Часть 11. Ячи

Казалось, что температура в комнате мгновенно повысилась до астрономических значений. Не от включённого отопления – от его присутствия. От его массивности, заполнявшей скромное пространство гостиной. От его спокойного, глубокого дыхания, которое я ловила ухом поверх идиотского смеха из телевизора. Я едва могла проглотить тугой, колючий ком в горле. Мои ладони вспотели, скользя по гладкой ткани форменной юбки. Пальцы судорожно сжимали её край, вытягивая складки, будто пытаясь найти точку опоры в этом внезапно ставшем тесным мире. Он рядом. Близко. Очень близко. Мысль билась, как пойманная птица. Что он думает? Надоела? Считает дурочкой? — Перестань себя так вести, — его голос прозвучал низко, бархатисто, перекрывая идиотский смех ведущего с экрана. Я вздрогнула, будто меня толкнули. — Я не собираюсь тебя есть. — В его словах не было раздражения. Была лёгкая, тёплая усмешка. Я рискнула скользнуть взглядом по его профилю. Уголок губ был чуть приподнят. — Если хочешь, можем просто посидеть и посмотреть телевизор или поделать уроки. — Он повернул голову, и его карие глаза встретились с моими. В них не было насмешки. Было терпение и предложение выбора. — Коли вспомню, что с десятого класса, смогу даже помочь, наверное. — Да, хорошо, — мой голос прозвучал слишком громко, слишком поспешно. Я тут же выпрямилась, как по команде, отбросив спину от спинки дивана. Щёки заалели новым, жгучим румянцем. Глупо! Отвечала, как на уроке! Мы устроились на диване. Вернее, он устроился, заняв пространство с царственной непринуждённостью. Когда я сидела здесь с мамой, диван казался просторным, уютным гнёздышком. Сейчас же он сжался до крошечных, нелепых размеров. Массивный Савамура-сэмпай занимал добрых две трети мягкого сиденья. Моя левая нога почти касалась его правого бедра. Я чувствовала исходящее от него тепло сквозь тонкую ткань его тёмных спортивных штанов. Запах – чистый хлопок, едва уловимый мужской одеколон и глубокая, спортивная основа – стал гуще, навязчивее. Я вжалась в свой угол, стараясь занять как можно меньше места, превратившись в столб напряжения. По телевизору продолжалась какая-то ерунда. Яркое, шумное, бессмысленное развлекательное шоу со звёздами, которым приходилось выполнять идиотские, унизительные квесты под хохот зала. Картинка мельтешила, звук резал уши. Но я не видела и не слышала. Я сидела, почти не дыша, затаив дыхание до головокружения. Ждала. Чего? Не знала. Знака? Действия? Катастрофы? Присутствие капитана ощущалось на ментальном уровне – как тяжёлый, тёплый камень на груди, как магнитное поле, искажающее реальность вокруг. Каждая клеточка моего тела была натянута как струна, готовая лопнуть от невысказанного вопроса: «Что дальше?» Тиканье часов на стене стало громче. Тень от вазы на подоконнике удлинилась. А я всё сидела, сходя с ума оттого, что ничего не происходило. От этой невыносимой неопределённости. Мышцы ныли от статичного напряжения. Я начала елозить на своём месте, бессознательно пытаясь сбросить хоть часть скованности, поправить юбку, которая вдруг стала кусаться. И тогда случилось. Огромная, тёплая лапища – шероховатая от мозолей на подушечках пальцев и ладони – медленно, плавно провела по моему плечу. Прикосновение было ненавязчивым… Почти случайным. Как будто он поправлял складку на диване и случайно задел меня. Но точность была неслучайной. Тепло от его кожи проникло сквозь тонкую ткань блузки мгновенно, как удар тока низкого напряжения. Я резко повернула голову, сердце, колотясь где-то в горле. И увидела… Лишь сосредоточенный мужской профиль. Савамура-сан сидел, опершись головой на кулак, его взгляд, казалось, был прикован к телевизору, где какой-то комик в костюме цыплёнка падал в бассейн с пеной. Его лицо было спокойным, непроницаемым. Но вторая рука… Она, казалось, жила своей жизнью. Большая ладонь легла плашмя чуть ниже моего плеча, на верхнюю часть спины. Пальцы начали медленно, гипнотически водить круги по моей лопатке сквозь ткань. Легко. Ненавязчиво. Но с такой уверенной силой, что мои мышцы, вопреки воле, начали расслабляться под этим натиском. Это был не просто жест. Это был тихий приказ. Подчинение через прикосновение. Я замерла. Не от страха теперь. От ошеломляющего воздействия. Его пальцы знали, что делали. Они разминали зажатость, растворяли узлы напряжения, проводили невидимые линии успокоения по моей спине. Это было гипнотизирующе. Телевизор окончательно превратился в мерцающий фон. Звуки смеха – в далёкий шум. Весь мир сузился до шершавой теплоты его ладони на моей спине. Не успела я