Часть 1

Цветополис не так давно отпраздновал свое двадцатилетие, Гнили же, поразившей его, и того меньше. — Студентам не зря сказали не приближаться к Восточному крылу Академии, — в свободное от терапевтических сессий время Гарриет становится невероятно ворчливой, она оборачивается на каждом предложении, адресованном Гвин и, заодно, Агате, и это совершенно не мешает ей заполнять какие-то медицинские бумаги. — Мне что, теперь в библиотеку не ходить? — Гвин складывает руки на груди, оглядывается в поисках чего-нибудь, что можно использовать, чтобы метафорически вооружиться в ответ. Гарриет она не боится, но и чувствовать себя беззащитной не желает. — Агата, дорогая, возьми. Гарриет протягивает выуженную из кармана записную книжку, не говорит «Не это ли ищешь?», потому что насмехаться над подопечными недопустимо, но Гвин-то знает, что Гарриет и ее саркастичный брат похожи сильнее, чем кажется. Сильвестр как раз заканчивает смешивать какую-то микстуру и уже приближается к постели, на которую уложили Гвин. Такое положение ее, конечно, совершенно не устраивает. — Какое там положение тебя не устраивает? — бубнит Сильвестр из-под маски, отмеряя микстуру в стаканчик. Ему безразлично, какие жалобы имеют студенты, к тому же, они обычно сразу испуганно замолкают после первого же комментария с его стороны. Но только не Гвин, ее раздражает даже шорох его защитного халата — что уж говорить об экране, отделяющем ее постель от Агаты, Гарриет и записной книжки. — Горизонтальное. Гарриет, это называется кража. — Кража чего? — Гарриет демонстрирует пустые руки, и кто докажет теперь, что она что-то утащила, если вещь только что вернулась к ее второй полноправной хозяйке? — Постой в полях за Академией, может, прорастешь. В вертикальном положении. — бросает напоследок Сильвестр, впихивая стаканчик в нехотя протянутую руку. Агата садится обратно на стул, укладывая записную книжку на колени. Они долго молчат. Гарриет испарилась за белыми дверями, Сильвестр проставлял что-то в карточках на столе, но тоже незаметно исчез. Впервые с ночи они остались наедине и в тишине. — Тебе не кажется, что эти цветочки слишком много себе позволяют? И так поселились в груди, всю жизнь торчишь в больнице, так они еще и на голову покушаются. Тела им мало, теперь ещё мысли в порядке держи. — Любое существо хочет жить в хороших условиях. Гвин не нужно объяснять Агате это чувство чуждости собственного тела — принадлежит оно тебе или все-таки паразиту внутри? Агате бесконечный цикл недомоганий знаком с детства. Стоит только иммунитету ослабнуть, начинаются боли в груди — цветы, проросшие в стенках органов, сместившие их и вынудившие обрасти дополнительным слоем тканей, ищут питательные элементы, которые организм перенаправил, а когда найти не могут, расползаются по грудной клетке шире. Знали они одного мальчика, у которого случился инсульт, потому что стебли пробили сразу несколько кровеносных сосудов. Агате еще повезло, ее очаговая склеродермия ушла в ремиссию, белесые пятна с ладоней и лопаток побледнели и почти пропали — распустив волосы, она даже сможет снова надеть любимое платье с открытой спиной, ведь скоро весенний пикник, который проводит литературный клуб. Правда, сначала нужно, чтобы Гвин поправилась. — Если что, иди без меня, — будто читая мысли, тут же объявляет Гвин, так и не дождавшись ответа на свои прошлые размышления о наглости цветов-паразитов. — Мне кажется, даже великий и ужасный Сильвестр не знает, сколько времени займет лечение. Агата пока тоже не знает — что ей сказать. Что можно сказать человеку, который, проигнорировав все предупреждения, не просто заявился в библиотеку в карантинном Восточном крыле, но и захватил, видимо, в качестве компании главного разносчика Гнили? Но ни на Ричарда, ни на Гвин она все-таки серьезно рассердиться не могла. — Агат, тебя ищут. Кто-то из клуба. — в дверях видно один только нос да непослушные кудри. Нос