Часть 2

Ночью с субботы на воскресенье в клубной комнате почти всегда кто-то находится. Энрика толкает притворенную дверь и тут же находит в дальнем углу Люцину, уткнувшуюся в телефон. Раскрытая книга остается на месте только из-за шершавой ткани юбки, укрывшей колени, лампа светит под углом, этого света для чтения явно недостаточно. Он лишь как маяк, знак, что в клубной комнате можно найти компанию. Энрика мотыльком стремится к людям, даже если это молчаливая Люцина. — Не видела тебя на ужине, — не поднимая головы, вместо приветствия бросает она, пока Энрика развешивает на вешалках у входа плащ. Дождь прекратился совсем недавно, но он был настолько сильным, что вся земля превратилась в липкую грязь. Разве она откажется попрыгать через лужи — тем более, в такой хорошей компании? Сдружились за долгие вечера, отданные репетициям, ни голодные желудки, ни плохая погода не способны остановить веселье. Во имя искреннего смеха. Энрика и не подумает жаловаться. — А кого видела? — Агату. Кстати, посмотри. Энрика приземляется на мягкий мешок рядом с Люциной, заглядывает в телефон. Люцина цокает языком, потому что не может одновременно показывать и видеть, что показывает. — Давай на словах. — сдается Энрика, так и не обнаружив Агату на экране. — Кто-то из работников лаборатории или наших студентов-медиков запостил про эскапады Гвин. — И что пишут? — о подробностях никто не распространяется, и если Энрика не будет в курсе, она не сможет спать — Люцина знает. Она откладывает книгу куда-то в сторону, внезапно устав от всего — от слишком яркого света прямо над головой, от сырости, которой тянет из приоткрытого окна, от Энрики и от себя. Похоже, сегодня ее ожидают здоровые — она надеется — девять часов сна в собственной комнате с задернутыми шторами. И все же воскресное утро приятнее переживать с болью в пояснице — у ночных посиделок на полу особая атмосфера. Уходить на необходимый организму перерыв ощущается как предательство всего, что дорого. — Дело не в том, что пишут, а в том, что отвечают. «Очередной бот, я потратил добрых десять минут, чтобы найти название, думал, что это фильм или книга, но так ничего и не нашел». Или вот: «Накидайте жалоб, чтобы этот аккаунт снесли, нейросети зашли слишком далеко». И совсем из другой сферы, но в том же тоне: «Я думала, что спекуляции на цветочниках закончились еще лет пять назад? Неужели ничего нового придумать не способны? На этом уже давно никто не хайпится» — Ага… — Энрика медленно возвращается в положение сидя, подпирает голову кулаком. — Эта песня хороша — начинай сначала. Люцина хмыкает, перекладывая ноги одну на другую. Ей неизвестно, как интернет принимает других жителей Цветополиса, но в Академии никто обычно не делится с остальным миром цветопольскими новостями — Люцина не может не знать, ежедневно она просматривает столько контента, что, узнай ее наставница, конфисковала бы все гаджеты и заморозила ее исследование. Как бы захватывающе ни было наблюдать за отличиями речевых паттернов нормального общества и частично изолированного, в глазах более ответственных и обеспокоенных здоровьем людей этот интерес не является достойным оправданием. Если не задумываться, никогда не обратишь на это внимания, но школьники и студенты Цветочной Академии не склонны заводить интернет-друзей, живущих за пределами города. Как следствие некой замкнутости — легко объяснимой страхом непонимания со стороны тех, кто не разделяет твою действительность. Избегание бессознательно — в большинстве случаев. Такая дружба не может закончиться хорошо, ни для одной из сторон. Люцина тянется к лампе и все-таки выключает ее. Уличное освещение не дает комнате погрузиться в кромешную темноту, поэтому она закрывает глаза и продолжает негромко: — Версий очень много. Слитый сюжет невышедшего сериала об апокалипсисе, проект хоррор парка развлечений, на что фантазии хватит. Нет, слушай, я вспомнила… Недавно появился тизер