Глава 3: Вечеринка у бассейна

      Покрышки зарычали на повороте, и знакомая красная машинка Рут затормозила прямо перед многоэтажкой. Хант ещё не успела спуститься по ступенькам, как подруга, вытянувшись из окна, уже кричала:       — Я привезла божественный дар человечеству! — и, обогнув капот, с драматичностью распахнула багажник.       Внутри сиял ящик мартини, будто Рут выкрала его с небесного склада для особого случая. Она подмигнула:       — Скажи спасибо святой Рут.       Одри фыркнула, лишь качнув головой, и с глухим хлопком захлопнула багажник.       — Не пойму, то ли ты мне подруга, то ли локальный источник искушения.       — А кто сказал, что эти вещи исключают друг друга? — ухмыльнулась подруга и вскочила за руль.       Одри не понимала, как подруга удачно переключалась между собой настоящей и «святошей» для родителей. Однако, не ей об этом размышлять. С таким же успехом Рут могла задать ей встречный вопрос.       Когда они добрались до дома с бассейном, вечер уже медленно плавился в бокале чужого смеха. Музыка из колонок была громкая, гости уже расслабились — кто-то танцевал, кто-то плавал, кто-то наполовину забыл, как зовут его спутницу. И в этот уютно-развязный хаос ворвалась рыжулька.       На крыльце она одним изящным движением скинула с себя тонкий, почти невесомый халатик — под ним оказалось идеальное бикини цвета морской волны, которое подчёркивало загар и изгибы, словно созданное специально под её фигуру.       — Мадам эффектность! — взвизгнули девушки у бассейна, подхватив её смехом и плеском воды.       Рут, как актриса на премьерной сцене, прошлась мимо в восхищённые объятия своих фанаток, одарив Одри многозначительным взглядом.       А Одри… она устроилась чуть поодаль. У шезлонга, в чёрном халате до колен, в котором, как назло, не было даже намёка на праздник. Она не спешила, не вырывалась в центр внимания. Села, скрестив ноги, прикрывшись от вечернего ветра, наблюдая за весельем так, будто оно не имело к ней никакого отношения. Пальцы лениво перебирали край стакана, в котором плескалась минералка. Ни льда, ни алкоголя. Только отражения.       Над головой промелькнула тень зеленого платка с узорами, повязанного у горла. Именинница чокнулась с ней бокалом и опустилась на соседний шезлонг, изящно вытянув ноги. Тени от пальм колыхались на их лицах, а в воздухе пахло хлоркой, мартини и беззаботной глупостью.       — Как только наладится всё с матерью после первого курса, — сказала Мэй, прикрыв глаза, — я сразу уеду. Хочу на родину. Поступлю там на международные отношения.       — Связи, — хмыкнула Одри, делая глоток и прикусывая язык. — Мне о таких только мечтать. Всё, чего я сейчас хочу, — это заручиться поддержкой хотя бы одного из этих чертовых преподавателей. И желательно не самым жалким.       Мэй приподнялась на локтях, разглядывая толпу у другого края бассейна.       — Там есть пара знакомых старшекурсников. Может, тебе стоит подойти и… завязать светское знакомство? — её губы изогнулись в ленивой усмешке. — Вон, у самого края. Видишь?       Одри перевела взгляд. Там стояли трое — классика жанра: загорелые, уверенные, в купальных шортах и с видом людей, которые не записывают лекции, а получают автоматом. Среди них — знакомое личико.       Кудрявый парень, которого она уже где-то видела. Университет, холл, кажется. А, нет — кабинет. Пресс, будто смоделированный в редакторе, плечи, как из спортивной рекламы, и лицо с той самой вредной привлекательностью, что заставляет девушек хихикать, прежде чем они сами себя одёргивают.       Одри задержалась взглядом, точно художник перед белым холстом, мысленно выстраивая цепочку девушек, которым он мог бы нравиться. Глупышки из гуманитарного, с розовыми очками и завышенными ожиданиями. Или те, что молча мечтают, распуская слюни, глядя в спину, пока он идёт по коридору. Но она не из их числа. Не потому, что лучше. Просто… умеет действовать, а не мечтать.       Она чуть приподнялась, медленно скидывая черный халат, поправила тонкие бретели купальника и, взмахнув волосами через плечо, пошла. Выгнутая спина, длинные ноги в напряжении, как у кошки, и взгляд с лёгкой тенью превосходства.       Это был не просто поход к парням. Это была демонстрация того, что если уж она решила — она возьмёт. Вообще-то, не в таком смысле предлагала знакомая заручиться поддержкой…       Заметив приближающуюся кошечку, кудрявый парень без предупреждения толкнул друзей в бассейн. Те с шумом ушли под воду, вынырнули и, отплёвываясь, громогласно покрыли его матом, но, смеясь, отплыли подальше.       — И как же звать эту ведьмочку? — с хищной усмешкой, бросил он, глядя прямо в глаза Одри.       — Ведьма? Смотри, парень, я тоже умею бить в бок. Если хочешь присоединиться к своим дружкам — могу организовать, — отозвалась она, скрестив руки на груди и чуть вскинув подбородок.       Он не отреагировал на угрозу, наоборот — будто она ему понравилась. Назвался: Давид. В голосе — полунасмешка, в глазах — открытый интерес. Слово «ведьма» он, похоже, произнёс не из-за острого языка, а из-за чего-то другого — то ли взгляда, то ли ауры, которую она излучала.       — Выпьешь чего-нибудь? — спросил он резко, как будто пропуская всю вежливость мимо.       — Нет, спасибо, — отрезала она, не сводя взгляда.       Он вдруг схватил её за локоть — не больно, но настойчиво — и рывком развернул к себе. Издевательски навис над её губами, словно собирался поцеловать, в его глазах плескалась наглость.       Одри приподняла бровь, не сводя с него взгляда, но не успела даже отшатнуться — вместо поцелуя Давид с усмешкой толкнул её прямо в бассейн. Холодная вода обрушилась на неё с головой.       И, прежде чем она вынырнула, уже слышала, как он сам сиганул следом, взметнув в воздух фонтан брызг.       Он потянул её вниз, в прохладную глубину, не дав ни секунды на раздумья. Вода замкнулась над головой, будто затянула завесу между ними и всем остальным миром. Одри задыхалась — от неожиданности, от холода, от наглости его прикосновений. Пальцы Давида сомкнулись на её запястьях, прижав к себе — так плотно, словно хотел растворить её в себе.       Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но он лишь усмехнулся под водой, глазами. Это было не просто баловство — это была проверка. Игра, в которой она не собиралась проигрывать.       Девушка перестала сопротивляться, резко подалась вперёд, коснулась его губ своими. Поцелуй вышел неожиданным, как выстрел. Она забрала у него глоток кислорода, будто воровка.       — М?       Давид отреагировал — с жаром, с вызовом, но в этот же миг она ударила его из-под воды локтем прямо в рёбра.       Он дернулся от боли на секунды, и этого оказалось достаточно.       Одри вырвалась из его объятий и резко помчалась вверх, к поверхности. Её тело выстрелило из воды, брызги разлетелись в стороны. Грудь жадно втягивала воздух. Волосы облепили лицо, а глаза сверкали — не страхом, а торжеством.       