001. «Контакт»

«Сны — это не то, что мы видим во сне, а то, что не даёт нам уснуть.» — Сальвадор Дали

Он снова в своей старой спальне в Калифорнии — до Хоукинса, до всего. Но что-то не так. Окна заколочены сухими и грязными досками. Зеркала скрыты: одни завешаны темной тканью, другие — грубо закрашены. Дом, обугленный, с расползающимися стенами, черный и мрачный внутри. А снаружи красив, как будто для других. Шаги по полу раздаются громким и противным скрипом. Воздух затхлый и сырой, как в подвале. В гостиной она. Мама. Ее волосы, словно пляжный песок, белые и рассыпчатые, закрывают спину и оголенные плечи. Она сидит, не шевелится, будто заклинило. На телевизоре белый шум, давящий на голову своими волнами. — Мам, — раздается по-детски, эхом, как будто в пустом помещении. В ответ звучит голос. Женский, но не мамин — другой, чужой. — Ты снова выбрал страх. Она встает и оборачивается — лицо не ее. Глаза чернее ночи, зрачков не разглядеть, лицо с острыми чертами, кожа бледная, словно никогда не видела солнце. Она долго улыбалась, как будто не по-настоящему, не по-человечески. По стенам с треском пробегает дорожка, почти раскалывая их со всех сторон. Ее рот нарочно медленно открывается и раздается громкий детский крик. Он звенит в ушах, заставляя стены раскалываться сильнее. Под трещинами и осколками на стене появляется фраза, словно написаная кровью:

«Ты не держишь ее. Она держит тебя»

А крик все давит по ушам, как будто заставляет расколоться на части…

***

В окна пробиваются чуть заметные первые лучи солнца. Холодная испарина медленно и практически не заметно стекает по лбу. Билли резко и испугано вскакивает, отрывая голову от подушки. Его дыхание становится учащенным, он жадно глотает воздух, как будто только что вынырнул из воды, продержавшись дольше минуты. Сердце стучит, как после пробежки. Губы сухие, покрытые коркой. Одежда прилипла к телу. Он прижимает ноги к телу, кладя на колени голову, стараясь прийти в себя после мучительного пребывания во сне. Он делает глубокий вдох и выдох, а следом поднимает голову, смотря на часы — без четверти семь. «Сегодня дольше, чем вчера» — усмехается Харгроув своим мыслям и опускает ноги с постели. Не глядя, уже как заученное действие, он берет с прикроватной полки пузырек с приклеенной этикеткой: Уильям Харгроув «Диазепам», 5 мг Принимать по одной таблетке два раза в день по мере необходимости при тревоге и бессоннице Выдано лечащим врачом: Джейн Эстер Кладя одну таблетку в рот, он тянется к стакану, делает глоток, проглатывая ее за секунду. Отставив стакан, он встает с кровати и как по выученному маршруту, направляется на выход из комнаты. Голова гудит, ноги еле плетутся. Вскоре он доходит до ванны и включает свет. С того дня, когда Билли Харгроув был одержим Истязателем Разума и выжил после, прошло чуть больше месяца. На дворе жаркий август. Солнечная погода появляется все чаще, словно вытесняя тот кошмар, что произошел этим летом. А власти не отставали, убирая весь ужас, что сейчас лежит свалкой на месте бывшего «Старкорт Молла». И как только после произошедшего Билли остался живой? Он бы на вопрос ответил так: он не выжил, а остался существовать остаток дней. Небольшие увечья, вроде кучи шрамов на животе, спине и в принципе на всем торсе, ссадин и царапин на лице, которые исчезли еще в первую неделю реабилитации, можно было считать лишь детской шалостью по сравнению с тем, что продолжается до сих пор. Билли не верил, что его старую жизнь, когда он только переехал в Хоукинс с отцом и его новой семьей, сейчас он готов назвать «не такой уж плохой». С того самого дня, Билли стал другим. Нет, у него не появилось сверхспособностей, не открылся третий глаз, но кое-что все-таки изменилось — его состояние. Самое заметное проявление осознал не только он, а еще и доктора-реабилитологи. Резкие вспышки агрессии. Впервые оно проявилось в момент встречи с лечащим врачом. Харгроув и сам не ожидал, что он так отреагирует на человека, который просто интересовался о его самочувствии. После этого он уверял себя, что она сама виновата, что была слишком навязчива, когда ему было хреново. Самое страшное было то, что он в моменте не контролировал, хотя раньше даже на вечно раздражающую его Макс сдерживал себя. После случившегося, его первым назначением стали консультации с психологом, которой стала миловидная женщина лет тридцати пяти — Джейн Эстер. Она была располагающая к себе, постоянно улыбалась, даже иногда не двигая мышцами — только глазами. Ее светлые волосы собраны высоко на затылке в хвосте без единого торчащего волоска. И вся эта аккуратность раздражала Билли. Несмотря на свою доброжелательность и «индивидуальный подход», она вызывала у него только негативные чувства. Иногда он думает, что возможно в нем эти мысли порождает его посттравматическое расстройство, диагноз, который доктор Эстер и поставила ему. Не было причин не верить ей, все же она приглашенный консультант из самого Чикаго для лечения таких как он. Конечно, она поставила ему еще больше болячек, которые Билли даже не стал запоминать. Ни слова про сущность, что-то связанное с агрессивными вспышками, пограничным расстройством личности, галлюцинациями, ночными кошмарами. На счет последних двух Билли не спешил трепаться, понимая на сколько его сны казались бредовыми и шизофреническими. Он часто видит сны, от которых просыпается в холодном поту и жутким биением сердца. В этих снах (иногда и наяву) он слышал голос Монстра, и Билли знал — оно не ушло, а просто затаилось. Оно все еще в нем. Он все еще монстр. Таблетки подавляли его. Не монстра — Билли. От них он не чувствовал ничего: ни тревоги, ни агрессии; от них хотелось спать, но одновременно со сном приходили кошмары.