морщится — от запаха больничной палаты — и оказывается закрыт ладошкой. Гвин рада, что Агата и Гарриет от нее не шарахались. Еще не. Тем более, между ними был защитный экран. Она как в аквариуме — и нерадивый хозяин забыл почистить воду. — Я заберу? Зайду позже вечером, принесу тебе книги. Есть пожелания? — наконец подает голос Агата, помахивая записной книжкой. Уточняет для формальности, в конце концов, она действительно принадлежит им обеим, страницы исписаны разноцветными строчками, вышедшими из-под их беспокойных рук, хватающих ручки и карандаши даже посреди ночи, чтобы отдать черноту мыслей чернилам. — «И вас, красавица, и вас коснется тленье, и вы сгниете до костей», — Гвин — неизменно верная себе — вспоминает чужие слова и тут же воспроизводит. Никогда не свои, хотя имеет их в изобилии и умеет использовать. Агата успевает подойти к двери, но на цитируемых строчках останавливается. — Я приду вечером. Агата повторяется, потому что для нее наоборот каждое слово — сказанное ли, написанное — обходится дорого, и ответить сейчас иначе означает потерю контроля над дрожью от страха, которая не позволит сохранить внешнее спокойствие. Если Гвин будет переживать, ей не станет лучше. Брианна дожидается в коридоре, подпрыгивая на месте, и как только Агата выходит из палаты, подскакивает к ней, ожидая то ли следующих инструкций, то ли благодарности за работу посыльной. — Гарриет знает, что ты здесь? — притворяет за собой дверь и прячет руки за спиной. — Да! Мама поймала меня на входе и сказала вернуться домой, как только закончу. — Так зачем же ты ждала меня? Беги скорее. Брианна кивает и вприпрыжку направляется к лифтам. Агата все же невольно улыбается ей вслед, слегка успокаиваясь. Впрочем, улыбка быстро вянет от осознания ответственности: ей стоило проводить Брианну, проследить, чтобы непоседа никуда не свернула по пути. Гарриет с дочерью живут в корпусе, в котором размещают большинство сотрудников Академии — помимо врачей, и Агата попросту ленится, поскольку это самое дальнее здание в кампусе. Учебные корпуса окружены студенческими, расходясь лучами от храма в центре, несколько больничных корпусов разбросано между зданий общежитий, поэтому из окна видно те самые поля, в которые Сильвестр предлагал отправить Гвин. За ними, далеко на горизонте, видно лаборатории, а за ними сам Цветополис, его жилые районы. Матрешка в разрезе под микроскопом. Лаборатория в лаборатории. Поля, простирающиеся под посеревшим небом, огорожены так, что пробраться туда невозможно, но в Академии нет почти ничего невозможного. Впрочем, Ричард вряд ли побывал в полях — но недавно его группу возили на экскурсию в ботанический сад. Кто же знал, что он забудет украденные цветы в рюкзаке, а рюкзак потеряет в Восточном крыле? Агата лично помогала высаживать в горшки новые дежурные растения — для отслеживания влажности в помещениях — после того как старые оказались испорчены Гнилью. Цветополис щедро поливают сказками о том, что жизнь внутри него ничем не отличается от жизни за его пределами. Что в остальном мире тоже смотрят фильмы, тоже продают мороженое с шоколадной крошкой, тоже учатся и работают. В остальном мире боятся паразита и его носителей. Боятся Цветополис, боятся детей и взрослых, боятся пшеничных полей — да только уничтожить поля означает уничтожить хлеб. А вот цветок растоптать можно. Centaurea cyanus. Красивый, синий. Василек. Он любит пшеничные поля, а его любят пчелы и щеглы. Этих птичек особенно много на территории кампуса. Этих птичек истребляют за пределами города, потому что они разносят семена. Агате не страшно жить в окружении полей, птиц, пчел и цветов — потому что цветок уже живет у нее внутри. — Будет аутоиммунное? — негромко спрашивает Маттео, когда Агата добирается до третьего гуманитарного корпуса, где клубу выделили аудиторию. Целую аудиторию для воскресных дискуссий и каждодневного безделья в свободные от учебы часы — Маттео