Она оглянулась через плечо.       Давид всплыл чуть позже, отфыркиваясь, и впервые на его лице появилась не бравада, а уважение. Настоящее.       — Надо же, я ошибся, — улыбнулся он, — русалка с характером.       Одри лишь фыркнула, поправляя прядь с лица. Кто знает, сколько ругательств ей пришло на ум, но вырвалось только:       — Наглец.       Она прижала его к плитке бассейна, капли воды медленно скатывались по её волосам и шее, оставляя солёные следы терпения. Он легко мог бы это обратить в флирт, но тон её был ледяной, хоть и с примесью лени, как у кошки, играющей с добычей:       — Ты с какого курса? — её палец скользнул по его груди, как будто проверяя прочность доспехов.       — С третьего. Но с радостью перейду на юридический, как только заберу первенство в списке на грант, — он ухмыльнулся, беззастенчиво глядя ей в глаза.       Одри молча отметила: «Хищник». Приятно. Было бы обидно, если бы оказался просто очередным туповатым качком. Но теперь она смотрела на него как на дорогую машину, которой можно пользоваться — главное вовремя заправлять.       — И как ты сдал психиатрию и судебную психиатрию? — спросила она, как бы между делом, отодвинув мокрую прядь с виска.       — Судебную у нас вела горячая Жанин Пауэлл, — он выразительно изогнул бровь, но Одри тут же перебила его, резко:       — Не хочу вникать в анатомические подробности этой женщины. Мне интересна суть предмета.       Он пожал плечами, будто не слишком расстроился:       — А психиатрию читал Синнер.       На её губах дрогнула улыбка. Мысленно — фанфары. Бинго.       Но, кроме подтверждения того, что этот… этот кастрированный диктатор с харизмой сатаны и методами учебной инквизиции, который словно восстал из преисподней на пару с методичкой Гитлера, не поставил зачёт половине группы и загнал людей на бессмысленные отработки, ничего полезного она не услышала.       И всё же… приятно осознавать, что не она одна видит в нём олицетворение всех семи смертных грехов, собранных в одном теле, в одной улыбке, в одном взгляде, который хочет сжечь тебя, чтобы потом пересобрать из пепла и снова поджечь.       Хант уже собиралась закончить разговор. Слегка отстранившись от стены, она бросила последний взгляд на парня, как вдруг тот, будто нехотя, добавил:       — А что если я предложу тебе небольшую помощь? Ну, взамен на номерок ведьмочки… и ужин. Завтра. В пять.       Она вздохнула, чуть склонив голову, и, не выказывая эмоций, будто продиктовала пароль от сейфа:       — Ноль восемь, семь один, три шесть.       Уже отворачиваясь, она услышала за спиной его негромкий смех и милое:       — Запомнил.       Девушка усмехнулась про себя. Всё шло по плану.       Уже собираясь вынырнуть, Одри почувствовала, как чьи-то руки скользнули ей под халат — тёплые, с маникюром, прошлись по обнажённому животу, оставляя за собой мурашки. Она вздрогнула, но тут же узнала этот наглый жест.       — А вот и ты, скрытная чертовка, — раздалось у самого уха. — Всё это время прятала такую фигурку? Чёрное бикини на тебе сидит просто огонь.       Рут, ещё капая водой, выплыла перед ней с озорным блеском в глазах и пьяной уверенностью королевы вечеринки.       — Идём, хватит тебе сидеть как монашка, — она попыталась потянуть Одри обратно к бассейну, но та перехватила её за запястье.       — Нет-нет. Вечер окончен, дорогуша.       Одри уверенно повела подругу прочь, по пути отпихивая чересчур смелые руки парней, что хотели ещё сказать тост или пригласить на танец.       Она первой села за руль. Склонилась вперёд, вставляя ключ в зажигание, и только бросила:       — Пристегнись. Я сегодня — твой трезвый спутник.       Рут, улыбаясь, хлопнула дверцу и выдохнула:       — Обожаю, когда ты командуешь.       В машине гремело радио — басы вибрировали в креслах, ритм бил в рёбра. Рут, закинув ноги на панель, с мокрыми волосами, беспечно распевала в такт, слегка фальшивя, но с азартом:       — I usually love sleeping all alone… This time around, bring your friend with you…       Одри усмехнулась краем губ, не сводя взгляда с дороги. Свет от фонарей скользил по лобовому стеклу, отражался в её зрачках. Рут тянулась к следующей строчке, пьяно пританцовывая на сиденье, будто весь мир был ей мал.       — But we ain't really gonna sleep at all…       Они ехали в хорошем настроении: музыка, улицы, ночь, растворённая в электрическом свете и смехе. И только одна из них молчала.       — In my city, I'm young god…       Хант держала руль крепче, чем нужно. Пальцы слегка побелели от напряжения. Она молчала, но знала: этой ночью её покой уже не будет принадлежать только ей. Эта девушка, с хмельной улыбкой и глазами, в которых всегда пляшет огонь, останется. Останется — и разрушит тщательно выстроенную тишину внутри.       — My god white, he in my pocket…       Ах, слышали бы эти строки сейчас религиозная семья рыжей, и закончилась бы чья-то счастливая беззаботная студенческая жизнь. Но сейчас Рут раскинулась на белом диване, будто он был её троном, закинув одну ногу на другую и уткнувшись в телефон. Полумрак комнаты ласкал её распущенные волосы, а мягкий свет уличного фонаря лениво пробивался сквозь жалюзи, рисуя на её лице бледные полосы.       А в это время Одри сидела за столом, спина прямая, глаза усталые, пальцы ритмично листали страницы. Учебник был исписан синими и чёрными заметками, стикеры торчали во все стороны, словно крылья. Её ночь не принадлежала отдыху. Она зубрила темы одну за другой систематически, с маниакальным упорством. Завтра был важный день, и она не могла позволить себе ни ошибки, ни сбоя.       В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и хриплым дыханием уснувшей Рут.       Хозяйка квартиры взглянула на неё мельком — без осуждения, без зависти. Просто как на что-то, что никогда не станет частью её мира. Когда-то… Маленькая она также сидела за столом, пальцы судорожно обхватывали ручку, а прописные буквы расползались по тонким линейкам, будто хотели убежать вместе с ней. Внизу гулко бился голос отца: тяжёлый, как колокол в пустой церкви:       — Срам на дом навела! Он свидетелем будет!       Каждое слово летело вверх, ударялось в потолок и прожигало уши. Мамины ладони накрыли голову, мягко, бережно, но их тепло не могло перекрыть этот гром. Девочка вздрагивала плечами и делала вид, что продолжает выводить буквы, хотя чернила растекались от капель, упавших с её лица.       Мама склонялась к ней ближе, касалась губами макушки, будто успокаивала и шептала молчаливую молитву. А она сидела прямо, не шевелясь, и делала вид, что не слышит ничего, кроме скрипа ножки стула. Не хотелось разочаровывать никого…       Но внутри обретал силу голос, который потом будет возвращаться в её ночи, когда за стеной кто-то кричит её имя.