***

Холодная вода сильным напором капает из крана. Набирая воду в руки, Билли умывает сонное лицо, поднимая голову, чтобы посмотреть на себя. Раньше он это мог делать часами, а сейчас от одного себя возникало отвращение. И вроде ничего не поменялось, не считая теперь короткостриженых волос, которые он срезал сам себе после выписки из больницы. Это был словно обряд очищения, словно попытка избавиться от прошлого — жалкая, детская и импульсивная. Отец Билли, вошедший тогда в душ, увидел срезанные мокрые пряди волос на полу рядом с ножницами и Билли, сидящего в углу, поднимающего ноги к себе и красными глазами от слез, ответил коротко: — Сколько можно счетчики накручивать? Приберись, ты не один здесь живешь, и не реви как баба! Билли сидел на кафельном полу, прижавшись затылком к холодной стене. Спина подрагивала от неровного дыхания. Он уже не знал, плачет ли он или просто не может выдохнуть. Под ногтями — клочья собственных волос. В уголке губ — капля крови, которую он прикусил, чтобы не закричать.

***

Кухня пахла дешевым кофе и сигаретами. Сквозь тонкие жалюзи пробивается тусклый солнечный свет. Билли вошёл босиком, в той же одежде, что и проснулся, с полотенцем, перекинутым через плечо. Волосы теперь едва прикрывали уши. Лицо по прежнему сухое, бледное, будто безжизненное. За столом сидит Нил Харгроув, отец. Рядом с ним стоит кружка с кофе и пепельница с множеством окурков. Его внимание сконцентрировано на строчках в новостях. Когда Билли прошел в комнату, тот и бровью не пошевелил. — Встал, - бросил он, как констатацию и сделал глоток кофе. Билли молча подходит к плите и наливает себе остатки кофе, отпивает, ставит кружку. Шум звучит громче, чем обычно. Он знает это. — Я записал тебя, — продолжал Нил, всё ещё не глядя. — Эта молодежная программа, “Hawkins Labor Camp”. Начало сегодня в восемь утра. Сбор у здании мэрии. Эту самую программу возобновляют каждый год уже много лет. Программа та же, только названия разные. Уборка старых зданий, кладбищ, покраска зданий, архивная работа — вкратце, все то, что многие делают за деньги, а молодые придурки за бесплатно. Как же угораздило Билли ввязаться в это? На прежней работе спасателя в бассейне он получил отказ за своевременный не выход на смену. Не то чтобы Билли сам хотел туда вернуться после всего случившегося, однако доктор Эстер настоятельно рекомендовала заняться делом, чтобы не сидеть дома и не вгонять себя в депрессивное состояние еще глубже. Этот трудовой лагерь для Билли как для собаки пятая нога, но рекомендации были настолько настоятельные, что это предложение дошло до его отца. А тот только и рад сделать все, чтобы сын глаза не мозолил. — Ты же хотел, чтобы я сидел дома, — сказал он, наконец. Голос прозвучал хрипло от утренней тишины. — Чтобы «не позорил семью». — Лучше уж работать, чем валяться тут, как сраный овощ и светить своей кислой рожей, — резко ответил Нил, складывая газету. — Тебе девятнадцать почти. А я каждый день получаю звонки от школы, от врачей, от кого угодно. Мне это надо? Билли молчит, не зная, что ответить. Как будто ему самому нравится , что насчет него звонят отцу, словно он не способен отвечать сам за себя. — Я сказал «да», — повторил Нил. — Так что будь добр. Без сцен. — А если нет? Он ответил нагло, зная, что отец способен накричать, ударить, да много на что он способен. Но никак не ожидал, что его голос прозвучит спокойно, а взгляд будет прямой, холодный, строгий: — Тогда я сообщу, куда надо…Скажу, что ты нестабилен, что был инцидент…что с тобой опасно жить под одной крышей. Думаю, ты знаешь, где окажешься. Билли сглатывает. Пальцы крепко сжимают кружку. В нем нет гнева, только страх…и он не знает чего именно бояться: психушки или отца. — Я понял, - пробубнил он и покинул комнату, забывая о еде. Газета зашуршала. Покинув кухню, Билли вновь спокойно задышал. Время на часах — ровно семь. Он вернулся в комнату, начиная сборы.

