Глава 8: Поднимите важную тему

      Зал наполняли гул голосов, приглушённые аплодисменты и жужжание аппаратуры. Научная выставка шла своим чередом: панели с плакатами, диаграммами и графиками выстраивались вдоль стен, в воздухе витал запах свежей типографской краски, вперемешку с ароматом кофе из соседнего холла. Студенты и молодые исследователи, обременённые планшетами и стопками распечаток, стояли возле своих стендов, пытаясь объяснить строгим членам комиссии, что «многоуровневая кластеризация в условиях ограниченной выборки» действительно имеет практическое значение, или что «динамическое моделирование на основе биоинспирированных алгоритмов» — вовсе не пустая затея. Слова витали тяжёлым облаком: энтальпия, дифференциация, когнитивные паттерны.       Анна знала этот ритуал до тошноты. С минуты на минуту должна была выйти на сцену с презентацией — её проект, пусть и выстраданный, был всего лишь ещё одним звеном в бесконечной цепочке. Она улыбалась, кивала собеседникам, обменивалась репликами на профессиональном жаргоне, но между делом то и дело бросала взгляд на телефон. Контакт «Мама». Сообщение — не прочитано.       Пальцы нервно поправили очки. Её взгляд скользнул к сцене, где в свете холодных ламп уже готовился к окончанию предыдущий доклад. Ей оставалось ждать свою очередь.       Ян сидел чуть поодаль, будто не принадлежал этому шумному пространству, и молча наблюдал. В отличие от остальных, он не делал вид, что увлечён происходящим: просто смотрел на Анну и на тех, кто уже выходил с презентациями. В его лице не отражалось ни восторга, ни зависти — только спокойная, сосредоточенная тень.       Ни Лэйн, ни Ноа, ни кого-то ещё из её привычного окружения не было рядом. Анна словно стояла на сцене уже сейчас — в одиночестве, хотя и среди толпы. Но её лицо оставалось невозмутимым, никакого намёка на разочарование, только сдержанность, выверенная до последнего жеста.       В какой-то момент отступила к стене, словно желая раствориться в сером фоне плакатов и голосов. Внутри скреблось сомнение: всё ли, что она сделала за эти месяцы, действительно стоит того, чтобы выставлять на всеобщее обозрение? Она невольно оказалась неподалёку от Яна — всего полтора метра разделяли их.       Девушка распахнула белый халат, будто ей вдруг стало тесно в собственной коже, поправила очки, но пальцы выдали дрожь. Ян всё же поднялся и подошёл, протянув ей пластиковый стакан с водой.       — Не самое лучшее время и, наверное, не самый лучший человек, который мог бы подать тебе воду… — он чуть поджал губы, вглядываясь в её удивлённое лицо. — Но пусть это буду я.       — Всё в порядке, — коротко ответила Анна.       — Я так не думаю. Ты уже несколько раз проверила телефон.       — Да… это всего лишь… — она запнулась. — Важный день в моей жизни.       — Так готовься к выходу. Твоя мама наверняка…       — Её здесь нет, — резко перебила Анна. — Никого здесь нет. Твоей бывшей тоже. Можешь быть спокоен. Она слишком увлечена своей зависимостью. Нет у меня нормальных знакомых… может, оно и к лучшему.       — Я не это хотел сказать, — мягче произнёс парень.       Анна прижала телефон к ладони, взгляд застыл в затемнённом экране.       — Если моё отсутствие ничего не меняет в их жизни, значит, моё присутствие уже не имеет значения, — её тон стал глухим. И вдруг, почти беззвучно, она прошептала, словно только самой себе: — Может, точно также, если бы твоя девушка пришла на важное для меня мероприятие… она бы получила ответ на свой вопрос.       Хилл смотрел на неё, но не перебил, словно понимал, что её слова адресованы вовсе не ему, а пустоте, которая всегда стояла между ней и другими. Анна прищурилась, словно намеренно хотела уколоть его в самое сердце. Когда Ян осторожно попытался коснуться её руки, она резко отдёрнула её.       — Хочешь вернуть свою непокорную? — холодно бросила она. — Напиши ей. Прямо сейчас. Это: @Huntersgirl1. Если она не обжимается там со своим нынешним парнем, может, так уж и быть… снизойдёт до тебя. А теперь… Отпусти меня.       Она выдернула руку и, не оглянувшись, двинулась к кулисам. Ян остался на месте, вцепившись взглядом в её спину. По лицу девушки тем временем прокатилась одинокая дорожка слезы. Доставая салфетку, она быстро стёрла предательский след — два резких взмаха, будто старалась вычеркнуть вместе с влагой и собственное чувство ненужности. Взяв в руки подготовленные материалы, она вдохнула полной грудью.       За кулисами объявили её имя. Анна ещё раз поправила очки, собралась и шагнула вперёд. Сдержанная, ровная, словно ничего не случилось минутой ранее, она вышла навстречу свету софитов и внимательным глазам публики.       Что имела в виду студентка, парень так и не понял. Словно в ответ на её слова он выудил из тарелки закуску — маленький ломтик сыра с оливкой, насаженной на зубочистку. Съев, он машинально оставил зубочистку между зубами, перекатывая её и лениво вращая кончиком у губ. С виду — равнодушие, на деле — отчаянная попытка скрыть собственное смятение.       