фильма про Цветополис, называется, правда, как-то иначе. Энрика совершенно не удивлена. Будь фильм документальным — они бы знали. А пока единственная документалка — о медицинских открытиях, сделанных попутно — используется в качестве замены снотворному теми, кому уже просто нельзя его больше пить. — И тогда в глазах мира мы просто перестанем существовать. Хорошие перспективы. Они останутся частью реальности для ученых, медиков и ответственных за поставки в Цветополис, но не для обычных людей. Конечно, ближайшие соседи Цветополиса всегда будут ощущать его присутствие — и бояться, как будто чумы — но мир слишком большой, чтобы запомнить каждую трагедию. Энрика, очевидно, не в восторге, но зацикливаться на том, как мир воспринимает ее — признает реальной или клеймит фейком — не станет. Она создала литературный клуб, занимается постановками в театре Академии — потому что важны те, кто рядом. Потому что без литературы, театра и музыки отчаявшееся сознание убьет их раньше ненасытных цветов. Люцина больше наблюдает, чем участвует, но Энрику, Агату и, в особенности, Маттео — за их старания, за силу воли — уважает. Костяк клуба, сплотивший остальных, оформился случайно — своеобразные харизматические лидеры незаметно обрели молчаливую поддержку. Энрика — потому что стоит у истоков. Агата — потому что остается необходимым клеем, удерживающим их на месте. Маттео — потому что оживляет. И сам черпает из создаваемой им энергии силы. — Я пойду, наверное. — слова сопровождаются мощным зевком, сумрак все-таки навеял сонливость, а бередить старые раны даже в компании Энрики слишком сложно. Люцина предпочитает раскладывать мысли по полочкам в одиночестве, Энрика заставляет говорить — себя и других. — О, я думала, ты останешься? — Я тоже так думала, но меня немного подташнивает от всего и всех, а я бы хотела присутствовать завтра на собрании. Энрика кивает — она понимает разницу между выходом из зоны комфорта и лимитом, который не стоит превышать. И если кто-то постоянно близок к этому лимиту, она не имеет права осуждать. Все справляются по мере сил. Люцина забирает свое пальто, но проверяет шансы добраться до общежития чистой только в коридоре — высунувшись в окно. Под ним растут сладкий горошек и арахис, и даже прозрачный навес, сооруженный некоторое время назад, не спас кустики от дождевой воды. Люцина помнит, как пожалела их в прошлый раз — увидела, что сорная трава возвышается над ползучими стебельками, попыталась избавить их от такого соседства, но не преуспела. Сорняки обрывались — Агата рассказывала, что если оставить корень, они могут вырасти еще выше прежнего. Землю будто долго морили полуденным солнцем — так, что просохла насквозь — а потом напоили, да недостаточно хорошо, чтобы размочить. Люцина так Агате и передала свои наблюдения — и сама же им удивилась. Пальцы погружаются в холодную, грязную воду, размокшая земля забивается под ногти, оставляет хаотичные полосы из грязевых частичек. Грязь на юбке, на лице, стекает к локтям. Она уходит, не обернувшись на грядки — никогда не знаешь, не обнаружит ли она себя действительно стоящей перед кустиками на коленях, вычерпывающей воду ладонями, чтобы только корни не захлебнулись. На рассвете Люцина просыпается — расстроенная до слез и разозленная до дрожи — опять она слишком доверилась себе. Инес может говорить что ей угодно, но Люцине не перестает казаться, что невозможно прийти к консенсусу со своей обратной стороной. Проблема заключается в том, что та сторона и есть она, точно так же как и эта — нет никаких сторон, есть Люцина, целая и полноценная. Но Люцина не слишком верит Инес, потому что не может проверить — кто из несуществующих двоих хочет поддаться ее успокаивающим — терапевтическим — словам. И пусть эта дилемма помогает ей с режимом дня, сегодня ночью Люцина проиграла, думая, что одержала победу. Она совершила над собой усилие в одном, но упустила из виду момент, когда