Глава 4: Оставить в прошлом

      Лаборатория была залита холодным светом: лампы под потолком освещали вытянутые столы. Воздух пах хлоркой и пластиком. Девушка с каштановыми волосами, собранными в аккуратный пучок, поправила очки, прежде чем натянуть плотные медицинские перчатки.       Позади раздался щелчок — это Лэйн затягивала пояс её фартука. С особым, почти вызывающим удовольствием, она дернула потуже.       Анна раздражённо фыркнула:       — Если мы в команде, это не значит, что я доверяю тебе полностью.       — А ты видишь более подходящие варианты? — спокойно парировала Лэйн, заправляя за ухо выбившуюся прядь. — В чём проблема заключить временное перемирие?       Анна ничего не ответила. Вместо этого подошла к прозрачному контейнеру, где вяло двигалась лабораторная лягушка. Существо широко откинуло лапки, как будто заранее смирилось со своей участью.       — Скальпель, — коротко бросила Анна. Выдох. Нечто похожее на усталое раздражение.       Лэйн передала инструмент, не сводя взгляда с подруги. Их отношения были сложны — между доверием и холодной необходимостью, между прошлым и тем, что их ожидало за пределами стерильных стен лаборатории.       Анна аккуратно подцепила кожу над грудной клеткой пинцетом. Скальпель разрезал тонкий слой ткани — движение было отточенным, без колебаний. Лягушка дёрнулась, но не сопротивлялась: нервы уже были частично разрушены.       — Ужасно, — сказала Лэйн негромко, больше для себя. Подошла ближе, держа в руке ампулу с препаратом. — И всё-таки это меньшее из зол.       — Ты вообще когда-нибудь молчишь? — даже не посмотрела на неё. Только сильнее надавила на край раны, обнажая мышцы.        Лэйн не была многословна, просто Анне претило её поведение и потому должна была что-то ответить. Тишина заполнила помещение, прерываемая лишь ритмичным капаньем из системы охлаждения. Лаборатория казалась отрезанной от мира — такой стерильной, безвременной.       — Держи лапку, — велела подруга. Лэйн послушно взялась за заднюю конечность лягушки и чуть приподняла. Анна открыла препарат, считывая концентрацию. — Сейчас посмотрим, осталась ли реакция на болевой.       Капля упала на мышцу. Мгновение — и нога дёрнулась. Резко, будто кто-то дёрнул за невидимую струну.       Лэйн вздрогнула, но не отпустила. Усмехнулась уголком губ:       — Ну что, живее всех живых?       — Только рефлексы, — отрезала та. — Но это то, что нам и нужно. Не Франкенштейна собираем.       Она сделала пометку в блокноте. Лэйн наблюдала за её рукой — точной, как у хирурга, будто Анна была рождена не чувствовать.       — Иногда ты пугаешь меня, — подняла глаза.       — Кто бы говорил. Не льсти себе.       Та, чуть наклонившись, следила за процессом с тем самым странным, отрешённым вниманием, как будто не на биоматериал смотрела, а на что-то гораздо более живое. Более человеческое.       — Оставь мне… то, что останется, — тихо произнесла Лэйн, почти шёпотом. — Я знаю одного ценителя, можно подарить.       Анна лишь мотнула головой.       Позже, выкидывая в урну испачканные перчатки, Лэйн несла в руках аккуратную чёрную коробку. Внутри находились лапки, влажные внутренности, крошечные органы. Всё, что когда-то было лягушкой, или вернее осталось от животного, теперь было частью её плана.       На выходе из корпуса она столкнулась с одногруппником: он вяло брёл, уткнувшись в наушники, но она безапелляционно вложила коробку ему в руки.       — Отнеси это своей старосте. Не открывай. Просто… передай. — И, не дожидаясь ответа, прошла мимо, будто ничего странного не произошло.       Одри положила журнал на стол профессора с чуть нарочитой вежливостью. Бумага мягко шуршала под её пальцами, а тишина аудитории на мгновение стала особенно звенящей. Она развернулась, плавно, как кукла на шарнирах, и заняла своё место в третьем ряду — прямо под холодным светом потолочной лампы. Пара минут спустя — хлопок. На парту легла чёрная коробка.       Сначала она смотрела на неё как на головоломку. Потом дотронулась до неё, приподняла крышку. Внутри — смятые внутренности, мокрые лапки, глаза, свернувшиеся в стеклянные бусины.       Обронила коробку, будто её обожгло. Тот самый мягкий шлёп, с которым всё внутри растеклось по полу, прозвучал как приговор. Мутная слизь стекала с парты. Один из глаз покатился в сторону, коснувшись края ботинка.       — Господи… — Одри зажала рот ладонью. Волна тошноты подкатила резко, будто кто-то изнутри вонзил ей пальцы в горло. Тело выгнулось, как будто отторгало нечто большее, чем просто зрелище. Она выскочила из кабинета, едва не сшибив стул, оставив за собой цепочку нервных вздохов и приглушённые смешки.       Синнер не сдвинулся с места. Лишь глянул сверху.       — Уберите, — сказал он, складывая руки на груди.       Хант сжимала край раковины, качаясь вперёд — очередной рвотный спазм выгнал из неё всё, что осталось от утренней мутной подслащенной жидкости и недосыпа. В горле жгло, в глазах стояли слёзы. Несколько секунд она стояла, тяжело дыша, потом нажала на слив и, не глядя на зеркало, включила кран. Холодная вода была почти колючей на дрожащих пальцах.       Она долго мыла руки, будто отмывая не слизь на коже, а чужую наглость, чью-то плотную, липкую наготу, что липла даже к памяти. Потом умылась, вдавливая ладони в лицо, стараясь стереть с себя понедельник.       Суббота была кошмаром. Он не пришёл. Просто исчез, как будто никогда не писал. Но в тот же вечер — сообщение. «Спасибо за шоу», — коротко, сухо. «Я вдоволь насмотрелся на тебя». Потом кучу спама.       