Он несколько раз обернулся. Экран телефона, будто нарочно выставленный напоказ, высветил закреплённый сверху чат мессенджера. Проклятый никнейм — Huntersgirl1. Что он значил? Он не знал, однако было ясно, что важен Лэйн. Стоило ли ему писать ей? Хоть что-то? И если вдруг она ответит… что он скажет? Хилл сжал мобильный крепче, словно от этого зависел ответ.       Со сцены доносились обрывки речей других студентов: сухие термины, заумные словосочетания, но он выхватывал их, будто сквозь вату:       — «…новая методика анализа, основанная на применении спектрофотометрии…»       — «…влияние среды на воспроизводимость эксперимента…»       — «…наш проект решает задачу оптимизации…»       Все это звучало одинаково, однотонно, растворяясь в гуле голосов. Ян снова посмотрел на экран. Большой палец медленно скользнул к кнопке «написать сообщение» и замер. Долго вертел мобильный в руках, но решиться на прямой шаг так и не смог. И тогда, будто ухватившись за последнюю лазейку, он одолжил телефон у одной из знакомых под предлогом проверить почту. Экран чужого устройства показался безопасней, чем собственный. Пальцы быстро набрали несколько слов, простое сообщение без подписи, без намёка на отправителя. Лишь то, что, как ему казалось, имело значение для Лэйн. Тихий жест в память о том, чего уже не вернуть.       Нажав «отправить», Ян откинулся назад, пытаясь выровнять дыхание. Анонимность должна была сделать всё легче. Но почему-то пустота внутри только разрослась.       Тем временем девушка закидывая ногу на бедро Каина, едва ли могла обратить внимание на что-то другое. Горячее дыхание впивалось в её шею, оставляя мокрые поцелуи и срывая с губ короткие, жалобные всхлипы, больше похожие на сдавленные смешки. Она выгнулась навстречу, одновременно тянясь рукой к телефону, замигавшему на столике уведомлением.       Коснувшись, она неловко задела устройство, и оно с глухим стуком соскользнуло вниз, ударившись о ковёр. Сердце на миг ухнуло вниз, но, подняв его, она с облегчением заметила: экран цел. Никаких трещин. Уведомление горело всё тем же непрочитанным знаком.       — Потом… — пробормотала она, откладывая устройство. Сейчас важнее был тот, кто нависал всем торсом и держал её ближе, чем любой призрачный текст на экране.       Толпа начала аплодировать, в это время женщина появилась почти бесшумно — не такая уж и старая, ухоженная, сдержанная, в чёрных очках, которые тут же сняла, прижимая тонкую дужку к уголку губ, будто раздумывая над чем-то важным. В руках — чёрный клатч, такой же строгий и «правильный», как и она сама. Проходя мимо рядов, она выбрала место и опустилась в кресло с той уверенностью, с какой садятся только люди, привыкшие к вниманию.       Анна, увлечённая завершением своей презентации, не заметила, как мать вошла. Она бы и не удивилась — к последним минутам, как всегда. Что ещё ожидать? Вечные фразы: «Задержалась на работе», «День был чумовой», «Происшествие, прости, дорогая». Легенда, отполированная до блеска. И Анна давно знала продолжение: после этих слов неизменно следовало молчаливое письмо глазами, будто дочь должна принять всё как должное и кивнуть: да, конечно, я понимаю, мама.       А понимала ли?       Её мать работала в Национальном институте здравоохранения США (NIH) — одном из крупнейших научных центров Америки. Она занималась исследованиями в области нейробиологии, участвуя в проектах, где решалась судьба будущей медицины. Там, в конференц-залах и лабораториях, её имя знали и произносили с уважением. Она могла спорить с нобелевскими лауреатами, подписывать многомиллионные гранты, запускать пилотные программы. Но дома…       Кто-нибудь задумывался о том, что не каждая женщина, родившая ребёнка, достойна носить имя «мать»?       Утро в их семье означало спешный подвоз до университета, словно между встречами, и ни минуты больше. Ночь — возвращение матери и очередные созвоны с коллегами, переговоры на полушёпоте, вечно за закрытой дверью кабинета. Сколько раз они сидели за одним столом и разговаривали не о науке, не о фондах, не о статьях, а о чём-то простом, человеческом? Анна могла пересчитать такие вечера на пальцах одной руки.       Будучи маленькой помнила, как когда-то наблюдала за матерью сквозь стекло, в те минуты, когда так отчаянно нуждалась в её внимании. Взрослые собирались в белых, слишком серьёзных аудиториях, пахнущих спиртом и стерильностью. Женщина опиралась ладонями о кафедру и зачитывала своё, не поднимая глаз:       «Для замещения врождённых или приобретённых дефектов костной ткани при реконструктивных операциях используются различные материалы как биологического, так и не биологического происхождения. При этом одной из важнейших проблем является восстановление костной ткани в зоне замещения…»       Слова, длинные и чужие, сыпались тяжёлым дождём, оседая на белых стенах. Для Анны это был лишь гул, в котором невозможно различить смысл, но слишком легко почувствовать холод. Она смотрела на движущиеся губы, на руки, что держали листы с докладом, и пыталась угадать: найдётся ли в них хоть капля тепла, обращённого к ней, а не к безразличному залу.       — «До недавних пор основным аллогенным костным пластическим материалом были замороженные кортикальные аллоимплантаты, консервированные парами формалина. Для своего времени их появление было настоящим прорывом в создании костных имплантатов с относительно низкими иммунными свойствами и длительным сроком хранения. Большое число больных были вылечены благодаря использованию замороженных аллоимплантатов. Однако за почти полувековую историю применения этого типа пластического материала выявились и его недостатки: длительный процесс формирования регенерата по типу «ползущего замещения», случаи нагноения, токсический эффект формалина, используемого при консервации имплантатов с одновременной стерилизацией. Не обладая остеоиндуктивными свойствами, эти имплантаты часто или резорбировались без образования регенерата, или длительное время оставались неизменными, лишь по периферии срастаясь с окружающими…» — читала теперь сама Анна, иногда поднимая безэмоциональный взгляд в зал.       Но всё это было не тем. Жизнь сводилась к проклятым словам стариков, к пыльным цитатам людей, словно воскресших из мезозойской эры. И когда аудитория начинала аплодировать, Анна, в отличие от своей матери, не воспринимала это как должное. Она смотрела в зал и находила отдушину лишь в самой проделанной работе.       Где она могла оказаться — здесь или на седьмой планете солнечной системы — не имело особого значения. Она знала только одно: её имя будет вписано в историю науки.       Спускаясь со сцены, дочь заметила горящие глаза матери. Только вот от чего они сверкали? От выступления дочери — с таким ли восторгом? Или от сообщения молодого любовника, возрастом едва ли старше самой Анны, а может, и вовсе ровесника. Возрастные дамочки с тугим кошельком слишком часто оказывались падки на бедных мальчишек, жадных до роскоши и искусно жонглирующих страстью. Лестер был именно таким — сорочком, жгущим себя в танцах, вечно голодным до внимания.       Анна закатила глаза, чувствуя, как от напряжения предательски дрогнула верхняя губа, когда они сели в машину. Стоило этому мелкому засранцу черкнуть пару слов, как мать, сидя за рулём, мгновенно оживала: пальцы хватали телефон, и она уже записывала в микрофон голосовое, полное мягких интонаций, которых дочь никогда не слышала в свой адрес.       В голове Анны разыгрывалась ядовитая фантазия. Она представляла, как держит в руках шприц: прозрачная колба с тонкой иглой втягивает в себя вязкую, зеленовато-мутную жидкость, как будто сама смерть была растворена в химическом коктейле. Она медленно тянет поршень на себя, втягивая яд до последней капли, словно берёт под контроль чужую судьбу. В её воображении все мамины любовники — Лестер и прочие — один за другим получали свою дозу. Стоило игле коснуться кожи, как лица их корчились бы от боли, искажались в судорогах, превращаясь в жалкие маски страха.       Может, тогда мать наконец остановилась бы. Может, наконец увидела бы, как нелепо и низко она выглядит со своим вечным выбором мальчиков-игрушек.       — Моя Долли… — раздалось из динамика телефонного голосового, чуть растянуто, с той притворной нежностью, от которой у Анны сжались кулаки. Это дурацкое обращение брызгало пошлой интимностью, и проигнорировать его она уже не могла.       — Донован! — почти выкрикнула она, наклоняясь вперёд, так что голос прозвучал остро и отчётливо. — Объясни ему, что тебя зовут Донован, мама!       Она видела, как пальцы матери, сжимающие руль, дрогнули на долю секунды. Но женщина не произнесла ни слова, только хмуро уставилась на дорогу, словно в наушниках звучал вовсе не голос любовника, а лекция о клеточных структурах. Анна закусила губу. Это молчание было хуже любой отповеди. Будто и её самой, и имени, которое она произнесла, никогда не существовало.       — Как тебе моё выступление? — резко подняла глаза на зеркало, словно пытаясь пробиться взглядом сквозь отражение к самой сути матери. Та вцепилась в руль, взгляд скользил по дороге, но на секунду всё же встретился с дочерним.       — Неплохо, — выдавила женщина, будто произнесла формулу, которой можно отделаться и продолжить думать о своём.       — Неплохо? — голос девушки дрогнул, но с каждой секундой становился острее, как лезвие. — И это всё, чем ограничивается твой словарный запас? Да ты даже не была в зале! Ты пришла под конец, так и скажи.       — Я задержалась на работе, — ровным голосом произнесла мать.       — «Я задержалась на работе», — эхом, почти с издёвкой повторила Анна, и они сказали это одновременно.       Мгновение повисло в воздухе, как затхлый запах несказанных упрёков.       — Я задержалась на работе, — повторила мать чуть тише, но всё же с оттенком раздражения. — У нас сегодня было заседание комиссии по проекту биоматериалов, и я не могла оставить протокол. Представь, это данные по клиническим испытаниям, они должны быть внесены в систему, иначе завтра всё встанет. Взрослые люди, не могут справиться с работой, думаешь, был возможен другой исход? Мы работаем с образцами, которые ведут себя нестабильно при комнатной температуре. Это не просто бумажки, Анна, это ответственность.       