ослабила контроль в другом. В конце концов, ей все-таки приходится предупредить Энрику о своем возможном отсутствии — чтобы никто ее не потерял, когда придет время начинать собрание, а она будет отсыпаться под действием таблеток. Она почти в ста процентах случаев бесконечно счастлива от того факта, что ни с кем не делит свое пространство, но сейчас ей хотелось бы, чтобы кто-нибудь принес таблетки и стакан воды. Программируемые дистанционно таблетницы требуют двойной верификации личности, поэтому Люцина благодарна себе за привычку оставлять ID карту на столике у входа. Но даже босоногие перемещения по комнате — от постели к бутылке с водой на столе, от стола к двери, попытка принять нейтральное выражение лица, чтобы камера распознала его — не помогают. Она не может просто перестать думать — и о разбудившем её сне, и о событиях, породивших его. В этом сне она была собой, но ничего не могла сделать, как бы ни старалась — по какой-то причине из сюжета сна оказались исключены её собственные действия, её вклад в развернувшийся в Академии хаос. Она видела только испуганные глаза Маттео, размазанную по его лицу кровь и бледного Остина. У Маттео проблемы со свертываемостью крови, но чаще всего это незаметно — в клубной комнате есть аптечка, всегда там была, но Маттео к ней не прикасался — Люцина даже не уверена, что он знает о её существовании. Для мелких травм он и Энрика носят с собой пластыри и что-нибудь антисептическое, а серьёзными занимаются в больнице. По сей день Люцина не посвящена в подробности случившегося — того, что стало одной из причин всего остального, запустило роковую цепную реакцию. Впрочем, если обратить пристальное внимание на ход мыслей, можно понять, что он позволяет отодвигать причину от следствия бесконечное количество раз и перемещать отметку вины на любого — разумным выводом в таком случае будет отрицание чьей-либо вины в принципе, но для Люцины это немыслимо. Важным она считает то, что Маттео сильно поранил руки — что бы ни стало причиной этих ран, он был в относительном порядке, по крайней мере ментально. Сильвестр и Инес тоже так считали — и считают так до сих пор. Люцина тогда тоже находилась в поразительно хорошем состоянии — она хотела провести как можно больше времени с другими людьми, пока не устанет вновь, поэтому вызвалась отнести некоторые вещи Маттео ему в палату. — Люц, подожди секунду, — он поправил ногой простыню, которая сползла — Люцина запомнила это движение — и помахал бинтованными руками. — Сильвестр напоил меня чем-то вроде успокоительного. Кажется… Сказал, это чтобы организм расходовал энергию на заживление, и никуда больше. В общем, у меня есть рабочий мизинец, но поднять я его не смогу. Можно попросить тебя отправить сообщение другу? Сильвестр увидит телефон и отберет… — Я могу передать на словах, кому? — Маттео и сейчас не поддерживает общение ни с кем вне круга людей, знакомых Люцине. — Он не местный, мы познакомились в интернете. Я обещал… Если пропаду, он будет волноваться. Так у Люцины оказался в руках его телефон, а сама она оказалась за дверью, поскольку вернулся Сильвестр. Сообщение, которое она отправила Остину, она пишет от руки в некоторых из своих кошмаров, и почему-то не на английском — коряво, перемежая слова из разных языков. Наверное, потому что она так и не запомнила, какой язык принадлежал Остину. «Привет, это Люц, подруга Маттео. Он слегка поранился, не сможет отвечать какое-то время, у нас тут строго с соблюдением правил. Ну, ты понимаешь» Остин не понимал. Остин, как оказалось, принадлежал к числу тех, кто даже не задумывался на тему Цветополиса, а Люцина не должна была быть той, кто скажет ему: понимаешь, твой друг мог бы поправиться быстрее, если бы и так замедленную регенерацию не тормозил цветок-паразит — но ей пришлось, потому что Маттео доверил ей спокойствие своего друга, а в её понимании правда всегда была лучше увиливаний от ответа или