А теперь… этот запах, эти лапки в коробке, глядящие на неё из-под крышки, словно хотели добить.       Одри в последний раз хрипло выдохнула, поправила волосы и вытерла лицо бумажным полотенцем.       Желудок снова скрутило от воспоминаний о том, что лежало внутри. Она зажмурилась, пытаясь стереть из памяти увиденное, но образы только становились ярче. Тошнота подступала к горлу волнами.       «Почему?» — думала она, глядя на своё побледневшее лицо.       Она включила холодную воду и плеснула себе в лицо повторно. Капли стекали по щекам, смешиваясь с непрошеными слезами злости. В зеркале отражалась девушка, которая в один миг повзрослела на несколько лет.       Рут и ещё пара девчонок столпились у выхода из уборной, то и дело переглядываясь и бросая тревожные взгляды внутрь. Дверь распахнулась, и Одри вышла, побледневшая, но с прямой спиной, будто боль и отвращение можно было утопить в достоинстве. На миг она задержала взгляд на них, затем тихо, ровно произнесла:       — Всё в порядке. Возвращайтесь в аудиторию.       Она прошла мимо, Рут хотела было что-то сказать, но та уже уходила, не оборачиваясь. Девушки переглянулись и двинулись за ней.       Аудитория встретила их молчанием. Малек, сидящий на краю преподавательского стола, лениво поднял взгляд, провёл глазами по группке, и на долю секунды его лицо дернулось то ли от облегчения, то ли от укрытого беспокойства. Но привычная маска не дала трещин: с лёгкой усмешкой, скрестив руки на груди, он бросил:       — Ну раз староста и её группа поддержки вернулись… можем продолжить?       Хант села, не удостоив его ни словом, ни взглядом. Только рука чуть дрогнула, когда она открыла тетрадь.       — Всё спрошу.       Девушка надела очки, уставившись в доску, где мелкими строчками расползались варианты маниакального синдрома. Синнер шагал по кабинету, не торопясь, размеренно, будто отмеряя не расстояние, а территорию своей власти. Чуть насмешливый голос, с затянутыми гласными и той манерной терпеливостью, которая больше подходила бы человеку, препарирующему кошку, отдавался эхом в комнате.       С каждым новым термином, каждым примером, его фигура будто разрасталась — становилась ближе, значимее. Одри попыталась сосредоточиться, но мозг выворачивало.       Она невольно представила: белая доска исчезает, класс распадается. Она лежит на столе Синнера, ноги обнажены, вены на щиколотках набухли. Он стоит рядом — без халата, в перчатках, и выбирает инструмент. Над ней — яркий свет. Голова аккуратно уложена на фарфоровую тарелку. Челюсть чуть приоткрыта, в глазах — пустота, как у витринной куклы. Вокруг нарезанные ломти, на животе — васаби и редис. Тело, как ниотамори, изогнуто и превращено в подставку для деликатеса. Он пробует её, как обещал. Осторожно, с холодным профессионализмом. Как будто действительно вдоволь насмотрелся в том отеле. Он?       Она моргнула. Пальцы машинально сжали ручку. Во рту вновь появился металлический привкус. Всё было в порядке. Абсолютно.       Он снова повернулся к доске, коротко стукнув маркером в край, и продолжил:       — Итак, параноидный, в том числе экспансивный тип… преследующий, сексуализированный, мессианский, — он поочередно подчёркивает слова. — Субъект чаще всего ощущает себя избранным, жертвой или судьёй. Бывает, всё сразу.       Он говорит — и ест. Легкий, лениво разжёвываемый перекус. Хватает вишни, лежащие возле девушки и разрывает одну пальцами — багровый сок стекает по запястью, капает на край стола. Пальцы облизывает так, будто смакует не вишню, а кого-то куда сочнее.       Одри не слышит. Не чувствует своей спины, ни холодного сиденья под собой. И это наваждение становится цикличным кошмаром. Только его голос и странная картина в голове: кабинет бледнеет, исчезает. Она лежит на его столе — обнажённая, неподвижная, без страха, как натюрморт. Только розоватый парок исходит от кожи.       Синнер методично снимает с неё «покровы»: ножницами, скальпелем, тем, что оставил после вскрытия. Он аккуратен, как хирург и гурман. Ниотамори. Блюдо — она. Приборы — настоящие, сверкающие. Он берёт палочку, слизывает каплю со своей губы и без тени улыбки проводит ею по её телу.       — Невозможно быть безучастным, когда объект страсти и объект исследования совпадают, — произносит он в её голове, хотя в реальности говорит: — Пациенты этого типа нередко создают альтернативную реальность, где всё вращается вокруг них.       Он пробует её мысленно. Склоняется к шее. Прикасается языком к ключице. Между её рёбрами — лепестки сашими, между бёдер — мраморные ломтики из её собственной плоти. Она, живая, чувствует каждое движение, но не может ни шевельнуться, ни отвести взгляда от его лица.       — Когда чувство власти над другим заменяет собой всякую эмпатию, — говорит он, обходя доску, — мы имеем дело с личностным сдвигом, граничащим с психопатией.       Одри дрожит. Она в классе. Вся в холодном поту. Смотрит, как он облизывает пальцы от вишнёвого сока, но в реальности просто пристально смотрит своими бездонными глазами ей в глаза, держа разве что маркер.       А в голове — он доедает последнюю часть её. И не сводит глаз.       — Итак, конспектируем, маниакальный синдром может включать… — начал он, медленно проходя вдоль рядов, и Одри поспешно наклоняется ниже, записывая:       «повышенное настроение, гиперактивность, ускорение мыслительных процессов…»       — Не забываем и о крайностях, — продолжил Синнер, подходя ближе, так, что его тень легла на её стол. — Бред величия, снижение критики, сексуальная расторможенность…       Он сделал паузу. Одри на мгновение подняла глаза — а он уже смотрел.       — Кто-нибудь желает проиллюстрировать этот пункт? — медленно выговаривает он, чуть склонив голову. — Нет? Жаль.       Хант же поспешно отвела взгляд и продолжила писать. Слова с доски плыли, будто в бреду:       «Психомоторное возбуждение. Отсутствие сна. Импульсивные действия…»       Всё в порядке. Всё под контролем. Это просто лекция. Просто тема. Просто преподаватель. А у самой перед глазами, как будто не маркер на доске, а капли масла, стекающие по его пальцам, которыми он щедро смазывает её бёдра, не заходя дальше, как просто повар перед подачей блюда.       Она судорожно выдыхает и откидывается на спинку стула, как будто в лёгком жару. Синнер это замечает, улыбается краем рта и бросает, будто мимоходом:       — Всё в порядке, мисс Хант? Или прониклись темой?       Он продолжает, не дожидаясь ответа, а она снова склоняется над записями, будто бы не услышала.       «Ты хочешь, чтобы он был твоим палачом? Не порть себе жизнь ещё больше!» — внезапно подумала она. От неожиданности рука дрогнула, и ручка мазнула чернила за пределами строки.       Нет. Не любовь. Ни в коем случае. Просто разбушевавшаяся фантазия, после прекрасных подарков за эти три дня.       — …и прикинь, этот тип реально подумал, что я приду к нему на вечеринку, — голос Рут звучал как-то издалека, хоть и сидела она прямо напротив. — Я ему говорю: «Ты, конечно, лапочка, но у тебя IQ как у чайной ложки». Он ещё так обиделся, будто я его не польстила! Ну, боже, я просто хотела свой бургер, а не его жизненную драму выслушивать. Неудачник…       Одри сидела, опершись локтями о стол, ладонями сжав виски. Салат на её подносе был не тронут: зелень и курица теперь казались совершенно неуместными. Она пыталась слушать, но слова подруги превращались в монотонный фон. В груди сжималось. Воздух в кафетерии стал будто гуще, тяжелее.       «Спокойно… это просто день такой. Просто день», — повторяла она про себя, но разум не слушался.       На секунду она подняла глаза — и всё будто сдвинулось. В углу сидела пара студентов, один из них, казалось, был в белой маске с вырезами под глаза. Она моргнула — маска исчезла, обычное лицо, но что-то в выражении глаз оставалось неестественным. За другим столом та же история: женщина с идеально ровной спиной, склонившаяся над телефоном. В одно мгновение её лицо исказилось, как в стриме: челюсть, слишком широкая для человеческой, искажённые черты.       Алая капля стекла по щеке. Она тронула лицо, но не почувствовала влаги. Только воображение. Только?       — Эй, — Рут наклонилась вперёд, понижая голос. — Ты вообще живая? У тебя вид, как у людей, которых в ужастиках показывают за секунду до крика.       — Всё нормально, — пробормотала она, но голос прозвучал натянуто. Она вновь посмотрела по сторонам: маски исчезли. Люди ели, смеялись, прокручивали ленты в телефонах.       «Я просто перегрелась. Просто устала. Просто этот псих, тема лекции и утренний подарок — всё сложилось».       Но что-то внутри неё всё равно продолжало стучать. Как метроном, отмеряющий приближение чего-то неизбежного.       В кафетерии становилось теплее — не от температуры, а от того самого щелчка, когда кто-то один появляется и развеивает напряжение. Давид, засмеявшись чему-то в наушнике, с порога сразу выцепляет ведьмочку-Одри взглядом, подмигивает и направляется к ним с двумя стаканами кофе.       — Для моей чародейки, — он вручает один из стаканов Одри, которая смотрит на него с выражением, будто этот жест и милый, и раздражающий одновременно.       — Благодарю, — отвечает она с тонкой, вымученной улыбкой, прежде чем вновь погружается в телефон. От кофе всё же не отказывается.       Парень с шумом опускается на диван рядом, раскинув руки и с нескрываемым интересом поворачивается к Рут.       — А ты кто у нас? Друидка? — усмехается он, осматривая её украшения и цепочки на запястьях.       — Чем это я хуже Одри? Допустим ведьма-самоучка, — отвечает Рут легко, с искрой в глазах. — А ты, очевидно, колдун с факультета харизмы?       — Грешен, — он смеётся, подыгрывая. — Давид, к твоим услугам. Люблю беседы обо всём и ни о чём, особенно если можно вставить пару странных теорий.       — Ты не поверишь, — говорит Рут, подаваясь вперёд, — Я только сегодня спорила, — смотрит за его спину и читает вслух первый попавшийся плакат. — Могут ли растения чувствовать вину… Что за бред… Минуту, я…       — Вот и склеили реальность, — выкручивает неловкость момента. — А ты, ведьмочка, разве не говорила, что твоя подруга скучная?       Одри фыркает, не отрываясь от ленты. На экране мелькает новость: через две недели благотворительный фонд университета устраивает ярмарку. Участие, как всегда, — плюс в личное дело, а для неё это сейчас важнее, чем болтовня про вину у папоротника.       Она резко хватает Рут за запястье, даже не поднимая глаз:       — Нам нужно участвовать.       — Что? — подруга оборачивается к ней, всё ещё улыбаясь Давиду.       — Студенческая ярмарка. Пары девушек-волонтёрок. Стенды, лавки, вся ерунда. Деньги идут в фонд, но важнее то, кто участвует. Мы должны.       — А костюмы ведьм будут по умолчанию? — шутит Рут, но по тону видно: она уже зажглась.       — Если надо, хоть ведьмы, хоть святые. Главное — вписаться.       Давид качает головой:       — У вас заговор, да? Примите меня в шабаш?       — Прости, милый, каждый сам за себя.

