Часть 3

Сильвестр молчаливо дожидается, когда Гарриет закончит заполнять отчёт. Печатает она медленно, но писать будет ещё дольше, стараться, выводить слова разборчивым почерком. Как и всегда. Рутина должна вызывать ощущение комфорта, но Сильвестру она вместо клетки: та же упорная сестра, та же непоседливая племянница, те же язвительные, страдающие от боли подростки. Многим из них уже далеко за двадцать, и Сильвестру приходится напоминать себе об этом — но разве можно не видеть в них детей, тянущих к розетке пальцы? Меняется только его цинизм — растет с годами и прорастает в рабочую сферу, в отношения с близкими. — В этой жизни этим детям доступно то, чего нет у многих за пределами города. Чего ей не хватает? — вспоминает про пациентку за стеной и совершенно забывает о попытке рефлексии. Гвиневра перестала подпитывать его интерес к неожиданностям и теперь вызывает только глухое раздражение. — Жизни. — выдыхает через плечо Гарриет, припечатывая предложение на экране точкой. — Что? — Жизни ей не хватает. Им всем. Они уже говорили об этом, не раз. Сильвестр не признает вслух, что даёт волю юношеской обиде — у него не было выбора, как учиться, кем работать, а потому считает воспитанных Цветополисом детей тепличными — впрочем, строго говоря, таковыми они являются не только по субъективному мнению Сильвестра, но и по объективным признакам реальности, взрастившей болезненных, напуганных, осиротевших в одночасье. Гарриет свято верит в то, что грубое вмешательство в привычную среду не принесёт ничего кроме вреда. — Ты хочешь, чтобы упаднические наклонности превратились в отчаянное сумасшествие? Поголовное? Ты знаешь, как справиться с одним, раз или два в год, настолько осмелел, что возомнил себя способным одолеть толпу? И что ты с ними сделаешь — запрешь, свяжешь? Сильвестр помнит эту вспышку со стороны сестры, поэтому с трудом, но вовремя останавливается. С трудом, потому что привычка не иметь фильтра между мыслью и речью расслабляет самоконтроль. Воздух уже вибрировал на пути наружу, и он успел остановить незавершенную экскурсию — Гарриет не смотрит на него, но неприятно знать, что пришлось отступить, когда ты уже в полной готовности. Они все-таки семья. — Мэйфэн не заходила? — Гарриет переводит тему. Сильвестр отвечает ее спине: — Нет, зачем? Брианна тут почти не бывает. — Она спрашивала разрешение на установку телескопа на крыше твоего корпуса. Естественно, я сказала, что от меня ничего не зависит. Может, передумала. Сильвестр мог бы глупо пошутить про то, что отпугнул юных астрономов от далёкого и недоступного им космоса, но Ин Мэйфэн не боится никого. Кроме, вероятно, одиночества. Видно, что с Брианной ей не очень интересно, но дети постарше не принимают её за свою. Приглашают, помогают, но неосознанно изолируют. Групповое мышление, построенное на общности интересов — Мэйфэн отказывается от литературы, и клуб не понимает этого. Гарриет говорит, что так случилось потому, что Мэйфэн оторвана от родной культуры, но Сильвестр склонен верить, что у этой амбициозной девочки есть свои способы справляться с весом реальности. Клуб убегает и прячется меж букв от боли под рёбрами и пустоты будущего, потому что человеку всегда было больно и страшно. Мэйфэн убегает и теряется меж звёзд на ночном небе, потому что человеку всегда мало — достигнутого, земли под ногами и знаний о мире вокруг. — Иногда я думаю, что лучше было оставить Брианну с матерью… Гарриет прокручивается на стуле и смотрит брату в лицо, будто испытывая его на стойкость. Они ведь семья. И Сильвестр сдается, теряется, возвращается. — Ты ей такая же мать. Другой у неё не будет. Тем более, откуда Гарриет было знать, что лето в деревне, пока родная мама Брианны на долгожданных гастролях — они смотрели её выступления по телевизору, потому что у их родителей не был проведён интернет, а маленькая Брианна не могла ещё узнавать лица издалека, но радовалась ярким краскам — станет их последним счастливым летом и навсегда разделит близких людей. — Как она там сейчас? Сильвестр не знает, хотела ли Гарриет услышать слова поддержки или вернуть ему его человечность, прибить её к сердцу земными привязанностями — или и