***

      Аудитория гудела. Шорох бумаг, скрип ручек, перешёптывания стихали, когда в дверях появился всеми «любимый» профессор Синнер — как всегда безупречно собранный, с кипой распечатанных вариантов в руках. Его взгляд скользнул по рядам, точно сканер: цепкий, внимательный, настороженный.       — Вижу, некоторые из вас поменялись местами, — заметил он. — Увы, моя память не подведёт. Так что… — он стал неспешно раздавать листы, раздавая не те варианты, на которые студенты рассчитывали.       Одри сидела позади Рут. Та лениво откинулась на спинку стула, едва взглянув на текст, и едва заметно закатила глаза. Время неумолимо тикало. Тишина стала вязкой, как патока.       Но она, как всегда, всё продумала.       Из-за плеча, без поворота головы, она полушёпотом пробормотала пару определений. Одри уловила, что речь идёт о классификациях, и быстро записала. Затем Рут незаметно передала ей линейку, с виду обычную — пластиковую, прозрачную. Но с обратной стороны таилась тщательно заготовленная шпора.       Как только Синнер отвлёкся на шум в другом конце аудитории, Одри вернула предмет с ответами вперёд, а подруга ловко списала нужное и как будто передала ручку. Всё выглядело так, словно они просто делились канцелярией.       Профессор вновь поднял взгляд, но они уже снова сидели как ни в чём не бывало — Рут ковыряла в листе ногтем, Одри сосредоточенно писала.       Часы продолжали отсчитывать минуты.       Пока профессор приближался, его шаги глухо отдавались по классу, и девушки синхронно действовали сообща, гадая его траекторию. Рут, сидевшая впереди, будто бы нечаянно наклонилась, опираясь локтем о парту, и позволила одной туфле соскользнуть с ноги. Она пнула её назад, внутри, тщательно свернутый, лежал клочок бумаги с формулировкой вопроса.       Одри, уловив момент, незаметно вытащила листок, бегло пробежала глазами и, не теряя ни секунды, начала строчить внизу своего черновика:       «Сравнительная характеристика сумеречного помрачения сознания и аменции»:       Сумеречное помрачение сознания (концентрическое):       Пароксизмальность возникновения и окончания       «Спонтанное» возникновение       Возможны развернутые галлюцинаторно-бредовые переживания       Возможны разрушительные и агрессивные действия       Крайняя аффективная насыщенность переживаний       Действия могут производить впечатление преднамеренного поведения       Отношение к совершенному как к «чужим поступкам»       Аменция:       Начало постепенное       Дезориентация во всех сферах       Речевой и двигательный хаос       Непоследовательные высказывания       Эмоции — лабильные, часто тревога       Отмечается выраженное нарушение внимания       Восприятие фрагментарно       Тяжёлое протекание, чаще требует интенсивной терапии       Закончив, она сложила листочек и при виде приближающегося профессора с лёгкой небрежностью уронила ручку. Склоняясь под парту, подсунула ответ обратно в туфлю, что теперь оказалась под её ногами. Поднявшись, встретилась взглядом с Синнером. Тот стоял рядом, слегка прищурившись, как будто почуяв неладное, но промолчал. Одри спокойно вздохнула и кивнула, будто подбадривая саму себя.       Когда он подошёл к Ааронсу, она осторожно толкнула туфлю вперёд. Рут, не оборачиваясь, подтянула её носком другой ноги, словно ничего не произошло. Через секунду она вновь сидела на месте, поправив волосы и вчитываясь в ответ, как в статью из журнала, будто он был там с самого начала.       — Сдаём.       Неприятности начались после этого. Одри слишком хорошо знала себя: пока не убедится в своей правоте, не успокоится. Сдавая тест преподавателю, она как бы между прочим поинтересовалась, сегодня ли будут выставлены оценки. Вопрос, казалось бы, невинный, но профессора явно был не в хорошем расположении духа. Он, сведя брови, язвительно усмехнулся и ответил что-то в духе: «А вы так спешите провалиться, мисс?»       С философией, впрочем, всё было ещё хуже. Та преподавательница считала себя хребтом университета и проверяла тесты неделями, с видом мученицы, на плечах которой держится весь академический мир. Одри не удивлялась: в последнее время в университете действительно наблюдались проблемы с финансированием, и часть преподавателей, откровенно говоря, саботировали свою работу.       Но сейчас её интересовал именно Синнер — единственный преподаватель, чья пара стояла сегодня по расписанию. Уловив момент, Одри осторожно, почти по-кошачьи, предложила помощь в проверке:       — Я могу остаться после пары и помочь. Просто чтобы вы быстрее управились… если хотите.       Да, звучало это как подлизывание. И да, ей это не нравилось. Раньше она бы скорее проглотила язык, чем стала бы лебезить перед мужчиной ради сомнительной благосклонности. Но теперь, мечтая о бюджетном месте и стиснув зубы от собственного упрямства, она понимала: если нужен тот, кто будет стоять за спиной, пусть это хотя бы будет тот, кто действительно может что-то решить.       И, может быть, если не подмигивать, не улыбаться слишком широко, не пытаться казаться слабее, чем она есть, это будет не совсем предательство самой себя.       — Ценю ваше рвение. Не могу понять: обосновано оно вашим личным интересом или, быть может, той новостью о грантах?       Девушка прикусила щеку изнутри, не отводя взгляда от его лица. Она почувствовала, как внутри поднимается раздражение — не от вопроса, а от того, с какой холодной наблюдательностью он его задал. Словно уже знал ответ и просто хотел посмотреть, как она будет изворачиваться.       — А разве одно исключает другое? — спокойно ответила она. — Иногда личный интерес — это и есть лучшая мотивация для дела, не так ли?       Она чуть склонила голову, как будто искренне интересовалась его мнением, но в глазах уже плескались черти. Если Синнер хотел проверить её намерения, он получит только одно: уверенность. Одри пришла не подлизываться, а добиваться — пусть даже сдержанно, по-умному, как подобает тем, кто мечтает не просто об «А», а о будущем.       Несколько отличников, уловив атмосферу, недовольно переглянулись. Кто-то с презрительной гримасой закатил глаза, демонстративно вышел из кабинета под предлогом «всё уже ясно», а кто-то наоборот — ринулся к столу, наперебой предлагая помощь. Мерцание честолюбия вспыхнуло в воздухе и зазвенело тонко, почти невыносимо.       Староста застыла, как будто всё ещё спокойна, но внутри уже ощущала, как воронка тревоги затягивает её вглубь. Холодок пробежал по спине — не от страха быть разоблачённой, а от того, как легко всё начало рушиться.       Синнер, с лёгкой, почти ленивой ухмылкой, прошёлся между тремя студентками, сгустком амбиций, сгрудившихся у его стола. Каждой он задавал один и тот же вопрос, будто проверяя не знания, а выдержку. А потом, резко, как будто внезапно придумал новый ход, остановился.       