Она говорила холодно, ровно, словно отчитывалась не перед дочерью, а перед коллегами или, ещё хуже, перед каким-то равнодушным чиновником.       Анна смотрела на неё и чувствовала, как в груди пустеет. Вот оно — научное обоснование, сухое и бездушное, прикрывающее отсутствие элементарного человеческого внимания. Ни слова о том, что она видела дочь на сцене, ни тени гордости. Только протоколы, образцы и комиссия.       — Да, — хмыкнула, отвернувшись к окну. — Я ведь тоже образец. Только без протокола. Меня можно оставлять где угодно и когда угодно.       Мать дернула бровью, будто не сразу поняла сарказм, и лишь сильнее сжала руль.       — Останови машину! — попросила, отворачиваясь к окну, сжимая края сиденья, чтобы не дать слезам вырваться. — Я не могу больше так… жить! Эта вся твоя жизнь, эти твои проекты, комиссии, «важные данные»… И я?! Где я в этом всём?!       Донован резко вскинул руку:       — Анна, ты перегибаешь! Следи за языком!       — Нет! — перекрикнула она, не оборачиваясь. — Ты даже не понимаешь, как я чувствую себя пустым местом среди всех этих твоих сухих цифр, графиков, терминов! Я не игрушка и не образец для твоих экспериментов!       Мать сжала руль, губы сжались в тонкую линию, и голос стал громче, почти перекрывая шум дороги:       — Анна, ты не понимаешь! Это моя работа, мои обязанности! Ты всё смешиваешь: свою жизнь, свои эмоции и мои профессиональные задачи!       — А я что?! — кричала, сжимая зубы, чувствуя, как грудь сдавливает комок отчаяния. — Я просто есть здесь, но для тебя меня нет! Я не хочу быть частью твоих «важных дел», если для тебя я всего лишь пустое место!       Донован, не отрывая глаз от дороги, продолжала кричать, объясняя каждую деталь своей работы сухими фактами и научными терминами, будто дочери там и вовсе не существует, будто она не человек, а набор случайных переменных в её исследовании. Анна ощущала, как внутри всё опустело, и наконец заплакала беззвучно, скатив слёзы по щекам к подбородку. Она больше не пыталась спорить: кричащая жизнь матери, её «важные дела» и сухие слова сделали её невидимой.       Когда в телефоне матери зазвенело очередное уведомление, сидящая на пассажирском Анна резко дернула устройство к себе, вырвав его из рук женщины.       — Ты хоть читала мои сообщения так же трепетно, как эти? — в голосе сквозила едва сдерживаемая боль.       — Что ты… — попыталась возразить мать, но Анна перебила её, не давая закончить.       — Да или нет?       — Не выводи меня, Анна. Да. Читала, — выдавила членораздельно женщина, словно стараясь выбраться из ловушки собственных слов.       Анна стиснула зубы, сжимая телефон в ладони, и тихо, сквозь зубы сказала:       — Неуверенное «да» — это уверенное «нет».       Её глаза устремились в окно, а в груди сжался комок злости и отчуждения. Телефон в руках стал холодным, но в нём Анна почувствовала весь вес непризнанной важности собственных слов.       — Достало! Всё достало! И ты, и твой любовник и…       Самым страшным оказалось не это — не уверенное «да», — а последний крик матери, прорезавший воздух, когда машина врезалась.       В ушах застрял звук скрежета металла, хруст стекла, и словно сама тьма вдавила её в сиденье, сжимая сердце. Сердце билось так, будто пыталось вырваться наружу, а мир вокруг превратился в хаотичный вихрь обломков, дыма и крика. Всё, что она знала, всё, что было привычно, растворилось в этом мгновении, оставив только пустоту и страх. Тишина после удара была оглушающей, тяжёлой, и среди всего этого Анна поняла: самые страшные вещи приходят не из слов или предательства, а из того, что вы внезапно лишаетесь контроля над собственной жизнью.       Больше не наступит грёбаного утра, больше Лестер не подколит Анну, заставляя называть себя «отчимом», больше не будет ночных звонков с глухим дыханием на другом конце провода.       Ведь мамы не стало. Её смерть констатировали в больнице «Сент-Мэри» — циничным, сухим языком медиков, без оттенка сожаления, без обещания утешения. Всё, что когда-то казалось важным и привычным, теперь растворилось в пустоте: столы, звонки, отчаянные оправдания и научные термины — всё это потеряло смысл в один миг, как будто исчезнувшая женщина унесла с собой целый мир.       Анна осталась одна среди чужих стен и чужих взглядов, с глухой болью в груди, понимая, что жизнь никогда больше не будет прежней.       Она лежала на узкой больничной койке в палате интенсивной терапии. В вену уже был подключён периферический катетер, через который шёл медленный поток прозрачного раствора — сначала изотонический 0,9% раствор натрия хлорида для поддержания объёма циркулирующей крови, затем добавили анальгетик на основе морфина в минимальной дозировке, чтобы снять мучительную боль от множественных ушибов. В соседнем шприцевом насосе мерно капала инфузия кетамина — не для наркоза, а как средство сдерживания посттравматического шока и сильной агонии.       