Часть 4

Я стараюсь напоминать себе, что ничего не мог сделать, чтобы что-то изменить, что ничто не было мне подконтрольно — только собственное тело. Мысль о том, что мы истекали кровью вместе, заставляет меня стыдиться. Как будто моя кровь способна искупить твою. Это не так. Мне кажется, обычно говорят: «Если бы мы никогда не встретились, все могло быть иначе». Но я не сожалею о нашем знакомстве, никогда не посмею, потому что — помнишь, ты сам говорил — оно удержало тебя на плаву вдали от дома. Я не подвергну твои слова сомнениям — сколько бы лет ни прошло. И все же я страшно виноват. Вина моя застарелая, ты знал её, ты простил её. Но она оставила настоящее клеймо на твоём бесконечно нежном сердце — предательство доверия не стирается из памяти, остается в подсознании. И сколько бы я отдал, чтобы ты потерял доверие именно ко мне. А ты ведь перестал доверять всему миру, допустил, что он заберёт меня у тебя. Я не могу сравнивать: ты никогда не хотел уйти. Всегда ждал, всегда был готов ждать. Моя великая вина именно в моем побеге — нельзя построить связь на общем одиночестве вынутых из детской идиллии, добровольно вложить всю душу, а затем исчезнуть. Я знаю, что уже говорил это, я знаю, что ты точно слушал и услышал — но, наверное, мне нужно напоминать себе обо всём этом, чтобы не засыпали воспоминания, не уходили в небытие. Я думал, ты можешь прожить, если меня в твоей жизни больше не будет — ты научился выживать, оставаясь собой. Я был так глуп, считая, что ты просто шагнешь вперед, через меня, как я и хотел, и продолжишь свой путь к счастливому будущему, которое ты мечтал подарить тем, кто слаб, болен и несчастен. Я испугался, что зашёл слишком далеко, заигрался в дружбу, не осознавая, кто я, во что я тебя втягиваю. Мне было так тепло — от твоих слов, от твоего присутствия, пусть неосязаемого. Плоть подарила мне твоё существование, и она же отняла его. Правда в том, что пути назад не было — в чертежах не отражен, в камне не высечен. И уходя, я раскалывал фундамент. Ты протянул мне руку через бездну, вырытую мной же, и, как и всегда, ждал, ведь ты уже тогда простил меня. Люди могут прощать другим немыслимые вещи — наверное, так нужно, чтобы балансировать то, что мы сами себе никогда не простим. Моё предательство довело тебя до чёрного отчаяния, до откровенной глупости, до безрассудства. Я уничтожил тебя собственными руками — желая дать тебе свободу, посеял зерно удушающего страха. Я не знал в тебе такой решимости. Знал ли я тебя? Отчасти. Я точно знаю только то, что в первую очередь ты хотел, чтобы мы не пропустили нашу встречу. Но мы так никогда и не увиделись. Глаза — отражение души. Твои закрылись раньше, чем сумели отыскать мои. Я видел их — за ними больше не было тебя, я опоздал. Мы никогда не говорили о встрече, потому что я не хотел признавать, что ей не суждено случиться. Я не могу излечиться, а значит никогда не покину территорию Цветополиса, никогда не перестану быть угрозой. Но ты всегда все учитывал, и я, к своему стыду, не представляю, что ты планировал для нас. Два потерянных ребёнка далекой родины. Язык моей родины умер вместе с тобой. В голову приходят только твои слова — всё, что ты когда-либо мне говорил или писал, беспорядочно всплывает в памяти, я держусь за эти обрывки силой всей своей воли и больше не могу думать на моём, на нашем языке, ни о чем другом, не то что говорить. Если бы ты мог меня слышать, это ничего бы не изменило: невозможность услышать и неспособность понять речь, в сущности, одинаковы. Тебя больше нет, а я не могу даже притвориться, что все еще могу передать тебе, что чувствую. Но даже мне сейчас не ощутить и малую толику твоей беспомощности. Был ли среди врачей кто-то, кто обнаружил хотя бы один из твоих языков и сумел успокоить тебя? Я хотел бы верить, что ты умирал не в страхе перед неизвестностью.