Он взглянул в сторону героини и заметил, как её взгляд чуть дрогнул, отвёлся в сторону, а руки, только что упёртые в стол — уверенно и твёрдо — начали медленно отодвигаться, словно она отказывалась от борьбы. Признание поражения? Или просто попытка спастись, а предложение было лишь показухой?       Профессор, не дожидаясь, пока героиня окончательно скроется в своей тени, отступил от девушек и обернулся:       — Лавр победителя, конечно, сладок, но интереснее наблюдать за тем, кто почти ушёл, но остался, — сказал он задумчиво, а потом кивнул Хант. — Поможете мне? Думаю, вы как раз тот человек, кто может отличить амбиции от желания произвести впечатление.       Она подняла глаза, и, впервые за день, её спокойствие треснуло, но не рухнуло.       Староста вытянула свой «золотой билет на шоколадную фабрику Вонки» — ну а как ещё назвать это злополучное назначение? Тем более, когда тот, кто вручал билет, смотрел на неё с выражением, в котором угадывались сразу две крайности: то ли брезгливость, то ли почти научный интерес. Будто он вот-вот склонился бы ближе, чтобы рассмотреть её зубы и определить, какие из них лучше подойдут для укуса — или, быть может, какие проще будет вырвать.       Если бы он умел читать мысли, вполне возможно, усмехнулся бы:       — «Я бы с удовольствием опробовал ваши зубки на себе. Или вырвал бы их, для начала, с корнем».       Одри, конечно, не могла этого знать. Но когда он жестом подозвал её следом, а связка ключей на поясе негромко звякнула, она почувствовала себя скорее пойманной, чем выбранной. Он вставил один из ключей в замок, и дверь в кабинет — просторный, с полураскрытыми жалюзи и приглушённым светом — послушно отворилась.       Тишина здесь будто загустела. В дальнем углу за стеклом медленно скользили рыбки, длинный аквариум вытянулся вдоль всей стены, как витрина с живыми украшениями.       Хант, позабыв на миг об осторожности, наклонилась вперёд, чуть щурясь, вглядываясь в плавные движения. Синнер, заметив это, отозвался не сразу, как будто обдумывая, стоит ли поощрять её интерес:       — Можете подойти. Только, — он склонил голову вбок, — не распугайте всех своим угрюмым выражением лица. Рыбки у нас чувствительные. Как и некоторые ассистенты.       Надев свои очки с тонкой прямоугольной оправой, Одри ткнула пальцем в стекло аквариума. Вытянутые жёлтые рыбки мгновенно юркнули в кораллы, видимо, от страха, а вот один округлый малёк с выпученными глазками остался на месте и, прищурившись, уставился на неё с каким-то осуждением.       На секунду ей даже показалось, что вместо рыбьей головы на неё смотрит лицо профессора Синнера — такое же надменно-вялое, с полуопущенными веками и отстранённым интересом, будто он размышляет: «Жива ли ты вообще? Или мне приснилась?»       — Одно лицо… — пробормотала она себе под нос, забывшись.       Говорят, домашние питомцы часто похожи на своих хозяев. Сейчас эта мысль показалась ей не просто смешной, а пугающе правдоподобной: мальки и Малек… Одно лицо, одно скопление холодных, выпуклых глаз и вечного прищура.       От рыбок пришлось оторваться, когда он всё же окликнул её.       — Дождусь я сегодня вашего волонтёрства? Или вы предлагали помощь, вовсе не собираясь выполнять обещанное?       — Простите, — ответила она, обернувшись, — задумалась.       Сев напротив за преподавательским стол, она потянулась к стопке работ группы. Малек велел сразу найти свою. Перебрав листы пальцами, она вытянула нужный и вручила ему. Он кивнул, взял, но проверять не стал. Вместо этого, с притворным интересом глядя на неё, издевательски отложил лист в сторону и также попросил её телефон. Сказал, чтобы не отвлекалась и проверила все работы, раз уж действительно пришла помочь, а не улизнуть, как только узнает свою отметку.       Растянув губы в улыбке, она сдержала недовольство. Сегодня в пять она пообещала третьекурснику фальш свидание, чтобы выведать нужное о Синнере. А теперь сама оказалась в лапах Синнера, и, похоже, выбраться удастся не скоро. Впереди ещё оставалось три часа. Жалобно вздохнув, она протянула телефон, будто расставалась с последней надеждой, и взялась сверять ответы. В это время профессор открыл ноутбук и с неподдельным интересом начал что-то листать.       Хант опёрлась щекой на ладонь, локтем врезавшись в жёсткую поверхность стола. Перед глазами распласталась кучка чужих усилий — аккуратные листы с ровными подписями и каракулями в полях. Она лениво провела взглядом по первому — скучная уверенность, дальше — попытка вывернуться, немного наглости, немного глупости. Всё как всегда.       «Вот так и живём. Они делают вид, что учатся, я делаю вид, что помогаю. Он — что не наслаждается этим цирком», — мысленно скользнула в сторону профессора. Тот, судя по всему, не отрывался от ноутбука и был вполне доволен происходящим.       Сдерживая зевок, она взяла следующий лист. Мысли всё время уползали куда-то в сторону: к телефону, к несостоявшемуся свиданию, к третьекурснику с интересным парфюмом и нужной ей информацией. Синнер, конечно, умеет вовремя вставлять палки в колёса.       «Интересно, если я просто свалю, он меня вычеркнет с лица земли? Или с факультета? Или я узнаю оценку только на выпускном?» — губы едва заметно дёрнулись. Нет, уходить не вариант. Пока. Хотя бы потому, что ей чертовски любопытно, зачем он вообще задержал именно её.       — Вы собираетесь прожечь меня насквозь этими глазами или просто хотите напомнить, что у вас был выбор получше? — не отрываясь от экрана, спросил Малек, листая что-то на ноутбуке. Голос его звучал почти рассеянно, но с оттенком язвительности, знакомым ей до оскомины.       Одри вздрогнула, однако он не смотрел на неё, не поворачивал головы, но точно знал, что она сверлит его взглядом. Чёртова наблюдательность.       — Уверена, у вас был список добровольцев посговорчивее, — сухо бросила она, возвращаясь взглядом к стопке работ. — Но, видимо, вас привлекло моё обаяние.       — Или ваше упрямство, — всё тем же ровным тоном заметил он. — Оно, знаете ли, раздражающе эффективно. Особенно в сочетании с тем, как вы хмуритесь, будто я отнял у вас каникулы.       — Весь день у нас впереди, профессор, — парировала Одри, всё так же опираясь на ладонь и лениво листая проверенные страницы. — Куда же мне спешить, разве что на свидание с раздражением от вашей манеры общения.       Она скользнула по нему взглядом, будто оценивая экспонат, выставленный не к месту.       — Или вы думали, что я приду, с восторгом расправлю крылья и начну благодарно выискивать ошибки?       Малек фыркнул, не отрываясь от монитора.       — Ну что вы, — усмехнулся он. — Я и не надеялся на восторг. Скорее, на каплю дисциплины.       — Осторожно, — предупредила она, переворачивая очередной лист. — Если будете продолжать в том же духе, я стану прилежной. А потом — пуф, и больше никакого повода меня видеть. Что вы будете делать без моей кислой физиономии?       «Боже, неужели я начинаю перенимать «Синнеровскую» манеру общения? Только не это…»       На мгновение он задержал взгляд на экране, потом всё же повернул голову и посмотрел на неё поверх ноутбука — медленно, с лёгким прищуром.       — Видимо, страдать в тишине, — процедил он. — Или, хуже того, взять себе другого волонтёра. Вежливого. Представляете?       — Кошмар, — согласилась она и, наконец, чуть усмехнулась.       Малек чуть приподнял бровь, не отрывая взгляда от неё:       — Неужели такая девушка, как вы, ещё и на свидания ходит? Удивительно. Разве у вас есть на это время? Или хотя бы капля интереса к… ну, отношениям?       Он почти насмешливо выговорил последнее слово, будто пробуя его на вкус — и оно ему не нравилось.       Одри лениво закатила глаза, не отрываясь от бумаг:       — Это просто встреча. Я и сама не считаю это свиданием.       Если бы в одну из томных ночей вам вдруг вздумалось засмотреться на одного из таких участников… ммм вроде бы спортивной команды… Да не важно, любого спортивного клуба, быть может, в особняк одного из американских богачей, с его залитыми светом окнами и вечно скользкой плиткой у бассейна, — вы бы вдохнули сперва воздух, до тошноты напоенный сладковатым запахом дешёвого пойла, а затем амбре духов одной из подружек-черлидерш. Вы бы попытались успокоить сердце, бьющееся в такт оглушающей музыке, где басы били по груди, как кулаки, и, если бы задержались там ненадолго, прислушались внимательней, смогли бы расслышать шёпот и смех тех, кто уже знал этого парня на вкус.       Истории о нём прятались между вспышками смеха и внезапными затяжками чужих сигарет, пробивались сквозь визг девушек, натянувших на себя блестящие обтягивающие наряды и приученных к роли трофеев. Каждая из них рассказывала по-своему: кто-то хихикал, кто-то говорил глухо, как будто сдерживая спазм. Одна сравнивала его руки с холодным металлом, другая шептала, что от него невозможно оторваться, как от запретного плода, третья — уже хрипло, почти с усталостью — утверждала, что он способен оставить на коже следы, похожие на отметины от кандалов.       И всё же, сколько бы ни звучало историй, ни одна не была до конца правдой. Потому что у каждого была лишь тень его — ускользающая, как дым. Такие не принадлежали никому. Он бы принадлежал только самому себе.       Она сделала паузу и добавила:       — Да и звучит как-то приторно. Не для меня.       Малек медленно отодвинулся от ноутбука и, скрестив руки на груди, посмотрел на неё пристальнее. Глаза его прищурились, в голосе появилась осторожная насмешка:       — А много ли мужчин вообще было в вашей жизни?       Он понял, что переходит границу, но слова уже сорвались с языка. Мужчина, требовавший от собеседников обдуманных слов, а не брошенных из головы, виновато хмыкнул и потупился — однако было поздно. Он также заметил, как на её телефоне, лежащем справа от него на столе, всплыло уведомление — короткий, но узнаваемый значок, который он не мог не распознать. Он слишком хорошо знал этот звук, сам бывал достаточно часто на подобных сайтах.       Одри тут же узнала мелодию, и её рука резко рванулась к телефону. Но профессор уже мельком заметил, откуда пришло сообщение. Он, разумеется, ничего не сказал. Лицо его оставалось таким же спокойным, будто он ничего и не увидел.       — Вам что-то пришло, — сказал он ровно, будто между делом, отводя взгляд и возвращаясь к ноутбуку.       Она выключила экран телефона с раздражённой сосредоточенностью, но не прокомментировала. Прикусила губу, удерживая ускользающую нить концентрации. Она протянула руку к распечатанному заданию, оперлась вновь щекой на ладонь и нахмурилась, всматриваясь в строчки. Сквозь гудение мыслей и глухую тревогу от произошедшего, ей всё же удавалось удерживать маску спокойствия.       — А если… — начала она, всё ещё не поднимая взгляда, — студент написал вот такое определение, — она ткнула ногтем в строчку, — но в вашем шаблоне этого нет. Засчитывать?       Малек не сразу ответил. Его пальцы побежали по клавишам, и он чуть подался вперёд, вглядываясь в экран ноутбука. На долю секунды в глазах блеснуло узнавание — «Huntersgirl1». Он помнил этот ник. Знал, где видел его и что он означает. Он был слишком внимателен к деталям, чтобы не запомнить. Не ошибался. Но не подал ни малейшего вида. Всё его лицо оставалось сосредоточенным, а взгляд — рассеянно-деловым.       — Если определение раскрывает суть, пусть и другими словами, можно засчитать, — проговорил он, почти не моргая. — Но смотреть надо по контексту. Некоторые вещи должны знать назубок.       Он откинулся на спинку стула, позволяя себе лишь лёгкое движение головы — будто хотел размять шею, на самом деле давая себе пару секунд, чтобы стереть выражение осведомлённости с лица. Одри, не замечая этого, уже сверялась со следующим листом, стараясь действовать спокойно. Телефон она убрала, но знала: он всё видел. Но, быть может, не успел прочитать. Однако, пожалуй, слишком хорошо понимал, откуда пришло это уведомление.       Оба молчали.       Аватар был невинно пустым, но под ним скрывалось десятки роликов. Он не сразу открыл, будто выбирал или вспоминал. А затем нашёл.       Экран ожил. Она была там. Она — та, что сидела сейчас напротив него, хмуря брови и поджимая губы, уткнувшись в распечатки.       На видео всё иначе. Свет приглушён, камера дышит теплом, она полураспластана на простынях, извивается, будто под музыку, которой нет, ведь звук на ноутбуке отключён. Её движения откровенны, почти наглы, но не так уж и вульгарны. Она знает, на что способна её спина, изгиб, руки. Она знает, как смотреть в объектив.       Он не моргнул. Его взгляд метался от неё — настоящей — к экрану. Сравнение было мучительно живым. Идеально совпадающие движения плеч, линия шеи, та самая родинка под ключицей, которую и сейчас едва скрывает ворот. Она не знала, что он смотрит. Или догадывалась?       Студентка, склонив голову, повела пальцем по строчке:       — То есть, можно вот так?       Он кивнул рассеянно и только тогда понял, что забыл дышать. Воротник пришлось чуть поправить. Слишком долго смотрел. И уже не просто с интересом — с нарастающим, почти болезненным узнаванием.       Белые когда-то волосы — теперь выкрашены в чёрный. Черты лица стали резче, взрослее, жестче. Но в уголке губ, в привычке хмуриться в ней жила та самая девочка.       Догадки, которые он отгонял, вспыхнули перед глазами слишком ярко. Малек опустил взгляд на клавиатуру, как будто хотел спрятаться в ней. Пальцы ещё лежали на тачпаде, но экран уже не интересовал. Он закрыл ноутбук — медленно, почти осторожно, как будто захлопывал страницу прошлого, от которой так долго бежал.       