К телу крепились электроды кардиомонитора, и каждый её поверхностный вдох или движение грудной клетки отзывался писком прибора, отмечающего сердечный ритм. В голове звенело, будто кто-то бесконечно ударял в металлический колокол, но сквозь это пробивались обрывки голосов — быстрые команды медиков:       — Давление падает, 90 на 60…       — Вводим болюс Рингера, готовьте атропин на всякий случай…       — Реакция зрачков есть.       Анна не могла пошевелиться: тело словно сковано, мышцы отказывались слушаться. Лишь редкие подрагивания пальцев выдавали, что сознание её ещё держится. Прохлада раствора медленно растекалась по вене, и она ощущала, как он ползёт вверх по руке, достигая плеча.       — Ма? Мама… слышишь?.. Проснись, ну пожалуйста… Ты же всегда говорила, что у меня голос громкий, что я даже во сне тебя могу разбудить. Так почему сейчас… почему сейчас не просыпаешься?       Она всхлипнула, уткнувшись лбом в свою подушку, не в силах поднять руки.       — Я… я ненавидела тебя, слышишь? Мама, давай поговорим…       Голос сорвался, горло перехватило судорогой, но она продолжала, как будто боялась замолчать и потерять её окончательно.       — Ты обещала… обещала, что всё у нас наладится, что мне надо только подождать… А я ждала, мама. Чёрт возьми, я всё это время ждала. А теперь что? Как мне ждать, если тебя больше нет?       Она подалась вперёд, почти склонившись к простыне, будто смогла бы дотянуться и разбудить прикосновением.       — Пожалуйста… пожалуйста, не делай со мной так. Встань, крикни на меня, скажи, что я дура и что опять всё не так… Только не молчи, мама. Я не вынесу этой тишины…       Её плечи затряслись, пальцы сжали край простыни так сильно, что костяшки побелели. Она шептала снова и снова одно и то же слово, как молитву, как заклинание:       — Проснись… проснись… проснись…       Слова эхом отдавались в её голове, будто это говорила мама: Какой шанс, милая, что ты дотянешься до меня? Что я не растворюсь на твоих глазах? Ты спасёшь меня? Укройся и спаси меня… спаси себя…       Жестокая женщина или любящая мать — сейчас это не имело смысла. Анна лежала, словно в оцепенении, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. В груди уже не оставалось места для крика — только тихий, давящий стон внутри, который ни один человек вокруг не услышит.       В девушке креп стержень и она сама ещё не знала, что именно этот стержень станет её якорем и её же проклятием. Что позже он заставит идти вперёд, когда другие остановятся. Что именно он определит выборы, от которых будет зависеть не только её собственная судьба, но и тех, кто окажется рядом.       А пока она просто ловила каждую тень в своём сознании, будто это могла быть рука матери, протянутая сквозь туман. Но туман снова рассеивался, оставляя её наедине с пустотой.       Знала бы она, как обернётся этот день, может, и правда выбрала бы другой. Другое утро, другую аудиторию, другого человека напротив. Но в том и кроется проклятие выбора: он кажется доступным лишь до момента, когда мы его совершаем. Потом всё — любая дорога становится тюрьмой, а любые слова — приговором.       Самое страшное даже не в том, что мы кому-то нужны только в определённые часы, а в том, что сами начинаем жить по этому принципу. Раздаём себя по расписанию: час на любовь, два — на страдание, остатки — на работу, и всё это складывается в такое тщетное сосуществование, что потом, оглядываясь, не находишь даже собственных желаний.       А пустота — она не приходит внезапно. Она тихо накапливается там, где ты каждый раз отказывалась от себя, лишь бы не казаться смешной, не вызвать чужого раздражения, не упасть в чьих-то глазах. И вот однажды, когда, казалось бы, ничего не произошло, ты вдруг обнаруживаешь, что внутри уже нет ничего — кроме гулкой тишины, которую не заполнят ни аплодисменты, ни признание, ни даже чужие руки на твоей спине.       Боже, втянуться в это грёбаное розовое безумие любовника матери могла остановить только стальная хватка её разума. Но сегодня он предательски молчал. Сегодня Анна позволяла себе лишь одно — гореть. Гореть жгучими слезами, бессильно вытекающими по щекам и оставляющими солёные дорожки на коже. Она не могла пошевелиться, словно каждая мышца сплеталась в тугой узел, в котором не было воздуха. Только койка, влажная от рыданий, и тщетные попытки переплести свои пальцы с мамиными, которых уже не было рядом.       Пусть пульсирует последняя венка на виске — тонкая, упрямая, несущая не кровь, а безумные идеи, превращающиеся в отраву для самой Анны. В её лице уже не было матери, не было привычной тени прошлого — только она сама, хрупкая оболочка, наполненная разрозненными мыслями. И каждое биение становилось напоминанием, что жить теперь придётся одной.