***

      Ночной город отражался в белом лаке машины — новенькой, дорогой, ещё пахнущей салоном и родительским одобрением. Ветер хлестал по щекам, растрепывая рыжие волосы, пока она стояла, вытянувшись на пассажирском сидении, словно на вершине мира. Бутылка в её руках блестела в огнях фонарей, шампанское внутри плескалось в такт безрассудной ночи. Машина, с открытым верхом, неслась по пустым улицам, а за рулём был её новый любовник, имя которого она даже не успела спросить.       — За грехи! — крикнула Рут, запрокидывая голову к небу.       И в этой пьяной вольности, в этом танце бездны, вспыхивают сцены, словно отблески свечей:       …она сидит в храме, строго, чинно, в тёмном платье, между родителями, которые склонили головы в молитве. Сводчатый потолок, пение хора, холодные перила скамьи под пальцами…       …она снова здесь, в настоящем, уже закинув босую ногу к рулю, целуясь с парнем, у которого под ногтями остался табачный пепел…       Она вскрывает шампанское, с громким хлопком пена льётся на пальцы, и в этот момент телефон, зажатый бедром, вибрирует.       Одри.       1 голосовое. 2 голосовых. 3…       На мгновение Рут словно замирает. Она нажимает play — и врывается голос. Но уже не весёлый, не язвительный. Только всхлипы. Сначала тихие, потом отчётливые.       — …я не знаю, как… — дыхание — …как этот псих узнал, где я…       Телефон выскальзывает и падает между сидений, исчезая где-то внизу. А парень, не заметив, тянется к её шее и целует с жаром, с жадностью. Машина ускоряется, город ревёт фарами, а Рут вдруг ощущает, как невыносимо душно в этой свободе.       — …я сойду с ума!       — Притормози, парень, — говорит Рут, — остановись. Там ш-ш-штот…       Но парень не реагирует, продолжает что-то говорить, перебивает и пробует нежную кожу незнакомки.       Одри сидит на полу у окна, закрытого жалюзи. Свет в комнате выключен. Записывает голосовое сообщение, держа телефон близко к лицу. За её спиной — плотно запертая дверь. В комнате тихо, только её дыхание, чуть сбившееся. Она вдруг резко отодвигает одну из пластин жалюзи пальцем и быстро проглядывает сквозь щель, словно проверяет, не стоит ли кто под окнами. Затем так же резко отходит, сползает по стене вниз и садится, поджав под себя колени.       — Я не понимаю что со мной… я всё записываю, не осознаю происходящее до конца. Не понимаю, был ли это страшный сон, или он действительно преследует меня. Рут, приди пожалуйста, мне… страшно.       Палец с усилием нажимает «отправить».       Уличные огни просачиваются сквозь щели жалюзи, рисуя на стене полосы. На экране телефона — последнее голосовое сообщение, но подруга так и не ответила. Пальцы сжимаются, дисплей тускнеет.       Хант закрывает глаза. Нос чуть покраснел, дыхание становится тише. Она медленно прижимает колени к груди и почти шепчет, едва слышно:       — Пусть всё это закончится… пожалуйста…       Телефон падает рядом. Одри поворачивает голову, её взгляд цепляется за белую маску, лежащую на выключенном большом мониторе. Маска смотрит в потолок, как безмолвное напоминание. Девушка смотрит на неё долго, не мигая, а потом вновь закрывает глаза.       И в этой тишине ей вдруг кажется — рядом кто-то есть. Чьи-то пальцы легко касаются её волос, как тогда, в детстве. Тот самый человек в маске. Сидит рядом. Молчит. Гладит её по голове. А она уже не в силах отличить воспоминание от реальности.       Уже четвёртый день кто-то оставлял у её двери обрывки страниц. Они лежали в беспорядке, обнаруживались в подъезде, на коврике, под дверью. Каждый вырван из книг, которые она когда-то читала в своих эфирах. Жертвой всегда была она. Тексты были изменены лишь в мелочах, словно кто-то скрупулёзно переписал их, чтобы придать им пугающую личную направленность.       Одри не выходила без нужды. К утру всё исчезало. Но ночью…       Ночью она слышала дыхание. Ровное, затяжное, глухое, будто кто-то стоял совсем рядом, разделённый лишь тонким деревянным полотном. Она ни разу не осмелилась заглянуть в глазок. Слишком боится увидеть то, чего потом уже нельзя будет забыть.       Она передвигалась по квартире на четвереньках, будто стараясь стать меньше, тише. Вслушивалась. Пряталась.       Однажды половица под её ногами скрипнула. Один неверный шаг, и старый паркет под ногой выдал её присутствие. Сердце в ту же секунду забилось где-то в горле, а тело застыло, как у добычи, которую учуял хищник.       И она точно слышала: кто-то с той стороны двери резко отпрянул и убежал.       Не показалось. Не могло показаться.

***

      Неделя прошла на вздёрнутых нервах. Чтобы убедиться, что за дверью действительно кто-то стоял, она пару раз пригласила к себе Рут. Ночью они сидели в гостиной. Мир был глух и темен за окнами, жалюзи тихо дрожали от ветра. Вопреки плану перечитать лекции профессора, Рут включила фильм.       — Видишь? — сказала она, лениво разваливаясь на подушках. — Ты просто сходишь с ума от учёбы. Меньше задротства — больше любви к жизни. Придай своему короткому существованию красок.       Одри посмотрела на экран, будто не слышала. Потом с усмешкой:       — Вернуться к молитвам по субботам лжебогу и познать все семь грехов? Рут, я сбежала из деревни не для того, чтобы снова примкнуть к культистам. И мои родители не поощряли мои служения дорогими квартирами или тачками.       Рут фыркнула, понизив голос:       — Можно подумать, твои подработки на сомнительных сайтах лучше, — бросила, прищурившись. — Одри, ты же умная. Но иногда как будто сбежала не из деревни, а с приёма у экзорциста.       — Лучше уж с приёма, чем из борделя, — холодно ответила, сжав в пальцах подушку. — Ты всегда лезешь, как будто знаешь лучше. Но ты здесь, потому что в своей жизни у тебя тоже ничего не выходит, не так ли?       Рут приподнялась, уязвлённая:       — Серьёзно? Я пришла, чтобы ты не сдохла от паранойи и одиночества. Извини, что не притащила с собой молитвенник и свечки!       — Может, и хорошо. Последний раз, когда ты что-то «притащила», мы два дня отмывали кухню и квартиру от благовоний. И нет, Рут, я не прошу спасать меня. Я не…       Дз-з-з-зинь.       Обе замерли. Звонок в дверь. Одри мгновенно замолчала, глаза округлились. Сердце застучало в ушах. Она медленно повернулась к двери.       — Это он, — прошептала она, уже на ногах. — Я слышала шаги. Опять.       Подруга встала. Без слов схватила биту, что стояла у стены, и вручила её подруге.       — Тихо. Дай я первая посмотрю.       Они подошли к двери на цыпочках, свет в прихожей не включали. Одри держала биту обеими руками, сжав зубы. Рут заглянула в глазок.       — Боже…       — Что? — Одри судорожно сглотнула.       Рут распахнула дверь.       — …Это курьер. Пицца. Я… забыла, что заказывала.       Парень в жёлтой куртке протянул коробку, лениво уставившись в пространство.       — Четыре сыра. Уже остывает, — пробормотал он.       Рут взяла коробку и, повернувшись к хозяйке квартиры, виновато развела руками:       — Ну… прости?       Хант смотрела на неё с таким видом, будто готова вышвырнуть и коробку, и подругу за дверь. Вместо слов она резко захлопнула дверь перед носом курьера, заперла два замка, и уронила биту обратно к стене.       — Ты идиотка, — процедила она, садясь на пол и прижимая ладони к вискам.       Рут поставила пиццу на тумбу, села рядом и тихо:       — Но ты ведь рада, что это был не психопат.       Одри не ответила. Только глубоко вздохнула и закрыла глаза. С одной стороны рада, что это не псих. С другой… Чувствовать себя сумасшедшей — тоже такое себе удовольствие.       Веки слипаются после часа просмотров ужастиков и бредовые сны не заставляют себя долго ждать.       Und die Engel singen nur für mich       Она стоит по щиколотку в сырой, вязкой земле. Туфли утопают, будто каждая попытка отступить затягивает её глубже. Перед ней — чёрная мраморная плита. На ней нет имени, ни креста, ни цветов. Лишь углублённая надпись, выгравированная будто ногтями:       «ХХХ ХАНТ».       Она не понимает, где находится, но знает — должна молиться. Колени сами складываются в грязь, пальцы сцепляются в замок. Между ладонями — капля дождя.       Wenn die Sonne durch die Wolken bricht       Тишина стоит такая, что даже её собственное дыхание глухо отзывается эхом. Мир вокруг кажется выжженным, деревья, словно остовы гигантских птиц, обглоданные до чёрных перьев. Над головой — небо цвета пепельной вуали, и в нём клубятся тени, похожие на разгневанных херувимов.       — Это не моя молитва, — вдруг говорит её собственный голос, но чужим тоном. — Это чья-то последняя песнь.       Могила начинает дрожать. С земли ползут руки — бледные, узловатые, с грязью под ногтями. Они тянутся к ней.       Wenn wir weinen, uns vereinen       И тогда она слышит это — пение. Голоса высокие, болезненные, надрывные. И ужасно знакомые. Где-то среди них звувит голос её матери. Девочки, которую она когда-то знала. Все поют одно:       — И ангелы теперь поют для меня… для меня… для меня…       Она поднимает голову, и видит их: фигуры в белых рубахах, стоящие полукругом вокруг неё. Лица спрятаны за фарфоровыми масками без глаз. Каждая маска разбита в том месте, где был рот — зияющая трещина, из которой и вырываются эти нелюдские голоса.       Doch die Schatten holen mich zurück       Из одной маски капает на землю чёрная слеза. В том месте начинает расти цветок. Он распускается молниеносно, и лепестки — это веки. Моргающие, следящие. Сотни глаз.       Одри хочет встать, убежать, но её ладони приросли друг к другу. Из пальцев начинают прорастать побеги — живые, пульсирующие, как вены. Они оплетают ей руки, грудь, шею. Один врастает в рот, затыкая крик. А из-под могильной плиты наконец появляется лицо. Бледное, слипшееся от земли и крови.       Последнее, что она видит, это как собственное отражение ложится на плиту. Лицо вгрызается в камень, как в хлеб, и вокруг неё вспыхивают чернильные крылья. Крылья из пепла, перьев и обгоревших писем. Земля под ней трескается. Она падает в пустоту. И просыпается.       — Отвратительный сон. — говорит Одри, вычеркивая главную часть сна из своего рассказа. И в целом считает, что причиной сна являлась не байка по телевизору, а утро следующего сна.       Пахло антисептиком, как всегда в его кабинете, будто каждое утро он вымарывал стены изнутри. Вытянутый стол был пуст, кроме черной ручки, лежащей по центру, как оружие, которое он не собирался выпускать из рук. Сомнус не поднял глаз, когда Одри вошла. Только короткое, нетерпеливое движение его пальцев указало ей на стул.       — Ты не записывалась, — произнёс он наконец.       — Я подумала, ты сделаешь исключение. Родственники же, — сказала она с наигранной лёгкостью.       — Если бы я делал исключения для всех родственников, мне пришлось бы открывать цирк. Садись, раз уж пришла.       Она опустилась на край стула, сложив руки на коленях. Сомнус всё-таки посмотрел на неё. Глаза были, как лёд, а в уголках рта — усталость. Он всегда выглядел, как человек, который в жизни слышал слишком много пустых просьб.       — Итак, — бросил он, — удиви меня.       — Я хочу предложить организацию открытых семинаров. По инициативе студентов. Мы можем сами выбрать темы, подготовить план, пригласить преподавателей… Это оживит академию. Мы не рабы, нам нужно больше воздуха.       Сомнус слегка приподнял бровь, потом облокотился на стол, сцепив руки в замок.       — Ты предлагаешь самоуправление?       — Я предлагаю «жизнь».       — Это университет, а не панк-клуб в подвале. Здесь учат, а не устраивают собрания молодых революционеров. Твоё «дыхание» закончится, как только ты забудешь сдать отчёт по практике.       Он отвернулся к окну, словно разговор уже был закончен. Но Одри не двигалась. Потом, медленно, сложила руки на груди.       — Ты всегда был хорош в том, чтобы делать вид, что слушаешь, дядя.       Он вздохнул, но не обернулся.       — И ты всегда была несносной девочкой, Одри.       Она резко подошла к двери, захлопнула её так, что вздрогнуло стекло в книжном шкафу. Тишина растянулась, как после грома. Сомнус снова взял ручку в руки. И продолжил писать, будто ничего не было.       Коридор пуст. В такую рань только сумасшедшие являются и администрация. Сквозняк колышет пыль в лучах первого рассвета. Одри идёт, сжимая в руке папку, когда останавливается у приоткрытой двери кабинета преподавателя. Оттуда доносится голос Лэйн, сладкий, приторный, будто облепленный медом и ядом одновременно:       — …а теперь представьте: «Эротизация насилия в ритуальных практиках оккультных сект. От инквизиции до TikTok». Громко? Провокационно? А главное — современно. Или вот ещё — «Влияние смертельных диагнозов на сексуальные девиации. Терапия в страсти».       