Часть 10. Ячи

Пустота раздевалки после ухода команды всегда казалась мне гулкой. Но сегодня она звенела по-особенному – напряжённым, вибрирующим молчанием, будто стены впитывали мой бешеный сердечный ритм. Я стояла одна посреди ряда шкафчиков, запах пота, резины и влажных полотенец висел в воздухе, как тяжёлое одеяло. Мои пальцы, холодные и неуклюжие, тщетно пытались расстегнуть пуговицу на школьной блузке. Она не поддавалась. Казалось, даже неодушевлённые предметы смеются над моей дрожью. Он ждёт. У ворот. Прямо сейчас. Мысль ударила, как электрический разряд. Капитан. Савамура Дайчи. Его мощный силуэт у фонаря, его спокойный, но такой неумолимый взгляд, когда он сказал: «Я весь в твоём распоряжении». Слова звучали как приговор. Или как пропуск в другой мир? Я не знала. Знакомый, липкий страх сжимал горло. Что, если я ему не нравлюсь? Что, если Шимидзу-сан ошиблась? Что, если он просто выполняет просьбу Киёко-сан из вежливости, а внутри… Внутри он смотрит на меня как на назойливую муху? Или, что ещё страшнее, как на глупого, неопытного птенца, который возомнил… Я с силой дёрнула пуговицу. Щелчок. Она отлетела и покатилась по кафельному полу, звеня в тишине. Я застыла, глядя, как маленькая пластиковая кружочка катится под скамейку. Глупо. Так глупо. Я чувствовала себя разбитой куклой, у которой отваливаются части. Я наклонилась, чтобы поднять пуговицу, и лоб ударился о край металлического шкафчика. Бам! Боль, острая и унизительная, заставила вскрикнуть. Слёзы предательски навернулись на глаза. Не от боли. От стыда. От собственной неуклюжести. От этого всепоглощающего ощущения, что я не на своём месте. «Как она? Как Шимидзу-сан?» – пронеслось в голове контрастом. Вспомнилась её невозмутимость вчера вечером, её плавные движения, когда она наклонялась за упавшей пуговицей, если у неё вообще такое бывало. Её спокойствие под взглядами старшеклассников. Как она позволяла Савамуре-сану прикасаться к себе так естественно. Без тени этой дурацкой дрожи. Без страха, что её сочтут нелепой. Как она умела? Я сбросила наконец рубашку, словно сбрасывая оковы. Ткань школьной формы Карасуно, которую я достала из шкафчика, пахла свежестью и тем, другим миром, за пределами спортивного зала. Или это мне так хотелось верить? Чёрная ткань пиджака была прохладной на разгорячённой коже. Я натягивала юбку, спотыкаясь на одной ноге, и чуть не упала. «Идиотка!» – мысленно выругала я себя. Я подошла к зеркалу над раковиной. Лицо было раскрасневшимся, волосы – взъерошенными от борьбы с одеждой и удара о шкафчик. В глазах – паника дикого зверька, загнанного в угол. Я попыталась пригладить непослушные пряди, смочила ладони холодной водой и прижала к щекам. Холод. Немного помогло. Немного притупило жар стыда. Я глубоко вздохнула, пытаясь повторить то спокойное выражение лица, что видела у Киёко-сан. Получилось, как кривая маска. Хотя бы не плакать. Хотя бы не расплакаться при нём. Мысль о встрече у ворот снова сжала желудок. Что я скажу? «Здравствуйте, Савамура-сан»? Слишком формально. «Привет»? Слишком фамильярно. Молча кивнуть? Глупо. А если он заговорит? О чём? О тренировке? О погоде? О том… О том, зачем я вообще его попросила? Мои ладони снова стали влажными. Я вытерла их о шорты. Я медленно собирала вещи в сумку, тянула время. Каждый звук – скрип дверцы шкафчика, стук каблуков по кафелю, даже в кроссовках, журчание воды в трубах – казался оглушительно громким в пустой раздевалке. Я представляла его, стоящего там, у ворот. Мощного, терпеливого. Или уже раздражённого? Нетерпеливого? Смотрит на часы? Поторопись, трусишка. Или передумала? Наконец, сил тянуть больше не было. Я взвалила сумку на плечо – слишком резко, чуть не потеряв равновесие снова – и вышла в коридор. Школа была почти пуста. Длинные, полутёмные коридоры, освещённые редкими дежурными лампами, казались сейчас туннелем в неизвестность. Эхо моих шагов гулко отдавалось от стен, преследуя меня, как обвинение. Трусиха. Неудачница. Сейчас всё испортишь. Я шла медленно, словно на плаху, сердце колотилось так, что, казалось, его стук эхом вторит моим шагам. Каждый поворот, каждая лестница приближали меня к точке невозврата. К нему. Я представляла его разочарованный взгляд, если я передумаю. Или, что ещё страшнее, его вежливую, холодную улыбку: «Ничего страшного, Ячи. В другой раз». «Другого раза не будет,» – прошептал внутренний голос. – «Сейчас или никогда.» Я вышла во дворик. Широкий зеленеющий ковёр, ведущие к школьным воротам, был впереди. И за ними… Его силуэт. Чёткий, мощный, освещённый жёлтым светом уличного фонаря. Он стоял чуть в