***

      Неделька выдалась на славу. Университетский стадион жил шумом: студенты в толпе топали ногами, выкрикивали чьи-то имена, ритм барабанов поддерживал азарт. На поле в ряд выстроились парни: обнажённые по пояс, их торсы сияли каплями инея, смешанного с потом. Даже в зимний холод от них веяло жаром игры (показуха была ещё та). Мускулы на плечах и животах играли при каждом движении, подчеркивая силу и молодость. Американский футбол — или его университетская вариация — делал из них гладиаторов в современном обрамлении.       Лэйн поднялась по трибунам и устроилась ближе к краю, вытянув ноги в свободных чёрных пижамных штанах. Серая двойная майка, наслаивавшаяся одна на другую, мягко облегала её фигуру. Очки, приподнятые на макушку, придавали образу небрежности — такой «случайной» привлекательности. Она сидела, чуть колеблясь, скрестив руки у груди, будто не знала, стоит ли быть здесь, но глаза её упорно возвращались к одному — к Каину.       Каин сиял. Его игра, его лёгкая бравада в перерывах и даже короткие реплики к однокомандникам выдавали: присутствие Лэйн ему льстит, греет сильнее любого свитера. Он демонстративно бросал ей взгляды, позволял себе улыбки — почти дерзкие.       Ян видел это и молчал. Взгляд его был леденее зимнего воздуха. Он не сводил глаз с «белобрысого», но каждый раз, когда тот позволял себе поддеть его в перерыве, сжимаемая челюсть выдавала раздражение. Для него Лэйн по-прежнему оставалась слишком близкой темой, чтобы вот так спокойно наблюдать за её вниманием к другому.       Команда Кассиэля вырвала победу. Последний свисток разрезал морозный воздух, и парни с шумом бросились друг к другу, обмениваясь рукопожатиями и хлопками по спинам. Их голоса звучали как хор — громкий, чуть нагловатый, но искренний. Крики «соболезнований» соперникам тянулись с оттенком нарочитого веселья, будто победители наслаждались каждым уколом в адрес проигравших.       Каин был в своей стихии: раскрасневшийся, сияющий, он то и дело закидывал голову, позволял себе слишком широкие жесты и смеялся громче других, ведь сегодня играл как раз за команду победителей, хотя когда-то сам шутил над Кассом. Но в какой-то момент его внимание сместилось — взгляд упал на девушку, сидящую чуть поодаль, и на ее бывшего, стоявшего внизу, с сигаретой в зубах. Ян колебался, будто собирался подойти, но так и не решался. Дым сигареты поднимался в небо, а пальцы нервно барабанили по зажигалке.       Каину не нужно было долго думать. Он шагнул к трибуне, и прежде чем Ян успел сделать хоть движение, резко склонился к Лэйн, схватив её лицо ладонью. Его губы обрушились на её губы демонстративно, показательно, так, чтобы никто не мог не заметить.       — Придурок, — выдохнула она, оттолкнув его и машинально поправив очки на голове.       Ян не стал ждать продолжения. Он развернулся и ушёл первым, оставив позади дымок и незавершённую фразу.       — Этот сам себе на уме или добивается моего гнева?       — Успокойся, — отрезала Лэйн, поднимаясь с места.       — Вы общаетесь? — его взгляд сузился.       — Нет! — она резко вздохнула, раздражённо заправляя прядь за ухо. — Я не видела, как он зашёл, здесь вообще куча людей. А ты опять пристал своими упрёками? Лэйн то, Лэйн это. Лэйн, не дыши, не стой рядом с ним. Надоел.       — Да, давай, сделай меня ещё виноватым, — усмехнулся Каин, словно специально подбрасывая дрова в костёр.       Лэйн резко ударила своим блокнотом ему в грудь, прямо в чёрную водолазку.       — Отвянь. Испортил всё настроение, идиот.       Гул коридора поглотил её шаги, но парень не спешил отпускать ситуацию. Он плёлся рядом, выдавая поток сомнительных извинений, которые больше походили на насмешку, чем на раскаяние.       — Ну прости, ревность — это же болезнь, не лечится, знаешь? — его тон был слишком лёгким, слишком нарочито виноватым, чтобы поверить.       Лица сожаления на нём не было и в помине. Напротив — улыбка больше походила на очередное «подъёбывание», как будто он наслаждался её раздражением.       Именно в этот момент Ян, уже ступивший на лестницу к второму этажу, задержался. Он повернул голову, увидев эту жалкую картину: Лэйн с блокнотом, прижатым к груди, и Каина, наклоняющегося слишком близко. Сигарета дотлела почти до фильтра, и Ян, щурясь, сбросил её вниз. Окурок описал дугу и упал прямо на белые волосы Каина, оставив крошечный дымящийся след.       Тот вскинул голову, но Ян уже поднимался дальше, даже не оборачиваясь. Каин поднял недовольные лазурные глаза на затянувшегося дружка сверху.       — Я его прикончу, — выдохнул он прямо в губы девушки.       Будто назло, Давид, уже спускавшийся по лестнице, оказался рядом. Он видел, как Ян предпочёл молчание, но, заметив, что Каин готовит язвительный ответ, не удержался и вставил за друга, хлопнув в ладони:       — Лэйн, приходится кивать головой и соглашаться, будто его умение сношаться достойно оваций?       По этажу прокатился смех, перекрытый почти сразу же нарастающими криками студентов. Всё произошло стремительно: Каин сорвался с места, сбил Яна и впечатал его в пол. Хруст, тяжёлое дыхание, гул шагов — кровь алым пятном расползлась по плитке. Лэйн, прижав блокнот к груди, осталась в стороне, как зритель чужой драмы.       