Подняв глаза, он смотрел уже не просто на студентку. Он смотрел на прошлое, ставшее плотью. На факт, который теперь невозможно было оспорить.       Маска не была совпадением.       Он пытался вспомнить её детское лицо. Слишком мягкое, слишком доверчивое. Вспоминал, как смотрела тогда, как смеялась, как однажды ушла, не обернувшись.       Это была она. Он был в этом уверен.       Но он не из тех, кто теряется. Выпрямился и спокойно, собранно положил руки на стол. Его лицо ничего не выражало, но в груди медленно сжимался тот самый узел, от которого невозможно было избавиться.       Он посмотрел на неё будто впервые.       Губы его едва шевельнулись, но ни одного слова не сорвалось. Он хотел что-то сказать, но во рту пересохло, как тогда, много лет назад, когда они стояли перед старой калиткой.       — Никому не скажешь? — спросила она тихо.       Он только кивнул.       — Клянись, — сказала она, и, не дожидаясь, вытянула к нему мизинец.       Он помнил, как нерешительно протянул свой, как пальцы сцепились — тонкие, детские, чуть влажные от тревоги. Этот жест был важнее любого обещания. Они тогда не понимали, но знали — так клянутся по-настоящему.       Он моргнул, и воспоминание рассыпалось, как пепел. Он не знал, что делать. Сколько лет он представлял эту встречу — с яростью, с упрёком, с правдой, которую наконец бросит ей в лицо. Но теперь, когда она стояла перед ним, такая живая и чужая, со сжатыми губами и упрямым взглядом… всё оказалось не так.       — Подождите, — резко сказал он и протянул руку. — Тест.       Одри, на мгновение растерявшись, положила исписанный лист на стол. Она вскинула брови — не испуг, нет, скорее недоумение. Он бегло пробежался глазами по строчкам уже её работы, стараясь не задерживаться на буквах. Всё было грамотно, выдержано.       — Ручку, — произнёс он сухо, не поднимая глаз.       Она молча протянула. Он взял, дочитал последнее предложение, отметил красным сбоку: «А».       Затем отодвинул лист в сторону и, всё ещё не глядя на неё, сказал:       — Вы свободны.       Тон был ровным, даже слегка официальным. Он не позволил себе взгляда, ни слова лишнего. Только пальцы мимолётно сжались на её ручке, словно запоминая её тепло.       Теперь сидел один. Пальцы переплетены у губ, локти на столе. Кабинет, наконец, стал тише, стены выдохнули вместе с ним, но не отпустили. Он смотрел вперёд, на пустой стул. И видел её.       Маленькую Одри. Та сидела, болтая ногами в воздухе, слишком худыми для своей весовой категории. В платьице, которое, кажется, всегда было ей чуть велико, с растрёпанными волосами, что прятали половину лица. Она не говорила. Только смотрела. С недоверием, с болью, с какой-то отчаянной тишиной внутри смотрела на него.       Он не хотел признавать, как сильно она врезалась в его память. Как, несмотря на годы, в нём всё ещё жила та девочка. И не просто жила — росла. Становилась упрямой, язвительной, взрослой. Слишком взрослой.       Она спрыгивает со стула. Несмело. Осторожно.       На кухне крик, грохот — он помнил тот день. Её отец в очередной раз сорвался. Мать упала, не издав ни звука. А Одри, сжав кулачки, всхлипнув так, будто задохнулась, вбежала к нему. Не в его кабинет — в его жизнь.       Она не просила защиты. Она просто стояла и смотрела на него, сдавленно, растерянно, не доверяя никому, кроме него. Но стояла. Как будто только он был тем, кто не поднимет руку. Тем, кто вернёт потерянное.       Он сжал пальцы сильнее, чувствуя, как дрожит спина. И впервые за долгие годы не знал, кем он был — тем, кто остался или тем, кто ушёл первым?       Она прижалась к холодному полу, щека касалась шершавых досок, пахнущих сыростью и пылью. Сквозь щель она видела, как тени двигались в тусклом свете керосиновой лампы. Тяжелый воздух в комнате дрожал от криков.       — Ты не заберешь её! — раздался голос матери. — Не сегодня, только не для этого! Кому это нужно, а? Кому?!       Отец не ответил. Только глухой удар, короткий вскрик, и звук падающего тела. Одри зажмурилась, но тут же открыла глаза, боясь, что темнота в голове проглотит её целиком. Она видела, как мать, сжавшись, держится за край стола, а её волосы, обычно аккуратно собранные, теперь спутанными прядями падали на лицо. Кровь стекала по её подбородку, медленно, капая на пол.       — Никому не лучше от этого, — прорычал отец, его кулаки всё ещё сжаты, будто он держал в них весь свой гнев.       — Ты думаешь, я отдам её? Для чего? Чтоб она стала такой же, как ты?       Одри не понимала всех слов, но каждое из них врезалось в неё, как осколки стекла. Она ползла тихо, почти не дыша, её маленькие ладошки скользили по холодному полу. Ей нужно было ближе. Ближе к отцу. Может, если она коснётся его, если обнимет его ноги, как делала раньше, он перестанет кричать. Перестанет бить.       Её колени дрожали, платье цеплялось за неровные доски, но она ползла, пока не оказалась у порога. Дверь скрипнула, и отец обернулся. Его глаза, красные, дикие, поймали её взгляд. На секунду мир замер. Одри хотела сказать что-то, но горло сдавило, как будто кто-то затянул верёвку вокруг шеи. Она только протянула руку, цепляясь за его ботинок, шершавый, пахнущий землёй.       — Одри, почему ты не на служении?       Мать подняла голову, её глаза блестели от слёз и боли. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, чужой.       — Иди, милая, — прошептала она, едва слышно. — Иди…       Девочка не двигалась. Её пальцы впились в ботинок отца, словно он был единственным, что держало её в этом мире. Где-то внутри неё рос крик, но он не мог вырваться. Только слёзы, горячие и молчаливые, катились по щекам, мешаясь с пылью на полу.       «Иди».       Каменные стены, покрытые трещинами, будто дышали сыростью, а свет свечей дрожал, отбрасывая длинные тени на пол. Одри сидела на коленях перед алтарём, её маленькие ладошки, сложенные вместе, дрожали, как листья на ветру. Она не знала, как по-настоящему правильно молиться. Никто не учил её словам, которые могли бы достучаться до Бога, но она видела, как другие опускали головы и шептали, и решила, что это должно сработать.       Её глаза, покрасневшие от слёз, которые она сдерживала, уставились на статую над алтарём. Бог смотрел вниз, его лицо было строгим, вырезанным из серого камня, и Одри казалось, что он видит её насквозь. Она не знала, добрый он или злой, но если он Бог, то должен быть сильным. Сильнее отца. Сильнее боли, которую она видела в маминых глазах.       «Пожалуйста», — прошептала она, и тонкий голос утонул в тишине храма. Она сжала ладони сильнее, пока ногти не впились в кожу. — «Пожалуйста, сделай так, чтобы мама больше не плакала. Сделай так, чтобы отец перестал её бить».       