***

В доме светло от яркого солнца и царит привычная гармония раннего утра. Одна лишь комната немного отличается, такая же светлая, но по-своему: шторы закрыты, стены увешаны плакатами. Конечно, многие девочки так делают с плакатами из страничек в модном журнале. Но здесь по другому. Комната увешана разными фотографиями космоса, в перемешку с плакатом русской музыкальной группы «КИНО», фильмом про «Звездные войны» — на стене рядом с кроватью не оставалось ни одного светлого участка стены. Николь Морроус лежит на застеленной кровати в домашней одежде, как будто давно проснулась или не засыпала вовсе. Перед ней тетрадь, исписанная больше чем на половину. Каждое утро, день, вечер она делала заметки. Они были разные. Она могла просто написать как прошел ее день, что увидела новое, что почувствовала, что приснилось. Это немного помогало понять себя. Почти десять лет назад, когда только исполнилось семь, она перебралась в Хоукинс из совершенно другой страны и континента. И это могла быть история о сложной жизни в штате, где из трудностей только незнание языка, культуры, сложные отношения в средней школе. Это практически правда, не считая пары нюансов. Семь лет. Что было до этого возраста Морроус не помнит совсем. Кое-что она знает, но лишь часть. Знает, что русская, что с рождения зовут Ника Морозова, от чего и сейчас ей ближе ее родное имя, чем то, которое она получила с новым гражданством. Она не задавала вопросов: зачем, почему, вернее спрашивала, но получала одинаковый ответ: «так нужно для твоей безопасности». Отец ее был ученым, бежавший с ней за границу, чтобы найти убежище, но попал в аварию, в которой и погиб. Нику чудом спасли, но пришлось отделаться памятью. Ее перенаправили в Индиану, в небольшой городок Хоукинс, где жила ее двоюродная тетя — Мэри Уэтсон, вдова, работающая в архиве под мэрией. Она частично восстановила память маленькой уже Николь, рассказывая про родину, про отца, про множественные путешествия с ним из-за его работы. Ника легко нашла общий язык с тетей и приняла ее в «семью». Эта авария принесла много других увечий. Девочке уже тогда снились жуткие сны, после которых случались истерики, тремор, паника, доходило до того, что она могла видеть наяву разных людей в белых халатах, существ. Мэри не стала затягивать с походом к врачу. Уже тогда у нее обнаружили проблемы, поставив амнезию на фоне стресса из-за случившейся аварии, из нее получили посттравматическое и диссоциативное расстройство, из-за которого и возникали тревожность, кошмары, панические атаки. Ника часто посещала психолога, чуть ли не стала постоянным гостем. Она же дала ей много рекомендаций для восстановления памяти, вести дневник, и как таковых за десять лет у нее накопилось целая полка. Она не любила тишину, ведь в ней она еще в детстве слышала голоса. Так она открыла для себя мир кассет с кино и музыкой. Мэри однажды принесла ей кассеты с музыкой на русском языке, которую она хранит до сих пор. Нельзя сказать, что ее «особенность» как-то повлияла на жизнь, по крайней мере днем. Ника хорошо усваивала школьную программу, любила литературу и научные предметы, довольно быстро освоила разговорный английский, а со временем и грамматику, и привыкла к местному ритму жизни. Но надолго в школе она не задержалась. В конце средней школы, по решению психолога и Мэри она была переведена на домашние обучение. Она не рассказывала о трудностях в общении с одноклассниками, однако доктор Эстер очень вовремя предложила снизить нагрузки и риск того, что случится какой-нибудь очередной приступ панической атаки. В свободное время она начала посещала волонтерские организации и лагеря. Тогда же ей были назначены таблетки «Диазепам» для подавление тревожности и