кажется, что нигде в мире так не относятся к людям искусства, как в Цветополисе. Нигде не позволяется так много. За окном накрапывает дождь, но волосы у Агаты сухие. Он несколько раз мысленно повторяет «Предложить зонт», чтобы не забыть. — Не хотелось бы. — Но Сильвестр что-нибудь сказал? — Нет. Предложил отправить Гвин спать в пшенице, раз ее не устраивает постель в палате. — Агата располагается за столиком, где утром оставила свои вещи, едва успев написать Энрике сообщение с просьбой закрыть окна в клубной комнате — от пыли, если во всеобщее отсутствие поднимется ветер. Энрика перепоручила это дело Маттео, который околачивался за кулисами и мешал примерке костюмов. — О, я чувствую мы и не такое услышим, даже если Гвин не задержится в больничке. Не хочешь, кстати, рассказать, как она там оказалась и где ты была весь день? Маттео подтаскивает стул к столику, садится напротив Агаты, всем видом демонстрируя, что готов слушать и Агата не уйдет из клубной комнаты, пока не предоставит достаточно удовлетворительное объяснение. Маттео просидел здесь весь день, потому что случайно уснул, а потом решил дождаться возвращения Агаты — он надеялся, вместе с Гвин. Его разбудило опустившееся солнце, залившее кампус непривычно ярким светом, и уйти тогда — даже на несколько минут, чтобы купить перекус в вендинговой машине на втором этаже — означало пропустить Агату и обесценить боль в спине, которую Маттео заработал от неудобной позы, в которой проспал несколько часов. Хорошо, что под окнами клубной комнаты прогуливалась Брианна. — Прости… Агате искренне жаль, но Маттео отмахивается, делая вид, что милосердно прощает ее, будто повинно не его собственное упрямство. — Давай, рассказывай. Обещаю обид не держать, вот начнешь рассказывать, и я все мгновенно забуду. — Ну… Наверное, если бы не Гарриет, сидели бы мы с тобой тут с утра вдвоем. Она позвонила мне, сказала, что техники, которые пришли обрабатывать помещения повторно, поймали Гвин и Ричарда на выходе из библиотеки. Проводили в машину, на которой приехали, отвезли в лабораторию. Нам с Гарриет пришлось ехать на рейсовом автобусе, благо, в такое время людей почти нет. Дождь усилился, забарабанил по стеклам и подоконникам. Агата даже приподнялась и выглянула в окно, чтобы убедиться, что это не град. Перебьет пшеницу, что будет с васильками? Почему-то ее никогда не тянуло к биологической стороне вопроса, вместо медицинских и лабораторных исследований — к которым, впрочем, студентов Академии не допускали — она предпочитала выбирать неизвестность. Неизвестность бесконечна, ее можно наполнить выдумками и представить, что не умрешь, даже если цветы прорастут сквозь кожу. Если твой же иммунитет не убьет тебя раньше — в подавляющем большинстве случаев он промахивается и, целясь в растение-паразит, бьет по своим же клеткам. — Ты с ней говорила? Зачем она туда пошла? — Маттео не может не принимать близко к сердцу чужую глупость, которая может стоить жизни. Иногда его проглатывает безликий страх, что однажды Гниль, аутоиммунка или сами цветы заберут еще одного, и еще, и еще. Он больше не боится терять — этого не избежать, он просто не хочет видеть, как ломаются другие. Если не успеть, если отказаться от лечения — о, Цветополис, твоя процветающая медицина бессильна против человеческого упрямства — спасать будет некого. Кто-то не желает спасения. Кому-то оно не даровано. Агата решает не рассказывать про Бодлера. И даже где-нибудь аккуратно забыть томик с его стихотворениями. — Я пообещала еще раз зайти к ней сегодня. Захвачу пару книг с общей полки, окей? — Возьми зонт! — несмотря на не внушающие особых надежд новости, Маттео доволен собой — все, что он сегодня хотел сделать и сказать, сделано и сказано. И это крошечная победа. В палату Агату не впускают, и где-то в глубине души она рада этому. Книги оставляет на банкетке у входа. Кто-нибудь занесет. Гвин отчетливо слышит из-за двери ровный голос