и глазом моргнуть, как невидимая сила… Его рука? Моя собственная расслабленность? Желание? Что-то сдвинула меня с моего угла. Плавно. Неотвратимо. Словно течение подхватило щепку. И вот я уже сидела не рядом, а меж его широко расставленных ног. Моя спина плотно прижалась к его твёрдой, мощной груди. Я ощутила глубокие, гулкие удары его сердца сквозь тонкую ткань одежды. Ровный, мощный ритм, контрастирующий с моим бешеным трепетанием. Его сильные руки обвили меня, сомкнувшись на моём животе. Не сковывая. Держа. Как драгоценность. Как что-то хрупкое и важное. А тяжесть его подбородка легла мне на макушку, прижимая голову к его груди. Его дыхание стало тёплым потоком в моих волосах. Я замерла. Совершенно. Кома в горле не было. Дрожи – тоже. Было только оглушительное удивление и невероятное чувство защищённости. Его тело было твёрдым утёсом, о который разбивались все мои страхи. Его тепло окутывало, как самое надёжное одеяло. А его руки… Они больше не командовали. Они охраняли. В этой неожиданной, интимной позе, в центре его силового поля, я вдруг поняла смысл слов Шимидзу-сан. О надёжности. О физиологии без боли. О командной работе в самом сокровенном её проявлении. Полёт продолжался. И он внезапно стал плавным, уверенным парением над пропастью, а не паническим падением. Я закрыла глаза, позволив голове полностью расслабиться на его груди, слушая гулкий стук его сердца – новый, гипнотический ритм моего вечера. Телевизор бессмысленно бубнил. Но нас это больше не касалось. Тиканье часов растворилось в гуле его сердца под моей щекой. Ведущий с экрана кричал что-то истеричное, но звук превратился в далёкий, бессмысленный гул. Существовало только это. Твёрдая, тёплая плоскость его груди за спиной. Тяжёлый, уверенный подбородок на макушке. И его руки – эти огромные, мозолистые ладони, знакомые по мощным ударам и точным пасам, – лежали теперь на моём животе. Неподвижно. Просто держали. Как якорь в внезапно успокоившемся море моего страха. Я не смела пошевелиться. Боялась, что малейший вздох разобьёт это хрупкое заклинание. Его дыхание шевелило мои волосы, ровное и глубокое, как прилив. От него пахло потом, едва уловимо, но не неприятно – пахло спортивным залом, пахло победой, пахло чем-то невероятно мужским и надёжным. Запах, который раньше пугал своей интенсивностью, теперь обволакивал, как безопасный кокон. А потом его пальцы снова зашевелились. Не на животе. Большой палец правой руки начал медленно, гипнотически водить по тонкой ткани моей блузки, чуть ниже ключицы. Круги. Бесконечные, расширяющиеся круги. Шершавая подушечка скользила по хлопку, и каждый виток прожигал кожу под тканью, оставляя за собой следы невидимого огня. Я затаила дыхание. Не от страха. От ошеломления. От того, как это простое прикосновение, заставляло всё нутро сжиматься в сладком, тревожном предчувствии. — Расслабься, Хитока-чан, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий, вибрирующий, как басовая струна. Губы едва коснулись моей кожи над ухом, посылая новый электрический разряд вниз по позвоночнику. — Я же сказал. Никто никого не съест. Просто дай себе шанс почувствовать. Его левая рука, до сих пор лежавшая плашмя на животе, сдвинулась вверх. Осторожно. Не торопясь. Большая ладонь скользнула под мышкой, обхватывая бок. Пальцы нащупали рёбра сквозь ткань, затем – нижний край бюстгальтера. Я напряглась, инстинктивно, ожидая грубости, резкого движения. Но не было ничего, кроме той же невероятной, терпеливой медлительности. Его пальцы скользнули под тонкую ткань лифчика, обнажая кожу. Прикосновение к голой коже заставило меня ахнуть – негромко, стыдливо. — Вот так, — пробормотал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме спокойствия – глухое, тёплое удовлетворение. — Видишь? Ничего страшного. Его ладонь, теперь уже совершенно открыто, легла мне на живот. Шершавая, горячая. Она казалась огромной, покрывая почти всю поверхность от рёбер до тазовых костей. И снова он начал водить круги. Медленно. Глубоко. Словно разминал застывшую глину, придавая ей форму. От этого прикосновения, такого простого и такого всепоглощающего, внутри всё начало плавиться. Тревога растворялась, уступая место странной, тягучей тяжести внизу живота. Я бессознательно прижалась спиной к его груди сильнее, ищу опоры. Его губы снова коснулись моей кожи – теперь это был поцелуй. Лёгкий, как дуновение, в висок. Затем ещё один – ниже, на скулу. Каждое прикосновение губ было точным, выверенным, как его передачи на площадке. Никакой поспешности. Только изучение территории. Наслаждение