борьбы с ночными кошмарами. Морроус действительно чувствовала себя лучше с ними, но лучше было в том плане, что она просто переставала ощущать себя живой, в принципе чувствовать хоть что-то. Вновь случались провалы в памяти. Она могла забыть куда шла, что слышала или читала секунду назад. Мелочи, если бы через длительный прием и вовсе не случился передоз, когда она, забыв принимала ли препарат, выпила за близкое время три таблетки. Тогда же, после реабилитации, доктор Джейн отменила курс. — Николь! Иди завтракать! - доносится зазывающий голос Мэри с кухни. Дописав последнее слово в дневник, Ника захлопнула его, вставая с кровати и складывая внутрь выдвижной полки, направилась в сторону кухни. Еще с коридора донесся запах тостов, апельсинового джема и свежего кофе. Светлая кухня буквально ослепила ее, показывая ее саму слегка помятой, сонной и вероятно еще то самое не отстиранное красное пятно от клубничного джема. — На этот раз прощаю, тетя, но больше меня так не зови, - вместо приветствия и пожелания о добром утре произнесла Ника, присаживаясь за стол. Мэри опускается на стул напротив, ставя перед Морроус тарелку с тостами. Она берет нож, машинально намазывая джем на него. — Что не так, милая? - удивлено спросила Уэтсон, делая глоток своего утреннего кофе. — Не называй меня Николь. Ника, и только так, - уверено ответила она, откусывая большой кусок тоста. — Прости, милая, просто я хочу, чтобы ты привыкла, что к тебе могут обращаться так. Ника кивнула, смотря в тарелку и продолжая жевать свой завтрак, запивая апельсиновым соком. Мэри, как всегда, красивая с утра. Одета во все белое, словно не боится запачкаться. От ее внешнего вида у Ники в глазах рябит. — У тебя сегодня собрание? Помнишь? - прерывая молчание вновь спрашивает Уэтсон, а племянница спокойно отмахивается. — Не первый раз, справлюсь. Вновь молчание, прерываемое лишь хрустом тостов. Ника не спешит говорить, не о чем. Но обе понимали, что есть то, что нужно обсудить. — Как ты себя чувствуешь…без них? - вновь обратилась Мэри, заставляя Морроус на секунду прекратить трапезу и обратить на нее внимание. Она помнит, как тетя сильно переживала, когда лежала в больничной палате после передоза. Ника не ответила сразу, но выждав паузу, пожала плечами и произнесла: — Нормально, только в комнате стало слишком тихо, - ответила Морроус и улыбнулась, совсем не радостно. — Иногда мне кажется, что проблемой были не таблетки, а я. — Ты не проблема, и это решение — не наказание, - твердо произнесла Мэри, ставя чашку на стол и складывая руки. — Но ведь ты боялась тогда, когда я…- не успев договорить, Ника сжала рукав, а Мэри продолжила: — Я не боялась, а волновалась. Есть разница, - произнесла она уверено, но осторожно. — Ты стала слишком тиха даже для себя. И я понимала, что нужно что-то менять…Надеюсь, программа вернет тебе ритм. Морроус молчит, но кивает, доедая свой тост с джемом. — Ника… если ты почувствуешь, что снова становится… как тогда — ты скажешь мне. Хорошо? - в ее словах чувствовалось беспокойство, которое она сдерживала. — Хорошо, - согласилась Ника, допивая остатки сока в своем стакане и, поднимаясь с места, отнесла посуду к раковине. Мэри поднялась следом, держа чашку с недопитым кофе. — Перчатки я положила на всякий случай, воду тоже. Постарайся быть открытой или хотя бы не испугайся, если кто-то будет говорить с тобой. — А если я скажу «мне неинтересно» — это будет считаться открытостью? - поправляя растрепанные волосы за ухо, чтобы не мешались буднично спросила Ника. Каждый раз она слышала подобные напутствующие слова и все равно за все свои семнадцать лет не нашла себе друзей. Мэри усмехнулась и вновь вернулась к своему кофе: — Для тебя — да. Начало будет положено.