Агаты, коротко прощающейся с медсестрой, но ничего не предпринимает. Возможно, им стоит сегодня отдохнуть друг от друга, а, возможно, им в принципе стоит пока не видеться. Сильвестр входит без предупреждения, уверенный, что Гвин хватило сознательности, чтобы перетерпеть капельницу, не пытаясь сменить свое оплаканное горизонтальное положение на какое-либо другое. Гвин ничего не спрашивает, ждет молча. Он крутится у приборов, избавляет ее от капельницы, со стуком ставит на тумбочку у постели стакан с водой и соломинкой, все это сопровождается шорохом защитного костюма. — Гарриет передала. Можешь сходить в ванную, за пределы палаты не высовываться. — То есть вставать мне все-таки можно? — Нет, твои мышцы должны ослабнуть так, чтобы когда ты наконец вернулась к излюбленному вертикальному положению, это уже точно спровоцировало иммунную реакцию, потому что мало было стресса организму. Ты видела это? — Сильвестр взмахивает снимком, тычет куда-то в середину, как будто Гвин поймет, какую из цветных точек он имеет в виду. — Мне бы не хотелось снова смотреть на рыдающих неделями студентов и откачивать Агату, как тогда пришлось Маттео. Поэтому настоятельно прошу выполнять все рекомендации, если это возможно. — Я поняла… Гвин хочет, чтобы он сейчас же ушел, потому что стыд, затопивший ее, невыносим, находиться на виду у кого-то настолько резкого в словах в этот момент почти физически больно. И, возможно, Сильвестру ее действительно жаль. И не только ее, но и всех остальных, а больше всего — самого себя. У каждого здесь были другие планы на жизнь. Никому извне не нужно запирать их в Цветополисе — они сделают это сами, раз за разом. Уходят либо самоубийцы — осознают они это или нет — потому что нигде кроме Цветополиса нет медработников, способных помочь при рецидиве или банальном ухудшении общего состояния — либо те, кто готов жить неподалеку, чтобы успеть при необходимости вернуться. Цветополис — большая больница, огромная опухоль, которую поддерживают снаружи, лишь бы не выпустить заразу изнутри. Гвин слышала, что на километры за пределами города земли искусственно опустынены, чтобы птицы и пчелы не могли добраться до незараженной территории. Она осторожно добирается до ванной, замирает перед зеркалом и злится на себя за этот страх. Он живет в каждом, со дня, когда ты впервые ощущаешь, как нечто внутри тебя растет, вызывая боли в грудной клетке и тошноту — всегда, до полного укоренения васильков изнутри. Вид, оказавшийся под угрозой исчезновения из-за человека, абсолютно случайно мутировал, обнаружив способность прижиться внутри человеческого тела. Гвин думает, даже у единственного счастливчика, Умберто Вилора, по ночам случаются кошмары. Можно забрать человека из этой больницы, но больницу из него не забрать не получится. Если однажды врачи, приставленные к Умберто, допустят рецидив, мир потеряет много денег. Но сейчас она не чувствует ничего особенного. Цветы внутри нее не подают никаких сигналов, Сильвестр сказал, они даже не сдвинулись с места. И если Гниль только прикоснулась к ней, она не ощутила этого. Как ползли споры по носоглотке, пищеводу– вниз, вниз. Как добрались до цветов. Как укрепились и приготовились расти. Ничего. На обратном пути к койке она цепляется взглядом за свою медицинскую карточку, раскрытую на столе у стены. Гвиневра Ариали. Фамилия услужливо сообщает, что где-то в большом мире у нее была другая семья, но немногие поддерживают контакт с новоиспеченными цветочными горожанами, и она глубоко ранена тем, что ее прошлая семья не пыталась бороться за нее. Для них Цветополис — нечто сродни Лимбу. Отсюда возвращаются либо трупы, если кто-то снаружи желает их похоронить, либо Умберто Вилора — сказка о достижениях медицины и страшилка для детей, не желающих мыть руки. Под ее карточкой обнаруживается еще одна. Агата Лайт. Красным цветом, размашистым почерком Сильвестра, поверх какой-то пустой графы: «SUSCEPTIBLE».