Перед глазами всплыла картинка: мама, скорчившаяся у стола, её волосы, слипшиеся от крови, и звук, с которым она упала. Одри зажмурилась, но образ не уходил. Она видела, как мама пыталась улыбнуться ей, даже когда её губы дрожали, даже когда кровь капала на пол. Мама всегда терпела. Всегда молчала. Почему? Одри не понимала. Может, мама тоже молилась, но Бог её не слышал? Или она молилась неправильно?       Её сердце забилось быстрее, и она сжала ладони так сильно, что они заболели.       «Я сделаю всё, что ты хочешь», — подумала она, не решаясь сказать это вслух. — «Только забери её боль. Забери её туда, где не больно».       Девочка не знала, куда это «туда», но представляла место, как в сказке, которую мама однажды читала ей, — с зелёной травой и солнцем, где никто не кричит и поют птицы.       Она открыла глаза, и слёзы, которые она так старалась держать, покатились по щекам. Они были горячими, жгли кожу, но она не вытирала их. Может, Бог увидит её слёзы и поймёт, как ей страшно. Может, он увидит, как сильно она хочет помочь маме. Она вспомнила, как отец кричал про «служение», как его голос дрожал от злости. Одри не знала, что это значит, но от этого слова её живот сжимался. Что, если они заберут маму туда? Что, если заберут её саму?       — Пожалуйста, — снова прошептала она, и её голос надломился. — Я буду хорошей. Я не буду шуметь. Я не буду прятаться под кроватью. Только сделай так, чтобы мама была счастлива.       Свеча перед алтарём мигнула, и тень статуи дрогнула, будто Бог шевельнулся. Одри вздрогнула, её дыхание сбилось. Она ждала. Ждала знака, звука, чего угодно, что скажет ей, что её услышали. Но храм молчал. Только где-то вдалеке скрипнула дверь, и чьи-то шаги эхом отозвались по каменному полу. Одри сжалась, её ладони всё ещё были сложены, но теперь она молилась не только за маму, но и за себя. Чтобы её не нашли. Чтобы её не забрали туда, куда уводят для «служения». Она прижалась лбом к холодному полу, и её слёзы смешались с пылью.       «Если ты не поможешь, — подумала она, и эта мысль была такой тяжёлой, что казалась чужой, — то я сама найду способ. Я спасу её. Я обещаю».

***

      Хант вышла из такси, слегка придерживая пиджак на сгибе локтя. На ней был короткий бежевый топ с тонкими бретелями, высокие светло-кремовые брюки с защипами и слегка расширяющимся низом, аккуратно подобранный пиджак из той же ткани, небрежно накинутый на плечи. Бежевые мюли с открытым носком подчеркивали изящные лодыжки. Тонкая золотая цепочка с миниатюрным значком в виде звезды мерцала у ключиц, а в ушах сверкали небольшие серьги-гвоздики. Волосы она убрала в небрежный пучок, оставив пару прядей у лица, а на запястье сверкали золотые браслеты.       На секунду она остановилась, окидывая взглядом вход: сверкающая палуба, стеклянные перила, струящийся свет фонарей и мягкий закат, окрашивающий небо в персиково-розовый. Одри слегка нахмурилась, сверяя адрес в телефоне. Неужели ошиблась?       Но тут с верхней палубы ей помахал Давид. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне моря — в белой рубашке и светло-серых брюках он выглядел почти слишком гармонично в этой обстановке. Он спустился по лестнице и, протянув руку, сказал:       — Поднимемся?       Он галантно выдвинул для неё стул, и Одри, сдержанно кивнув, села, скрестив ноги под столом. Давид занял место напротив, ловко поправив салфетку на коленях. Вокруг царила мягкая, почти киношная атмосфера: лёгкое покачивание палубы, тонкая музыка, доносившаяся из акустической системы, тихий звон бокалов, перешёптывающиеся влюблённые пары. В сумерках лица становились чуть теплее, как будто каждый здесь находился внутри золотого фильтра.       Девушка быстро огляделась. Все вокруг были какими-то другими. Расслабленными. Уютно устроившимися рядом, с пальцами, сплетёнными под столом, с бликами свечей в глазах. Её собственное отражение в стекле показалось чужим. Эта обстановка не походила на те кафе, где она привыкла сидеть одна, уткнувшись в книгу или ноутбук, в джинсах и свитере. Здесь всё было слишком… плавным, слишком мягким.       Подошёл официант. Одри не дала Давиду заказать за неё, вместо этого, не глядя в карту, сказала:       — Бокал «Кот-дю-Рон». Красное. Сухое.       В её голосе прозвучала лёгкая прохлада, но Давид лишь чуть усмехнулся и сделал свой выбор. Потом откинулся назад и посмотрел на неё внимательнее, как будто ждал, когда она привыкнет к происходящему.       Одри провела пальцем по ножке бокала, будто собираясь с мыслями, затем вдруг подняла глаза и спокойно сказала:       — Может, перейдём к делу?       Парень удивлённо вскинул брови, его губы тронула лёгкая полуулыбка — насмешливая, но не язвительная.       — Неужели тебе нечего рассказать о себе? О том, как прошёл день? — Он сделал паузу, будто обдумывая, как именно уколоть. — «Особенно меня волнует этот… ужасный профессор. Как же его там? Синнер?»       Она странно покосилась на него — в её взгляде промелькнуло нечто между раздражением и осторожностью, словно он случайно тронул внутреннюю ранку, о которой она забыла. На мгновение захотелось уйти в глухую оборону, отшутиться или просто отмахнуться, но — нет. Она заставила себя остаться.       — День был обычный, — начала сдержанно. — Утром лекция. Потом возилась с тестом. Потом был профессор. Вернее, спор с ним. Он умеет испортить настроение даже с благими намерениями.       Она говорила немного медленно, подбирая слова. Её интонации выдавали, насколько непривычным для неё было говорить о себе. Не по делу, не по существу и не ради пользы.       — Потом пообедала в одиночестве, — продолжила она уже тише, чуть пожав плечами. — И всё. Ничего особенного.       Она снова взяла бокал, не прикасаясь к нему. Просто держала, будто так легче было сохранять спокойствие. Склонила голову набок, её глаза чуть сузились — не враждебно, а скорее с тем ленивым интересом, с каким художник наблюдает за объектом, прежде чем нанести первый штрих. Она не перебивала, позволяла ему говорить. Давид чувствовал себя свободно, и это была его ошибка.       Он сидел, чуть развалившись на спинке стула, раскинув руку на подлокотник, а вторую небрежно держал на столе, постукивая пальцами в такт своим же словам. Голос звучал ровно, приятно, с лёгким хрипотцой в конце некоторых фраз, будто он знал, как звучит, и пользовался этим намеренно. Он часто употреблял имена: её имя, имена общих знакомых, известных фигур, будто всякий раз напоминая, где он и с кем вращается. Легко и непринуждённо рассказывал о съёмке с одним крупным брендом, о переписке с куратором галереи, о том, как однажды его спутали с актёром в аэропорту — мельчайшие детали, произнесённые с тем самым тоном, где каждая фраза будто невзначай, а на деле выверена.       