо в мои кости. Его пальцы принялись медленно, почти лениво перебирать мои спутанные волосы. — Столько, сколько захочешь. Но сначала — всё, что ты просила. По пунктам. — Вы жуткие тираны, — надула губы, пытаясь сохранить подобие обиды, но это было бесполезно. — Но пробуждение было... — я задумалась, подбирая слова, пытаясь найти что-то, что могло бы описать этот микс из шока, блаженства и полной потери себя. — Тебе понравилось же, да, Чиа-я? — ворвался обратно в комнату Мингю, радостно вручая в мои все ещё дрожащие руки прохладный стакан воды с плавающим кружком лимона. — Я уверен, что понравилось! И мы обязательно повторим... или придумаем что-нибудь ещё получше, да? Я спрятала горящие щеки за занавеской волос и сделала вид, что вода — единственное, что волнует меня в данный момент. Сделала большой, жадный глоток, чувствуя, как жидкость охлаждает раздраженное горло. — Понравилось, — без тени сомнения, спокойно и твердо подтвердил вместо меня Донмин, его пальцы все так же перебирали мои пряди. — И ванна понравится. И завтрак. И всё, что мы придумаем потом... — Ну нет уж! — фыркнула, наконец найдя в себе силы для хоть какого-то подобия протеста. Я откинула волосы назад и посмотрела на одного, потом на второго, пытаясь сохранить строгое выражение лица. — Не надо «всё, что вы придумаете»! Вы... вы стали уж слишком изобретательными! Лучше бы предупреждали хоть как-то! Хотя бы за час! Чтобы морально подготовиться! Мингю рассмеялся, заразительно и громко, а Донмин лишь усмехнулся ещё шире, его глаза блеснули тёплым, опасным огоньком. — Но ведь сама же говоришь — сюрпризы это так весело, — парировал он, и его пальцы мягко отодвинули прядь с моего лица. — Это был не сюрприз, это был... акт непредвиденной агрессии! — попыталась стоять на своем, но мои губы уже дрожали от сдерживаемого смеха. — Зато какой приятный, — не унимался Мингю, подмигивая мне. — Ладно, — сдалась наконец, снова прижимаясь к Донмину. — Но ванну я хочу прямо сейчас. И чтобы оба помогали. И чтобы никаких... сюрпризов. Пока я там. — Обещаем, — сказал Донмин, но в его тоне была та самая хитрая нотка, которая говорила, что обещание это — очень и очень условное. И почему-то меня это ни капельки не пугало. Наоборот.