Хант вздрагивает, от удивления прижимая папку к груди. Голос Малека звучит лениво, почти насмешливо:       — Ты не перестаёшь меня радовать, Лэйн. Особенно вторым вариантом — в нём что-то… гниющее. Веет отчаянием и удовольствием вперемешку. Хотя ты и не первая, кто подаёт смерть под соусом возбуждения. Признаю, поражён идеями студентов.       Молчание. Одри ощущает, как между репликами тянется напряжение. Малек наконец отвечает:       — Мне интересно, насколько далеко ты готова зайти ради защиты этой темы? С цифрами, источниками, реальными кейсами. Тут пахнет не просто статьёй — судебным делом.       — Зато это будет прецедент. Я хочу быть первой.       Слышен лёгкий смешок профессора. Затем:       — Нахальство не аргумент. Но в твоём исполнении оно почти убедительно. Ладно, запишу в список. До рецензии не радуйся.       Одри делает шаг назад, сердце колотится. Она чувствует: её идеи, пусть безумные, будут ничем рядом с этим. Но разве не в безумии её сила?       Она закрыла за собой дверь аудитории и огляделась вокруг: никого. Вытащила смартфон, где доставала конспекты Давида, но его лекционные записи теперь ей не нужны. На чистом столе перед ней — лист бумаги с заголовком: «Рабочие темы (в стиле Синнера)». Ручка скрипнула по бумаге, когда она записывает первую тему.       Тема 1. «Культ Галли и кровь как божественная плоть»       Она шёпотом зачитывает:        «Галли ежедневно практиковали ритуальное увечье. В день Dies Sanguinis они самокастрировались до кровавых истечений, танцуя с флейтами в руках. Тотальная жертва плоти в честь богини»       Рука изменчиво дрожит.       Тема 2. «Sacred Blood Cults: культ Кали и Thuggee как современное наследие»       «Thuggee‑секта в Индии, посвящённая божеству Кали, искренне считала ритуальные убийства и удушения «божественным даром». Они считали, что убийство поддерживает космический баланс»       Тема 3. «Cults of human sacrifice: Индуизм, майя и злоупотребления религией»       «Культ майя: обнаружены массовые захоронения—более 100 детей-жертв, включая идентичных близнецов часов в жертву богам дождя. Культовые практики включали солнечные и подземные ритуалы смерти»       Тема 4. «Ультрааскетизм как массовое насилие: самооковки и пытки в древнем христианстве»       «1500-летний скелет женщины у Иерусалима обмотан железными цепями — пример древнего экстремального аскетизма, где жесткость тела символизировала высшую духовную чистоту»       Одри делает паузу, глаза горят от тревоги и возбуждения.       Тема 5. «Психопатология культа Магдалены Солис: плоть, кровь и богиня Нового Света»       «Члены секты братьев Эрнандес и пророчица Солис практиковали каннибализм, ритуально пили кровь жертв, считая это путем к бессмертию. Жертв били, резали, пили из чаш с кровью и наркотиками до эйфории»       Она вслух читает цитату:       «Она пила кровь жертвы из чаши, смешанной с марихуаной или пейотлем, веря, что это дар богов».       Глубоко вздохнула, записала источники и добавила короткий комментарий:       «Отвратительно».       Медленно опускаясь локтями на парту, Хант водила пальцем по строчкам на экране. Буквы дрожали в глазах то ли от усталости, то ли от какой-то полузабытья, которое сжимало виски. Она ещё читала, ещё думала, ещё составляла темы, когда, не осознавая, как это произошло, откинулась назад и кивнула головой, как будто соглашаясь с самой собой. Пальцы всё ещё держали ручку, но черновик остался лежать нетронутым. На нём, косо, наискось, в неровных строчках, были выведены фразы:       «Культ святых и мучеников как оправдание насилия. Почему обезглавливание считалось актом веры»       «Святые, молившиеся на останки: феномен фетишизации мёртвого тела в религиозной практике»       «Каннибализм как акт очищения: ритуалы евхаристии в раннем христианстве глазами постороннего»       «Псалмы крови: истоки религиозного экстаза в телесных страданиях»       «Сексуальное воздержание как насилие над телом. Разговор с Богом через боль»       Она, бормоча, будто сквозь сон, проговаривала отдельные строки:       — «…в византийских монастырях монахов запирали в гробах, чтобы они молились в темноте до первых знаков откровения…»       — «…в некоторых общинах считалось, что страдания младенца очищают мать, и плач ребенка — музыка для Бога…»       — «…одна из святых обрядилась в железный пояс и носила в теле гвозди, чтобы ангелы не испытывали к ней похоти…»       Один глаз уже прикрыт, второй в полусне, голос стал глуше, пока окончательно не угас. Она не заметила, как провалилась.       Лёгкий толчок — не то дуновение воздуха, не то перемена света — заставил её вздрогнуть. Она резко распрямилась, пальцем подправляя очки на переносице, и щурясь, огляделась.       Класс уже был наполнен. Рут сидела в первом ряду, сосредоточенно выводя что-то в бланке. Ещё трое одногруппников шуршали бумагой. На доске оставались мелом написанные слова: «Открытый письменный тест. 60 минут. Отдайте при выходе».       Одри потянулась к ручке. Слова на листе казались знакомыми. Она писала. Не думая, не оглядываясь, только писала, вбирая в себя остатки сна и мешая их с реальностью.       Синнер — с краю класса, сначала спокойно сидел, затем встал. Медленно, с размеренной походкой, он прошёл мимо рыжей, задержался возле чьего-то плеча, потом вернулся назад. И снова — шаги, приближающиеся к Одри. Он не сразу подошёл к ней, будто выжидал, наблюдал, как она, не отрывая взгляда, заполняет лист. Он встал за её спиной, перегнулся, и его тень пересекла её локти. Хант ничего не заметила. Писала.       Он, чуть склонив голову, вгляделся в её почерк. Тонкие строчки, плотные буквы, как будто вырезанные. Что-то в них было слишком личное. Знакомое.       Через несколько секунд он тихо отступил и уже собирался уйти, но вернулся и кончиками пальцев коснулся её плеча. Почти невесомо. Она вздрогнула, быстро подняла глаза. Очки чуть сползли, но она не поправила их.       — До конца всего ничего, — спокойно сказал он. — Кто закончил, сдавайте. Остальным советую поспешить.       Он ушёл, не оглядываясь.