стороне от ворот, прислонившись к каменной ограде, руки в карманах тёмных спортивных штанов. Он не смотрел на часы. Не нервно переминался с ноги на ногу. Он просто ждал. Спокойно. Уверенно. Как скала. Мой рот пересох. Ноги стали ватными. Я замерла в дверях, не решаясь сделать последний шаг. «Он меня видит. Он точно видит. Беги! Скажи, что забыла что-то! Скажи что угодно!» Но тут он поднял голову. Его взгляд, острый и внимательный даже в сумерках, нашёл меня сквозь расстояние. Не раздражённый. Не холодный. Спокойный. И в его глазах я не увидела осуждения или насмешки. Увидела терпение. И что-то ещё. Лёгкую искорку любопытства? Или просто отражение фонаря? Он не закричал, не помахал. Он просто слегка кивнул, как бы говоря: «Я здесь. Вижу тебя. Иду, когда будешь готова». Этот простой жест, лишённый давления, снял острый спазм страха. Я не побежала. Не расплакалась. Я сделала глубокий вдох, ощутив прохладный вечерний воздух, смешанный с запахом скошенной травы, и сделала первый, неуверенный шаг к нему навстречу. Звук засмеявшихся в стороне девиц заставил его выпрямиться. Он оттолкнулся от ограды и сделал пару шагов мне навстречу. Его тень удлинилась, почти накрыв меня. — Хитока-чан, — его голос прозвучал низко, тепло, без тени формальности, он не использовал фамилию, только имя. Как Киёко-сан. — Готова? Два слова. Простые. Но в них не было вопроса «Куда?» или «Зачем?». Был вопрос: "Готова ли ты к тому, что будет дальше?». И в его тоне, в его спокойном, уверенном присутствии, была гарантия. Гарантия того, что я не упаду. Что он не даст мне упасть. Как на площадке, когда он подстраховывает атакующего. Я посмотрела ему в глаза – тёмные, внимательные, без тени той хищной интенсивности, что была во время игры. Только спокойствие. И ожидание моего шага. Сердце всё ещё бешено колотилось, но теперь в его ритме была не только паника. Была дрожь азарта. Дрожь от шага в неизвестность. Я сглотнула комок в горле и кивнула, коротко, решительно. — Да, Савамура-сэмпай, — тихо пискнула я. — Готова. Он ответил кивком, более глубоким. Уголки его губ чуть тронуло что-то, очень отдалённо напоминающее улыбку. Не насмешливую. Одобрительную? Поддерживающую? — Тогда пошли, — рассмеялся капитан, — и хотя бы мысленно попробуй звать меня по имени. Просто Дайчи. Он не взял мою руку. Не предложил взять сумку. Он просто развернулся и сделал первый шаг в сторону выхода со школьного двора, оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что я следую. Его широкая спина была как щит между мной и остальным миром. Я сделала шаг. Потом ещё один. Мои кроссовки зашуршали по асфальту, сливаясь с его твёрдым, размеренным шагом. Страх не исчез. Он сжимался холодным комком где-то под ложечкой. Но поверх него, как первый луч солнца сквозь тучи, пробивалось новое чувство. Острое. Сладко-щемящее. Чувство, что я стою на краю пропасти, но рука, готовая меня подхватить, уже рядом. И эта рука принадлежала капитану Карасуно. Моему «супер-парню» на этот непонятный вечер. Первой нити, связывающей меня с их безумным, жарким, таким пугающим и манящим гнездом. Мы вышли за школьные ворота. Улица, погружающаяся в густые, тёплые вечерние сумерки, ждала впереди, окутанная синеватыми тенями и золотистыми кругами от редких фонарей. И его молчаливое, непоколебимо надёжное присутствие рядом. Он шёл чуть впереди, его широкая спина заслоняла полмира, но не давила. Она была как живой щит. Полёт начинался. И проходил на такой головокружительной высоте, что во рту пересыхало, а в ушах слегка звенело от натянутой тишины и собственного бешеного пульса. Каждый шаг по знакомому асфальту казался шагом по канату над пропастью. Откуда капитан знал, куда идти? Он просто выбрал направление – уверенно, без колебаний, как будто карта города была выжжена в его сознании вместе с волейбольными схемами. Я даже не думала об этом. Меня больше терзали его слова про имя. «Хитока-чан». Звучало так просто. По-свойски. Как у Киёко-сан. Как у его друзей. Как я осмелилась бы произнести «Дайчи» вслух? Это казалось кощунством. Неприступной вершиной. Сама мысль заставляла щёки пылать, а язык прилипать к нёбу. «Савамура-сан» – вот мой предел, моя защитная мантра. Вот только, кажется, всё уже решили за меня. Шимидзу-чан своим спокойным приказом. Его согласием. Даже мама своим сообщением, которое я перечитала десять раз, пока ковырялась в раздевалке: «Задерживаюсь на работе. Ужинай сама.» Текст светился на экране как приговор или приглашение? Теперь мне точно придётся готовить самой. Или нам? Мысль о том, что он войдёт в мою квартиру, увидит крошечную кухню, заваленную