процессом. — Ты… — я попыталась что-то сказать, но голос сорвался в хриплый шёпот. — Ты точно знаешь, что делаешь? — Знаю, как чувствовать, — поправил он мягко. Он тихо рассмеялся. Вибрация смеха прошла сквозь его грудь прямо в меня. Его правая рука, до сих пор водившая круги на груди, скользнула вниз. Большой палец нашёл пуговицу моей блузки. Один щелчок. Потом второй. Ткань расходилась, обнажая тонкую майку под ней. Его пальцы скользнули под расстёгнутую блузку, легли на майку поверх груди. — А это… — он слегка сжал ладонь, его большой палец нащупал твёрдый кончик под тонкой тканью майки и лифчика, — …это говорит само за себя. Я вскрикнула от неожиданности и острого, сладкого укола удовольствия. Моё тело выгнулось дугой, инстинктивно прижимаясь к его руке. Стыд вспыхнул ярким пламенем на щеках, но был мгновенно сметён новой волной ощущений, когда он повторил движение – сильнее, настойчивее, растирая нежный бугорок через слои ткани. Его губы нашли мою шею, целуя, слегка покусывая нежную кожу. Каждое прикосновение его зубов посылало новый заряд молний прямо в низ живота, где уже бушевал странный, тёплый хаос. — Дайчи… — имя сорвалось с губ само, тихо, сдавленно. Не «сэмпай». Дайчи. Оно звучало на этом новом, интимном языке, который рождался между нами. — Вот, правильно, умница, — он одобрительно пробурчал прямо в моё ухо. — Расслабь ноги. Дай место. Его левая рука, всё это время лежавшая на животе, сдвинулась вниз. Пальцы скользнули под резинку юбки, под край спортивных шортиков, которые я надела под форму. Коснулись голой кожи бёдра, чуть выше колена. Его действия был плавными, но не терпящими возражений. Как команда капитана на площадке. Я бессознательно раздвинула ноги, позволив его руке скользнуть выше по внутренней поверхности бедра. Его пальцы были шершавыми, но нежными. Они двигались с невероятным терпением, поглаживая, разминая напряжённые мышцы, поднимаясь всё выше, к самому источнику тепла и пульсации, который, казалось, стал центром моего существа. Я зажмурилась, уткнувшись лицом в его шею, чувствуя, как дыхание срывается. Каждый нерв был натянут, как струна, ожидая прикосновения туда. Он не торопился. Его пальцы танцевали на границе, лаская кожу у края трусиков, заставляя всё тело трепетать в предвкушении. Его губы не отпускали мою шею, оставляя влажные, горячие следы. Правая рука продолжала свою работу над грудью, заставляя её набухать и ныть под одеждой. Волны удовольствия накатывали одна за другой, смывая последние остатки страха и стыда. Осталось только это – его сила, его тепло, его невероятное, всепоглощающее внимание, направленное только на меня. — Готовься, — он прошептал, и его голос звучал хрипло, с непривычной для него напряжённостью. — Принимать подачу… И тогда его пальцы, наконец, скользнули под тонкую резинку трусиков. Коснулись нежной, влажной кожи там. Едва уловимо. Бережно. Исследующе. Я вскрикнула, вцепившись пальцами в его футболки. Мир сузился до точки соприкосновения его шершавых подушечек и моей сверхчувствительной плоти. Он нашёл маленький, тугой узелок наслаждения и коснулся его – сначала легко, едва касаясь, затем сильнее, ритмично. Круги. Все те же гипнотические круги, которые он выводил на моей спине, груди, бедре. Теперь они выжигали меня изнутри. Моё тело взорвалось. Не болью. Слепящей, оглушительной волной чистого, неконтролируемого удовольствия. Я выгнулась, зарычав, что-то бессвязное ему в грудь, чувствуя, как мышцы живота судорожно сжимаются, как волны конвульсивного наслаждения прокатываются от самого низа до макушки. Он держал меня крепко, не давая развалиться, его пальцы не останавливались, направляя, продлевая спазмы, пока я не обмякла у него на груди, дрожащая, мокрая от пота и слёз облегчения, задыхающаяся. Тишина. Только наше прерывистое дыхание и безумный стук моего сердца, постепенно замедляющийся. Его рука осторожно вышла из-под моей одежды. Он просто держал меня, гладя больной ладонью по волосам, по руке. Никаких вопросов. Никаких ожиданий большего. Просто тишина после бури. И ощущение, что я не разбилась. Что он поймал меня. Надёжно. Как капитан. Как партнёр. — Видишь? — его голос был тихим, чуть охрипшим. — Ни боли. Только полёт. Я кивнула, не в силах говорить, прижимаясь к нему сильнее. Страх был далеко. Стыд растворился. Осталось только тепло, тяжесть в конечностях и странное, новое чувство принадлежности. Не к команде. К нему. К этому моменту. К этому невероятному, пугающему и прекрасному началу чего-то нового в нашем вороньем гнезде. Полёт только начинался. И я, наконец, расправила крылья.