то, и другое сразу. И знать не хочет. Поэтому — пока сердце все-таки болит — ищет слова, которыми можно утешить. И не позволяет сорваться с языка горькому напоминанию: она сама выбрала неизвестность, «чтобы не бередить раны обеим». Вечером Сильвестру приходится трясти Гарриет за плечо. Чистила картошку и остановилась взглядом на пустоте перед носом, с земляной пылью, присохшей к пальцам. — Ты, может, сюда перейдешь? Гарриет вздыхает, смахивая запястьем волосы со лба, выгнув руку так, чтобы не касаться лица грязными пальцами, в которых все ещё зажат нож. — Я подменяю Гвин, она дежурит на этой неделе. Он опирается на стол поясницей и скрещивает руки, кивая на посудину перед сестрой, как бы говоря, чтобы продолжала. — Я как раз по этому поводу. Она изолирует себя. Последний человек, который побывал в палате, помимо нас с тобой, естественно, это Агата, а с того момента прошло уже трое суток. Вчера ко мне стучалась девушка с высоким хвостом, ну, та, которая Брианне помогает с редисом в теплице, но мне было не до нее. Таша и Гвин составляли весьма эффективную учебную команду — стади бадди, как они выражались — и умели добывать информацию так, как не умеют, возможно, даже программисты в лаборатории: потому что не владеют знанием языков изнутри. Гарриет сама росла в билингвальном окружении, но быть носителем языка и заниматься его изучением, как оказалось, две разные вещи. Мысленно Гарриет отметила, что побеседовать стоит и с Агатой тоже. Но придется повременить, потому что им всем стоит пораньше выходить из рабочего режима и придерживаться режима отдыха. В последнее время у Гарриет в груди иногда покалывает, о чем она сообщает брату перед тем, как унести кастрюлю с начищенной картошкой на кухню. Сильвестр, слегка повысив голос, кричит ей вслед, разве ей не интересно послушать про Ричарда? Раздражительность и любовь к сплетням идут рука об руку. Но Гарриет и так услышит о соучастнике выходки в Восточном крыле от коллег. Когда на следующее утро она приходит в больничный корпус, у Гвин в руках книга в ярком переплете, дающем розовые отсветы ей на щеки, будто отсветы тусклой гирлянды. На защитном экране висит шарф с вышивкой. Когда Гвин поднимает глаза на приблизившуюся к нему Гарриет, отсветы начинают обрисовывать глянцем слезы. — Привет, — она все равно здоровается, и Гарриет таким же спокойным тоном отвечает на приветствие. Ждёт, когда Гвин выберет, что сказать. Она кладет книгу обложкой вниз себе на колени и начинает, прокашлявшись: — Стихотворение напомнило. Оно совсем о другом, но напомнило о несвободе. — В чем именно? — уточняет Гарриет, приготовив блокнот. — Формально, я знаю, никто не запрещает мне пойти хоть сейчас в поля. Кроме здравого смысла, конечно. Но сама ситуация, которая заставляет здравый смысл тяготить… Вот это сковывает. — Но дело не в этом, верно? Скажи, когда к тебе заходил кто-нибудь, кроме меня и Сильвестра? — Ты права. Я не хочу никого видеть. Но… я хочу. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал из-за меня. Мои поступки ранее и то, что я вообще здесь, может, говорят об обратном… Я не хотела, я просто... забыла, что туда нельзя. А сейчас мне почему-то мне кажется, что, если меня никто не будет видеть, так проще воспринимать? Может, нет. Я ведь не знаю, что в голове у других. Как Агата? Гарриет успела найти ее в клубной комнате часом ранее — она и Люцина склеивали новые бумажные гирлянды для грядущего пикника. Агату присутствие третьего лица не смущало, и она в готовностью призналась, что расстроена, и отсутствие другого человека в комнате ночью слегка беспокоит, но они с Люциной уже нашли решение. Гвин заметно успокаивается, слыша скупой пересказ Гарриет — знает, что ни Агата, ни ее почти старшая сестра и наставница не склонны ко лжи. Увиливать могут, но не всерьез. — Если ты беспокоишься о том, как влияет больничная атмосфера на тех, кто тебя навещает, то мы с Сильвестром единодушно считаем, что больше она вредит тебе. Но у кого-то пока слишком… — Слабый иммунитет, да. Он мне даже окно открыть не дал. Где-то у себя на проветривании оставил. — А я-то думаю, откуда сквозняк по полу! Гвин победоносно поднимает ногу в теплом носке.