откровенной лжи и подмены фактов. Поэтому на следующий день у них с Маттео произошла сцена принесения взаимных извинений — потому что он был солидарен с ней, но признавал, что его дружба — его ответственность. А спустя, может быть, неделю — когда Маттео почти поборол слабость и перестал случайно задевать раненные пальцы так, что они снова начинали кровоточить — откуда-то с полей примчалась служебная машина. Не со стороны города или лабораторий. И такой транспорт выдавали преимущественно охране границ — так Люцине сказала Брианна, которая имеет привычку подслушивать то, что не понимает. Один из двух приехавших охранников охотно делился с желающими слушать: — Малец напугал меня ужасно… Решили привезти сюда, и быстрее, чем до города отмахать вдвое большее расстояние, и слышали, у вас сейчас как раз какой-то консилиум проходит… — Ежемесячная проверка инвентаря в процедурных! — Брианна знала и это, но, по мнению собравшихся студентов, была слишком мала, чтобы быть среди слушателей, поэтому Агата под шумок отправила её к Гарриет. Спутник болтливого — и чрезвычайно разнервничавшегося — охранника вернулся, и он только напоследок бросил: — Никогда не думал, что самым страшным в моей жизни будет пожирающий васильки подросток… Горькие, жесткие стебли, царапают нёбо, слезы текут то ли от горечи, то ли от отчаяния, челюсть напряжена, тянут за волосы от бетонного ограждения… О, Люцина уверена, что если несчастный охранник будет вспоминать Остина с ужасом, то в Академии о нем останутся весьма смешанные впечатления. Маттео пришлось сказать почти сразу — и Люцина благодарна, что это пришлось сделать не ей — потому что Сильвестр уже готовил его к выписке, но не смог вовремя запрограммировать таблетницу в его комнате из-за того, что у размещенного в том же больничном корпусе Остина случился приступ удушья. Люцина пряталась в общежитии следующие несколько дней, подпускала к себе только Инес и ее свертки с бутербродами — и то только потому, что та отвечает за неё и её состояние, которое может резко ухудшиться из-за принудительной изоляции, которой Люцина себя подвергла. Её цветок не самый чувствительный, но каждый приступ неизменно следует за одним из периодов апатии или раздражительности. В какой-то степени ей даже лестно, что именно ее паразит способствует исследованиям взаимного влияния цветка и организма-носителя. В какой-то степени всё, чем живет Люцина сейчас, спустя несколько лет, это последствия того дня, когда Инес пришла с пустыми руками. Но с новостями. — Остин в искусственной коме. Говорят, что он может не пережить эту ночь. Люцина, к сожалению, не может приказать себе помнить лишь то, что хочется. Будь её воля и будь в открытом доступе такие технологии — стереть бы память целиком и никогда больше не вспоминать окровавленного Маттео, снова поранившегося — лишь бы вернуться в больничный корпус, лишь бы быть в зоне доступа, где он сможет хоть что-то узнать. Сильвестр ругался ужасными словами, на всех известных ему языках, пока Маттео рыдал у его ног, сидя в луже собственной крови. Люцина видела это, видела и не смогла закрыть глаза. Иногда её сны настолько многослойны, что она невольно сравнивает себя с призраком из рассказа Борхеса — только вместо желания создать у неё желание разрушить. Сопротивляющийся новому снотворному мозг с трудом отпускает заготовленные сюжеты. Маттео, укрытый простынью по горло, глотает слезы, запрокинув голову. Люцине их не видно, но она слышит сдавленные всхлипы и в ответ молча сжимает его ладонь. Сидеть на полу, уложив руки под головой на постели, невыносимо неудобно, но она не смеет шевелиться. — Люц, — зовет Маттео, когда она погружается в спор с собой за то, что хочет оставить его ради гостевой постели в углу палаты. — Что? — Ты храпишь? Она поднимает голову. — Было бы неплохо слышать, что я не один в темноте… К сожалению, Люцина не только пропустит собрание в клубе, но и не вспомнит этот разговор.