***

      Коридоры факультета быстро опустели. Одри привычным движением перекинула сумку через плечо и поправила очки, когда услышала позади шаги: это Мэй догоняла её, размахивая рукой.       — Эй! Не хочешь с нами? После лекций в бар, как «цивилизованные» уставшие студенты.       Рут уже стояла чуть поодаль, ковыряя в телефоне, а рядом маячила фигура Ааронса, болтая что-то Грейсону, судя по смеху, довольно несмешное.       — Бар? — Хант прищурилась. — А повод?       — Повод? Пятница. Жизнь. Печаль. Ян будет, — будто невзначай добавила Мэй, пряча улыбку за пластиковым стаканом с кофе.       — Ян? — переспросила, пряча интерес за отстранённой интонацией.       — Тот самый. С недовлюблённой физиономией и шрамом от губы до скулы. Прямо подарок Лэйн из прошлого, — фыркнула Рут, подходя ближе. — Она бы сама умерла от злости, если бы знала, что ты идёшь.       Одри колебалась, но всё же кивнула.       — Только на чуть-чуть. Пивной пятничный ад — не совсем мое.       Бар оказался крошечным, тусклым, но уютным. За небольшим круглом столиком они разместились почти вплотную друг к другу: Грейсон уже тянулся за четвёртым стаканом, Ааронс начал путаться в ударениях, рассказывая историю про профессора, который однажды… ну, в общем, ничего цензурного. Мэй уже катилась со смеху, а Рут морщилась, как от кислого вина, и вполуха слушала.       Одри же… смотрела на Яна.       Он сидел, словно чуть поодаль, даже несмотря на тесноту. В светло-серой безрукавке, с черными волосами, чуть небрежно зачесанными назад, и шрамом, будто чужой кистью нарисованным, от губы до скулы. Он пил медленно, больше смотрел, чем участвовал.       — Не хочешь поговорить? О жизни? О чем-то интересном. Молчишь практически. Твоей бывшей было бы что добавить. Или я ошибаюсь? — тихо спросила Одри, в какой-то момент оказавшись к нему ближе, чем ожидала.       Он повернулся к ней. Его взгляд был не враждебен, но осторожен.       — Был. Давным-давно, — сказал он просто. — Но давай не будем говорить о ней. Это не принесёт ничего хорошего. Ни ей, ни мне, ни тебе.       — Ты не хочешь её осквернять? — усмехнулась, приподнимая бровь. — Или боишься возвысить?       Ян улыбнулся — красиво, печально, как будто знал, сколько весит такая реплика.       — Иногда лучше просто оставить людей в прошлом. Особенно если они сами захотели там остаться. Может каждый займётся своим делом?       Она замолчала, разглядывая пену в своём бокале. Его ответы были не отстранённые — они были бережные. И от этого хотелось копать дальше. Но этот парень был крепостью, построенной на руинах. Ночь продолжалась. Смех за столом, кто-то заказывал картошку, кто-то делал селфи, но Одри всё чаще ловила себя на мысли, что смотрит не на Лэйн в его глазах… а на то, что она могла оставить в нём после себя. И вдруг ей стало интересно, кем бы он мог быть — не в прошлом, не с Лэйн. А сейчас.       «Иногда лучше просто оставить людей в прошлом. Особенно, если они сами захотели там остаться», — Ян сказал это тихо, почти не глядя в её сторону, отпивая из бутылки с таким видом, будто и не сказал ничего особенного. Но Одри словно зацепилась за каждое слово, как иглой за подушку памяти, как больной зуб за осколок льда.       Слова звенели в голове, пока смех, гомон голосов и звон пивных бутылок постепенно утекали в гулкий фон. Словно кто-то незаметно убрал стену между мирами, и она осталась сидеть одна за этим столом, где только что было весело, уютно и шумно. Теперь напротив — не Ян, не Грейсон, не Мэй, рассказывающая про свою первую «позорную» вечеринку. Там сидит мама.       Лицо её немного моложе, чем на той последней фотографии. Кожа чуть светится в мягком золотом свете, и волосы, такие же, как у Одри тогда — волной, чуть небрежно закинуты за ухо. Она держит её за руку, крепко, с той нежностью, которая у матери в крови. Пальцы тёплые и немного дрожат.       — Я всегда с тобой, — будто бы шепчет женщина, и дочь сжимает её руку в ответ. Губы подрагивают, и она отводит взгляд, чтобы не заплакать, но это не помогает: в уголках глаз уже щиплет, как от дыма.       Мир распадается на две картинки — как плохо отфокусированная плёнка. С одной стороны — веселый стол, снова шутки, и кто-то смеётся, поднимая кружку.       С другой — свет с окна ложится на щёку её матери, а потом сменяется яркими, холодными проблесками мигалок. Сквозь стекло скорой машины мелькают тени, кто-то торопится, кто-то зовёт.       И всё это — один момент. Девушка не двигается. Просто смотрит. И мама снова говорит:       — Ты сможешь, девочка моя.       Одри выдыхает, снова в шуме бара. Ян смотрит на неё из-за кружки, как будто чувствует, что она вернулась откуда-то очень далеко. Она натянуто улыбается и кивает — будто в ответ не ему, а женщине за его плечом, которая больше не существует, кроме как в ней самой.       — Мне пора, ребята, удачи.       В номере Синнера было тихо — настолько, что едва слышное жужжание неоновой лампы под потолком казалось отголоском его собственных мыслей. Он стоял у доски, словно перед алтарём, ладонями упираясь в холодную поверхность. Чёрные нити тянулись от края к краю, пересекались, как сосуды на рентгеновском снимке, и в самой середине — лицо Одри. Среднее, напечатанное на обычной глянцевой бумаге. Он смотрел на него долго, будто надеясь услышать голос или уловить движение.       Остальные снимки — фрагменты её жизни: залитая солнцем лестница, на которой она однажды сидела с книгой, кадр с телефона, где её пальцы сжаты на чашке кофе, обрывок из газеты с её именем внизу и крошечной пометкой от руки: «ошибка в возрасте». Каждый фрагмент был частью пазла, но Малек всё ещё не мог сложить целое.       Он медленно стянул одну из паутинок — шелковую нить, почти невидимую. Снял и снова закрепил её, будто от этого зависела логика происходящего, всё ещё надеясь на свою ошибочную догадку.       