Одри молчала, но всё записывала про себя.       Разговорчив. Уверен в себе — слишком для первого ужина.       Он поправил ворот рубашки, даже не глядя в зеркало, — знает, как выглядит. Не сомневается в этом. Привычка?       Когда говорил, иногда склонялся ближе, будто делился секретом, но самодовольная тень во взгляде выдавала другое: ему важна моя реакция. Ему нравится слушать себя.       Он едва заметно улыбался своим же шуткам и каждый раз ждал, оценит ли она.       Когда она наконец подняла взгляд от бокала и произнесла почти сухо:       — Ты часто это рассказываешь?       Он слегка откинулся, усмехнулся и сказал:       — Только когда мне интересно, с кем говорю.       Она кивнула, но мысленно отметила:       Хвастун. Осторожный, завуалированный — но всё же хвастун.       — Что-нибудь интересное знаешь о Синнере?       Давид усмехнулся, положив локоть на край столика и вращая в пальцах бокал.       — Я перекину тебе всё, что связано с его участием. Тестирование. Хочешь файлы, хочешь записи. Но неужели ты пришла только ради этого? Ради профессора?       Одри медленно провела пальцем по ножке бокала, прежде чем ответить:       — А чего ты ожидал? Вечер и так проходит довольно приятно. Может не будем его омрачать? Мне нравится сидеть в тишине.       Он немного наклонился вперёд, опёршись запястьем о край стола. В его голосе появилась мягкая, почти упрямая нота:       — Ты одарила меня тем поцелуем… таким, который оставляют на память. А теперь зачем-то выстраиваешь стены. Зачем, Одри?       Она опустила взгляд, будто снова почувствовала тот вечер: её губы на его, вспышку чего-то яркого, почти неосторожного. Но сейчас всё казалось иначе.       — Потому что это было по глупости, — сказала она тихо, но твёрдо. — Не надо делать из этого драму, милый.       Давид усмехнулся, хотя взгляд остался серьёзным.       — Может, и по глупости. Но глупости иногда куда честнее всех этих игр.       Он встал внезапно, словно принял решение за них двоих, и, обойдя стол, протянул ей руку.       — Пошли.       — Куда? — нахмурилась Одри, не торопясь подниматься.       — Не бойся. Я не собираюсь читать мораль. — Он слегка усмехнулся. — Всего лишь танец.       A lot can change in twenty seconds       A lot can happen in the dark       Она сдержанно приняла его руку, будто соглашалась не на танец, а на условную сделку. Давид повёл её к середине палубы, где играла нежная, тёплая мелодия с джазовыми нотками — не громкая, но такая, что вибрации от контрабаса будто проникали сквозь грудную клетку. Ветер еле касался кожи, и фонари над ними отбрасывали мягкие пятна света на деревянный пол. Музыка в зале сменилась — теперь играло что-то тихое, с ровным, чуть грустным ритмом. Несколько пар неторопливо двигались в полутьме. Одри остановилась, скрестив руки на груди.       — Давид… — предупредительно начала она.       Some information's not for sharing       Но он уже обнял её за талию, не навязчиво, с лёгким прикосновением, и шепнул в самое ухо:       — Только не разбивай мне сердце этим вечером… Оно ещё не совсем отошло после прошлого раза.       Она закатила глаза, но невольно усмехнулась, подавляя смешок. Он подхватил её ладонь, заставив двигаться в ритме.       — А если разобью? — прошептала она, приподняв подбородок.       — Тогда буду сидеть на полу в своём пентхаусе с бутылкой вина и смотреть на луну, — шутливо вздохнул он. — Слёзы, страдание, всё как ты любишь.       I'm not sentimental       But there's something about the way you look tonight, mm       — Как драматично. — Её губы дрогнули. — Ещё скажи, что будешь слушать пластинку какого-нибудь Шарля Азнавура.       — Уже приготовлена. Подписана: «На случай, если Одри снова окажется неприступной ледяной королевой».       You better lock your phone       Она фыркнула. Но рука в его ладони осталась, и движение стало плавнее. Музыка будто отдалялась, оставляя только их дыхание и несерьёзные, слишком честные слова между ними.       And look at me when you're alone       Он встал близко — ближе, чем ей хотелось бы признать. Его ладонь опустилась ей на талию, уверенно, но не навязчиво. Другая сжала её пальцы, словно он знал, что она хочет вырваться, но пока готова потерпеть. Она держалась напряжённо, плечи чуть приподняты, подбородок высоко: весь вид её кричал о несогласии, но тело вопреки всему этому подчинилось ритму.       Won't take a lot to get you going       Одри тихо фыркнула, но губы её дрогнули в уголках. Он почувствовал это и плотнее притянул её к себе, при этом мягко, будто спрашивая разрешения.       I'm sorry if it's torture though       I know, I know       Ветер тронул пряди её волос, щекой он чуть задел её скулу. Он наклонился к ней ближе, совсем чуть-чуть, чтобы не спугнуть, но быть рядом — в пределах одного вдоха.       — Всё равно красиво, — сказал он почти шёпотом.       It might be more of an obsession       You really make a strong impression       Девушка начала забываться. Пространство вокруг будто сузилось до тёплой мужской руки на её талии и дыхания, касающегося шеи. Глаза их встретились на секунду — и в этой секунде было больше, чем в десятках слов: вызов, напряжение, и что-то слишком живое, чтобы не насторожиться.       Nobody saw me in the lobby (saw me in the lobby)       — Если это часть твоей игры, — сказала она тихо, — то у тебя странные методы.       — Если бы это была игра, я бы уже проиграл, — ответил он, едва заметно качнув головой так, чтобы её лоб едва коснулся его.       Nobody saw me in your arms, mm       Он наклонился ближе, его губы скользнули к её шее — не коснулись, но тёплое дыхание кольнуло кожу. Одри вдруг напряглась. В следующий миг слегка отстранилась, достала из кармана телефон и, не глядя на экран, тихо сказала:       — Мне пора.       Даже не извинилась. Парень остался стоять посреди танцпола, наблюдая, как её силуэт растворяется в полумраке, словно музыка и вечер были вовсе не для неё.       Экран мигнул: чёртово сообщение с сайта. Опять. Хант раздражённо смахнула его в сторону, даже не удосужившись открыть. Она не хотела отвечать. Не сейчас. Не после этого танца, от которого всё внутри будто сжалось в тонкую струну и натянулось до предела.       Но незнакомец был настойчив. Ещё одно уведомление. Её пальцы дрогнули. В такси, бросив туфли на сиденье рядом — как лишнее, как ненужное в этом странном переходе между двумя жизнями — она всё-таки открыла переписку.       @MMMR: «Найдётся время?»       И, конечно, деньги. Их сумма маячила внизу письма, прикрытая тонким налётом учтивости. Как будто за этим не стояло ничего — ни тел, ни взглядов, ни молчания после. Исключительно сухой расчёт.       Девушка смотрела в окно, и город за стеклом будто замедлился. Слова остались на экране, глухо пульсируя в висках.