***

Солнце начинало припекать, что было совершенно неожиданно в такое раннее время. На площади у мэрии уже собирался народ школьников и студентов «от шестнадцати до двадцати». Все как на подбор в спортивных штанах и кофтах в размере больше, чем они сами. Как будто реально собрались рабочие. Без пяти восемь. Билли стоял в тени — солнечный свет стал ему противен. Глаза резало, как после похмелья, из-за чего его обязательным атрибутом для выхода на улицу (раньше он был намного реже) стали солнечные очки. На плечах кожаная куртка, на ногах джинсы — он выглядел как обычно. К зданию мэрии подъезжает бежевая Toyota Camry. Из машины со стороны водителя выходит женщина, красиво и официально одетая. С соседней стороны выходит подросток, девочка в широких рабочих штанах, напоминающих то ли армейскую, то ли строительную форму, в рубашке, ведь «нечего в жару гулять в теплых кофтах», с длинным рукавом застегнута на последнюю пуговицу и серой косынкой на голове. Волосы убраны, ни одного выпадающего локона. — Удачи, - с доброжелательной улыбкой произнесла Мэри, встретившись с Никой на дорожке у мэрии. Женщина потянула руки, собираясь обнять, а Ника вежливо отстранилась, как будто напоминая. — Прости, забываю, - вновь так же доброжелательно улыбнулась Уэтсон, а Морроус улыбалась, словно чувствуя неловкость. — Тебе тоже хорошего дня, - произнесла она и, прощаясь с тетей, следила за ее спиной, медленно удаляющейся к зданию мэрии. Ника перевела взгляд на толпу школьников и студентов, стоявших в одной куче и наблюдала за их непринужденным общением. Казалось, они вот только встретились и уже общались. Морроус поморщилась, прикрывая глаза — по телу пробежали мурашки. Она потянулась за сумкой, где лежал плеер. Это уже был как ритуал: плеер, швабра, перчатки, песни «КИНО» и полное одиночество — нет смысла нарушать традиции.

***

— Морроус, Николь! — раздался голос из громкоговорителя. — Подойди за формой. Уже минут десять прошло с того времени, как она простояла на площади. И сейчас, услышав свою фамилию сквозь музыку в наушниках, Николь обернулась и машинально кивнула. По сторонам она не глядела, стараясь подойти быстро и не привлекать внимание. Билли Харгроув от нежелания вступать в контакт с кем либо из присутствующих от скуки курил последнюю сигарету, стараясь растянуть это наслаждение как можно дольше. Голову ломило. Последнее время лишь сигареты спасали, давая хоть не долгое, но спокойствие. А сейчас оно очень нужно: лагерь, кругом люди и лужи от вчерашнего дождя, а еще и женщина с громкоговорителем — чертов день, не иначе. Его ничего не волновало, даже то, что какая-то девчонка быстро шла прям рядом с ним. Ника спешила, отвернувшись от солнечного света и не заметила, что врезалась в Билли плечом, задевая его локоть и… — Чёрт! — выругался он. Сигарета вылетела из пальцев, отскочила, задела кроссовок и упала прямо в лужу, так удачно оказавшуюся рядом. Харгроув уставился вниз. Потом медленно повернулся к ней. Девушка уже отошла на шаг, но резко остановилась. Она почувствовала спиной его взгляд — колючий, как проволока. Конечно, день и так начался паршиво, а теперь у него еще и источник спокойствия отняли. К тому же последний! — Ты совсем ослепла, монашка? — произнёс он медленно, с грубой, металлической интонацией, из-за чего по телу Ники пробежали мурашки. Не столько даже из-за грубости, а из-за чего-то другого… Она повернулась и проговорила, удивленно, словно не расслышала: — Что? Билли тяжело вздохнул, чувствуя, что еще бы чуть-чуть и он готов был сорваться на агрессивную ноту. Вместо этого, он демонстративно показал на лужу: — Это была последняя. Спасибо, мать Тереза. Ника стояла и не шевелилась. Плевать ей хотелось на эту сигарету. Внутри что-то щелкнуло от слова, которое она терпеть не могла, которое буквально вогнало ее в бетон.