В это же время, в своей комнате, Одри стояла у собственной доски. Здесь не было фотографий Синнера — только один силуэт: человек в маске. Рядом — обрывки записей, ксерокопии старых страниц, заметки на полях. Ни одного имени. Ни одной привязки. Только прошлое, спрятанное в метафорах и догадках.       Она опирается руками, точно так же, как и он. Как интересно получаются жесты в унисон, не зная друг о друге.       Мужчина склонился ближе, глаза прищурены.       — Почему ты всё ещё остаёшься там, где тебе не место, Одри? — произносит он шёпотом.       Одри в этот момент закрывает глаза. Тень её прошлого на стене, но перед ней — другая жизнь. Те, кто смеётся за барной стойкой. Парень, чья фраза всё ещё отдаётся в голове. И женщина в её памяти, которая держала её за руку.       Иногда лучше просто оставить людей в прошлом. В этом их ключевое различие. Она хочет вырваться. А он — только сильнее вплетается.       Дождь хлещет по окнам, он уже сидит за письменным столом, освещённым холодным светом ноутбука, который отбрасывал резкие тени на его лицо. Его ухмылка, подчёркивается этим светом, делаясь почти зловещей, но глаза, тёмные и глубокие, выдавали бурю внутри: смесь похоти, одержимости и чего-то, что он не хотел называть. На столе стояла бутылка виски, почти опустошённая, и стакан с остатками янтарной жидкости, поблёскивающей в полумраке. Малек поднёс его к губам, сделал глоток, чувствуя, как жжение алкоголя разливается по горлу, но не заглушает напряжение, которое сжимало его изнутри.       Пальцы скользнули по клавиатуре, открывая сайт с интересным содержимым. Одри. Её тело, запечатлённое в откровенных позах, смотрело на него с экрана: мягкий изгиб её талии, обнажённая линия шеи, тёмные волосы, падающие на плечи, как шёлк. Его глаза жадно изучали каждый контур, каждую тень, как будто он мог прикоснуться к ней через пиксели. Его чувства к ней были сложными — где-то на краю сознания тлела привязанность, но сейчас это была не любовь, а чистая, необузданная похоть, подпитываемая виски и его тёмными фантазиями.       Затуманенный разум сам рисовал извращённые прихоти: Хант, связанная его алым галстуком, её запястья над головой, её тело, выгибающееся под его прикосновениями, её стоны, которые он заглушает своей рукой; её глаза, полные смеси подчинения и вызова, умоляющие его о чём-то, чего она сама не понимает. Он выдохнул, его пальцы сжали стакан сильнее, и он сделал ещё один глоток, чувствуя, как алкоголь усиливает жар венах. Его левая рука потянулась к алому галстуку, туго завязанному у шеи, и он рванул узел, ткань соскользнула, обнажая шею. Пуговицы белой рубашки расстёгивались медленно, одна за другой, обнажая грудь.       Рука скользнула ниже, к ремню брюк, расстёгивая ширинку с лёгкой, почти ритуальной медлительностью. Пальцы двинулись глубже, и он закрыл глаза, представляя девушку — её губы, её кожу, её сдачу под его властью. Его дыхание стало тяжелее, движения быстрее, и он позволил себе утонуть в фантазиях, где он был не просто профессором, а тем, кто владел ею полностью, кто заставлял её дрожать от одного его взгляда. Стресс, накопившийся за день, растворялся в ритме его движений, в горьком привкусе виски, в образе студентки, который горел в его сознании.       В это же время в своей спальне она лежала на кровати, её комната была окутана мягким светом луны, пробивавшимся сквозь занавески, и слабым мерцанием свечи на тумбочке. Дождь стучал по стёклам, создавая ритм, который сливался с её дыханием. Она была в лёгкой юбке и тонкой блузке, но её пальцы уже расстегнули пуговицы, позволяя ткани соскользнуть с плеч. Она легла на спину, её тёмные волосы рассыпались по подушке, и руки медленно приподняли подол юбки, обнажая бёдра.       Пальцы скользнули по коже, осторожно, но с нарастающей уверенностью, исследуя чувствительные участки — внутреннюю сторону бёдер, низ живота, где кожа отзывалась на каждое прикосновение лёгкой дрожью. Она закрыла глаза, её дыхание стало глубже, а мысли унеслись к просмотренной порнушке. Её движения были медленными, но точными, она знала своё тело, знала, как довести себя до края, но в её голове мелькали образы рук и голоса. Она представила, как кто-то стоит над ней, как его пальцы, грубые и твёрдые, заменяют её собственные, и её стоны, тихие и прерывистые, наполнили комнату, смешиваясь с шумом дождя.       Тело выгнулось, её пальцы двигались быстрее, и она почувствовала, как волна наслаждения накрывает её, заставляя её задохнуться. Она замерла, дыхание было тяжёлым, а свеча на тумбочке мигнула, как будто разделяя её секрет.       Синнер, в своей квартире, достиг пика, его низкий стон смешался с шумом дождя за окном. Он откинулся на стуле, его рука всё ещё сжимала стакан с виски, а на экране ноутбука всё ещё горел образ девушки. Вот она — одержимость, пропитанная похотью и тёмным желанием. Он сделал ещё один глоток и пробормотал, обращаясь к пустоте:       — Сможешь ли ты принять дорогого гостя спустя столько лет, Хант?       Телефон завибрировал где-то рядом, настойчиво. Одри не сразу шевельнулась — лежала, словно под тяжестью невидимого одеяла, с тяжестью в груди. Она медленно повернула голову, вытянула руку, пальцами нащупывая аппарат на прикроватной тумбе. Поднесла к лицу, глянула на экран: Давид.       Выдохнула — не просто воздух, а как будто часть боли, накопленной за день. Её голос, когда она ответила, прозвучал хрипло, устало:       — Да… Давид?       Тишина на той стороне секунду затянулась, как будто он тоже чувствовал, что звонит не просто в момент, а в разлом.       — Ты в порядке?.. — прозвучало наконец.       Девушка тихо усмехнулась, почти незаметно, без радости.       — А ты как думаешь?       Она опустила ладонь с телефоном обратно на подушку, глядя в потолок. Несколько прядей волос прилипли к щеке — она не отодвинула их. Пускай. Давид молчал, будто подбирал слова, зная, что любые могут быть лишними.       — Просто… — начал он. — Мне сообщили, что ты ушла не в настроении, стало плохо? Вот и позвонил.       Хант закрыла глаза.       — Сейчас я точно в порядке.