учебниками стол, мою комнату с плюшевыми игрушками на кровати… Она сжимала горло тугим узлом. Савамура-сэмпай шёл неспешно. Его шаги были размеренными, тяжёлыми, но не громкими. Он постоянно оглядывался через плечо – не резко, а плавно, как бы проверяя, не отстала ли я. Его взгляд в полумраке был спокойным, оценивающим, но без давления. Он не торопил. Не пытался заговорить, чтобы разрядить неловкость. Он просто был рядом. И в этой его тихой уверенности была странная сила. Возможно, ему тоже было неловко? Или немного страшно? Но в отличие от меня, у которого паника была написана огромными неоновыми буквами на лбу, я чувствовала, как она пульсирует в висках, он носил свою возможную тревогу где-то глубоко внутри. За бронёй спокойствия. За маской капитана, привыкшего отвечать за других. Дорога заняла вечность и мгновение одновременно. Вот знакомый поворот. Вот подъезд моего невзрачного, панельного дома. Я сглотнула, роясь в сумке и ища холодные ключи. Они выскальзывали из пальцев. — Дай мне, — его голос прозвучал тихо, но так близко, что я вздрогнула. Он не ждал разрешения. Его большая, тёплая ладонь легко забрала у меня связку. Его пальцы, шершавые от волейбольных мозолей, уверенно нашли нужный ключ – я даже не успела показать. Как он догадался? Он просто знал. Или угадал. Щелчок замка в двери прозвучал оглушительно громко в вечерней тишине. Лестница. Три этажа. Каждая ступенька – испытание. Он шёл позади меня. Я чувствовала его присутствие спиной – тёплое, массивное, незримо подстраховывающее. Как будто если я оступлюсь, а я была близка к этому раз пять, его руки подхватят, обязательно, безоговорочно в ста случаях из ста. Я сосредоточилась на своих кроссовках, на сером бетоне ступеней, на мерцающей лампочке на лестничной площадке. Не упади. Не упади. Не упади. Наконец, моя дверь. Квартира № 37. Я замерла, снова чувствуя прилив жара. Он протянул мне ключи. Мои пальцы дрожали, когда я вставляла ключ в скважину. Поворот… Тугой. Ещё усилие… Дверь открылась. Квартира встретила нас волной знакомых запахов. Сначала – приятный, сладковатый аромат маминых духов Chance от Chanel, ещё витающий в прихожей с утра. Затем – терпкий шлейф невыветрившегося кофе из чашки, забытой на кухонном столе. И поверх всего – искусственная свежесть ароматизатора в виде мешочков с шариками, разложенного по полкам, который мама упорно покупала, пытаясь заглушить запахи готовки и жилого помещения. Смесь была уютной и стыдливой. Потому что под этим ароматным покрывалом скрывался бардак. Мой взгляд, как прожектор, выхватил все недостатки: пылинки, танцующие в луче света из окна на гладкой поверхности чёрного журнального столика; коврик в прихожей, криво завёрнутый уголком; стопка учебников, съехавшая с табуретки на кухне; розовая кофта, небрежно брошенная на спинку дивана. Идиотка! Надо было убраться! Хотя бы вчера! Мысленно закричал внутренний критик. Стыд снова залил лицо и шею. Я стояла на пороге, не решаясь войти дальше, словно моя неустроенность была преступлением, а он – строгим судьёй. Но казалось, это заботило лишь меня. Савамура-сэмпай спокойно снял кроссовки, огромные, по сравнению с моими, аккуратно поставив их рядом с моей парой у двери. Его носки были тёмными, без дыр – маленькая деталь, которая почему-то успокоила. Он сделал шаг внутрь, его взгляд скользнул по прихожей, кухне, виднеющейся справа, гостиной. Но не с осуждением. С любопытством. С вниманием. Как будто изучал новую, незнакомую территорию. Его глаза остановились на розовой кофте на диване. И вдруг лёгкая, едва уловимая улыбка тронула его обычно серьёзные губы. — Уютно, — произнёс он просто, глубоким, спокойным голосом. Он не смотрел на пыль на столике. Он смотрел на следы жизни. На мою жизнь. И в его тоне не было ни капли иронии или снисхождения. Было принятие. Как будто этот небольшой хаос был не недостатком, а свидетельством того, что здесь живут. Что здесь живу я. Эти два слова и эта крошечная улыбка сняли острейший спазм стыда. Воздух снова пошёл в лёгкие. Я робко шагнула следом за ним, закрывая дверь. Щелчок замка внутри квартиры прозвучал иначе, чем на лестнице. Глубже. Окончательнее. Он отрезал нас от внешнего мира. Теперь здесь были только мы. Тёплый аромат духов, кофе, ароматизатора. Бардак. И его молчаливое, внушительное, но почему-то уже не такое пугающее присутствие в центре моей маленькой вселенной. Полёт продолжался. И следующей посадкой должна была стать неожиданностью. Или что-то ещё более неизведанное? Я не знала. Но комок страха под ложечкой стал меньше. А на смену ему подкрадывалось щемящее, тревожное любопытство.