***

Средняя школа Хоукинса, 1977 год Американская школа. Такая не привычная для глаз. Все вокруг яркое, цветное, пахнет приятно: свежими булочками, картошкой и апельсиновым соком. Яркую картину дополняли люди, дети, одетые так же ярко и нарядно. Девочки подростки уже с раннего возраста выделяются: на лице заметен макияж, множество украшений, короткие шорты, майки с оголенным пупком. Среди всех серой массой была десятилетняя Ника в советской школьной форме: черном платье, коричневом переднике, серых колготках и только белый бант на ее голове, закрепляющий две косы между собой создавал яркий образ всего мрачного на ней. Она видела много фото, как девочки ходили в школу именно так, но уж точно не знала, что таков порядок был лишь в России. Она ловила на себе насмешливые взгляды всех учеников, обедающих в то время. Проходя мимо слышала в свой адрес: — Гляди, монашка пришла, мораль нам принесла Смех. Такой громкий, что режет уши. Сердце пульсирует в висках. — Потише, она на одну ногу с КГБ. — Что сказать нечего? Или ты еще слов таких не знаешь? — Вали в свою Москву!

***

В реальность вернулась, как удержалась за спасательный круг. Сердце забилось в груди и подступил жар от воспоминаний. Билли зло смотрел на нее, долго не слыша ответа. — Оглохла что ли? - спросил он. Ника последний раз глянула на него, резко отвернулась и как можно быстрее ушла. Он ещё раз посмотрел ей вслед: опрятная, зажатая, как мышка и будто нервная — что-то в ней бесило с первой секунды, как будто глядит сквозь, как будто телом здесь, но сама витает в облаках. А может просто у него утро было дерьмовым. Через пару минут, когда раздали весь инвентарь, вновь послышался голос куратора, говорящая все в тот же громкоговоритель. — Доброе утро, всем участников нашего трудового лагеря. Мое имя — Эвелин Стрикленд. Ко мне можете обращаться за помощью по любым вопросам, - начала она и группа «ботаников» синхронно подобралась ближе. Эвелин Стрикленд говорила что-то про сам лагерь, про то, какое важное дело они делают для города, особенно после тех событий в «Старкорт Молле». Билли слушал ее через раз, бросая взгляды на девочку, что случайно столкнулась с ним. Не то чтобы он любовался, скорее пытался понять, что конкретно его бесит. Ее идеально чистая одежда, ее лицо без синяка и усталости, словно она спокойно спит, ее чистая белая кожа без единого прыща и веснушек или то, что пока миссис Стрикленд говорит, она, как и сам Харгроув, не слушает, затыкая уши наушниками. Гляделки могли быть вечными, если бы очередное произношение его фамилии не вывело его из раздумий. — Харгроув и Морроус, ваша локация — старое кладбище, сектор C и D. Ваша задача: очистить могилы и составить список с именами и годами. Снаряжения получили, автобус довезет, - объявила последнее задание Эвелин, убирая папку в сторону. Билли понял, кто такая эта Морроус, он думал, что уже никогда не забудет ее имя, но до последнего надеялся, что это будет их последняя встреча или по крайней мере столкновение. И в прямом, и в переносном смысле. — Кладбище? По-веселее места не нашлось? — с сарказмом спросил Харгроув, хотя это самое «место» его волновало меньше, чем напарница. — Есть жалобы? Мы никого не держим, — ровным, но строгим голосом произнесла Стрикленд, а Билли понимал, что это тупик. Уйдет — и здравствуй психушка или еще хуже — отец. — Нет, — сухо произнес Билли, выдыхая, чувствуя как начинает накапливаться злости, как бомба замедленного действия. Он садится в автобус, как и еще человек пять, включая Морроус. Он садится на свободное одиночное место, откидывая голову на спинку, выдыхая и прикрывая глаза. Хоть бы мертвые не казались такими бесящими.