Давид, явно не ожидавший такого поворота, попытался втиснуться сверху, чтобы разнять, но сам оказался втянутым в потасовку. Каин отбрасывал его руку, а Ян яростно отбивался, не издавая ни слова.       Кассиэль, услышав шум, рванул к игроку своей команды и схватил Каина за плечи, оттаскивая его с яростью тренера, вырывающего бойцов с арены. Но стоило ему на секунду ослабить хватку, как Каин, лишь притворившись смирившимся, снова метнулся — кулак рассёк воздух и влетел прямо в нос Давиду.       Толпа завизжала, звуки стали оглушительными, а запах крови и дыма от окурка переплёлся в удушливый коктейль.       Коридор вспыхнул, как спичка. Крик «Эй, с ума сошли?» утонул в реве студентов, которые, вместо того, чтобы разнять, ринулись ближе, образуя кольцо, подстёгивая зрелище и доставая смартфоны.       Каин навалился на Яна, пальцы вцепились в его безрукавку, кулаки мелькали перед лицом быстро и яростно. Ян не оставался в долгу: каждое движение, отточенное злостью, как будто вся сдержанность последних недель выплеснулась разом. Давид, держась за нос, уже успевший залить кровью ладонь, рывком встал сбоку и снова полез между ними, но Каин оттолкнул его плечом, едва не сбив с ног.       — Отошли! — Кассиэль орал так, что голос хрипел, но его слова тонули в гуле.       Студенты кричали, кто-то подзуживал: «Врежь ещё!», «Да он тебя валит!», «Держи его!» — толпа рябила лицами и телефонами, вспыхивавшими от камер.       Драка разбивалась на волны: Кассиэль с ещё парой игроков рвали Каина назад, но тот изворачивался, как бешеный, и снова кидался вперёд. Ян, с разбитой губой и рассечённой бровью, вцепился в его чёрную водолазку и рвал ткань, будто намеревался не отпускать до конца.       — Придурки, вас же сейчас выгонят! — кто-то крикнул сбоку, но это только подзадорило остальных.       Лэйн стояла в стороне, пульс отдавался в висках. Она видела, как Каина держат двое: один тянет за руку, второй за шею, но он снова рвётся, снова пытается прорваться к Яну. Того уже удерживали другие, и всё равно их пальцы находили друг друга, когтистые хватки, удары, рваное дыхание.       Кровь капала на серый кафель, размазывалась под ногами, запах металла резал нос. Давид, вытирая рукавом окровавленное лицо, пытался ещё раз встать между ними, и снова получил боковым касанием локтя, от чего едва не рухнул, но в итоге всёк одному.       — Тащите их в разные стороны, убрали камеры! — Кассиэль уже почти сорвался на визг.       Ещё двое парней схватили Яна под руки, удерживая, пока тот рвался вперёд, и, матерясь, тащили к лестнице. Каина же скрутили сразу четверо — он выл, как сорвавшийся зверь, и всё равно успел выкрикнуть:       — Свои рисульки засунь в зад! Увижу ещё раз твой ебанный блокнот, знай…       Крики гремели по коридору, телефоны продолжали мигать, а хаос никак не желал стихать.       — В мой кабинет, живо! Щенки, — голос Сомнуса разрезал гул толпы, как кнут.       В коридор он ворвался не один — рядом шагала Жанин, его горячая латинка с привычкой всегда оказываться в эпицентре внимания. Её каблуки чётко отстукивали по плитке, и в тот же миг парни, ещё секунду назад рвущие друг друга, раздражённо замолкли.       — Разошлись все! — Сомнус взмахнул рукой, как дирижёр, и студенты покорно начали рассасываться по углам. — Здесь не на что смотреть!       Толпа рассеивалась нехотя, с глухим ворчанием.       Давид, вытирая окровавленный нос рукавом, встал по стойке, сложив руки по бокам туловища. Рядом с ним — пара первокурсников, тоже получивших оплеухи, но сейчас все они застыли в одинаковом оцепенении.       Не из-за Сомнуса. Из-за неё.       Жанин стояла вполоборота, рубашка на груди расстёгнута на несколько пуговиц, и свет ламп выбелял её золотистую кожу. Пышные формы, которые она не особенно пыталась скрывать, мгновенно притянули взгляды. Парни, ещё минуту назад готовые за компанию с Яном и Каином добить друг друга, теперь вздыхали и таращились неотрывно, будто голодные псы на мясо.       Все знали: Сомнус — человек ректора, и отношения у них не просто дружеские. Но что связывало его с Жанин? То ли подруга, то ли любовница, то ли случайный каприз — об этом ходили десятки слухов. А реальность вот она: слишком живая, слишком яркая, чтобы хоть один парень смог отвести глаза.       — Я сказал, живо в мой кабинет! — рявкнул Сомнус, и его слова вернули в заледенеющий воздух остатки дисциплины.       — Жанин Пауэлл… — выдохнул Давид, проводя взглядом её фигуру, пока она скрывалась за дверью вместе с Сомнусом.       Толпа всё ещё гудела, но Рут, пробившись сквозь плечи студентов, оказалась рядом. В руках у неё были влажные салфетки, и, не церемонясь, она потянулась вытирать кровь с лица Давида.       — Вижу, у вас много хороших воспоминаний с ней? — приподняла бровь рыжая, внимательно разглядывая его реакцию.       — Не-не, — шепнул он, почти виновато усмехнувшись, — к сожалению…       — Она не замужем? — скосила глаза, продолжая аккуратно промокать кровь.       — Разведёнка, — хмыкнул парень. — Какой индюк профессор айти, Николас Феррер. Такую женщину про…пустить. Ничего, услышишь, через время будет ходить с дурацкой фамилией — Рено либо Синнер.       Рут выдохнула, заметно расслабившись, и в уголках губ мелькнула улыбка. Очевидно, мысль о том, что у Давида ничего не выйдет с Жанин, пришлась ей по душе. Склонилась ближе, салфетка в её руке мягко касалась кожи под глазом, стирая размазанные алые разводы. Давид на миг прикрыл глаза — то ли от усталости после драки, то ли от того, что ощутил.       Знакомый аромат. Ему показалось, или от её шеи действительно тянуло тем самым Lost Cherry, достаточно хайповым парфюмом, что он слышал не раз на вечеринках? Вишнёвая сладость, пряная терпкость и тёплое, почти пьянящее послевкусие. Забавно: то ли Рут пользовалась тем же самым ароматом с Жанин, то ли мозг сам сыграл с ним злую шутку. Но в эту секунду запах был чертовски привлекательным — слишком близко, слишком личный.       В это время в кабинете Сомнуса всё выглядело как в дурном анекдоте. Или, правильнее сказать, как в злой иронии судьбы: слева направо расселись три профессора судебной психиатрии — Микаэль, Жанин и Малек. А напротив них — два студента, Ян и Каин, вытащенные из коридорной свалки и теперь вынужденные держать лицо.       Сомнус, возвышаясь за столом, стоял с видом молчаливого судьи, сомкнув свои длинные тонкие пальцы у лба. Он слушал, прикрыв глаза, будто отгородившись от этого балагана и одновременно давая понять, что каждое слово фиксируется им с дьявольской точностью.       Жанин же занимала куда менее завидное место посредника: разделяла взглядом и сдержанностью двух мужчин. С одной стороны — Микаэль, упорно цепляющийся за её глаза, словно хотел доказать, что на его стороне разум и логика. С другой — Малек, который даже в этой ситуации ухитрялся демонстрировать вызывающее спокойствие и будто бы между строк приглашал Микаэля «обсудить детали тет-а-тет».       В итоге в воздухе вырисовывался идиотский треугольник: усталое равнодушие Сомнуса, балансирующая Жанин и двое мужчин, которые в любой момент могли перейти от академической брани к самому примитивному — схватке.       Синнер склонил голову набок, лениво барабаня пальцами по подлокотнику кресла, и с едва заметной ухмылкой произнёс:       — Ах, Микаэль, ты опять так серьёзен… Мне кажется, твои морщины на лбу глубже, чем вся наша студенческая драматургия. Расслабься, иначе решат, что ты единственный здесь, кто действительно верит в моральные устои.       Он намеренно говорил тоном чуть громче, чем следовало, растягивая слова, словно смакуя каждое.       — Хотя, зна-а-а-ешь, — продолжил он, скосив взгляд на Жанин, — такой талант смотреть прямо в глаза, будто в душу заглядываешь. Опасный дар.       Улыбка стала ещё наглее.       — Или… — он сделал паузу, чуть приблизившись вперёд, — ты предпочитаешь тет-а-тет? В приватной обстановке куда проще обсудить все эти… тонкости человеческой психики.       Жанин едва заметно качнула плечами, словно между ними проходила невидимая линия фронта. Микаэль побледнел, взгляд его потемнел, и только присутствие Жанин, вставшей почти между ними, удерживало его от резкого ответа.       Сомнус устало приподнял веки, потер виски длинными пальцами, будто отгоняя гул чужих голосов, и вскинул взгляд на троицу профессоров, оказавшихся к месту.       — Господа… и дама, — сухо обронил он, — мы тут не суд присяжных. И всё же вопрос дисциплины стоит остро. Что, по-вашему, делать с этими двумя?       Микаэль, сжав губы в тонкую линию, уже готов был высказать всё накопившееся раздражение, но Сомнус заметил, как краем глаза Малек хищно наблюдает за ним, словно нарочно дёргая за невидимые ниточки.       Жанин первой прервала тягостную паузу. Она откинулась чуть назад, мягко сложив руки на коленях, и уверенно произнесла:       — Думаю, стоит довериться профессору Синнеру. У него всегда нестандартный взгляд на педагогические ситуации.       Сомнус сжал губы ещё сильнее. Решение явно шло вразрез с его ожиданиями, но оспаривать Пауэлл — значит признать собственное бессилие. А Малек, услышав это, только довольно выгнул бровь.       — Благодарю за доверие, Жанин, — протянул он, нарочито медленно поднимаясь с места. — Я не сторонник жёстких карательных мер. К чему портить цветы, когда можно пустить их стебли в нужное русло?       Он обошёл студентов кругом, как кошка, наматывающая круги вокруг добычи, и остановился прямо за спинами Каина и Яна.       — Так что наказание будет… воспитательным. Вы, мальчики, — его голос понизился, наполнившись мягкой угрозой, — проведёте ближайший месяц бок о бок. Пары, задания, даже дежурства — всё вместе. Если хотите драться, деритесь на глазах друг у друга. Если ненавидите — учитесь терпеть.       Он вернулся к своему креслу и сел, с кривой усмешкой бросив:       — Уверяю вас, старина Сомнус, это сработает лучше, чем отчисление.       Взгляд Рено потемнел ещё сильнее, он едва удержался от резкого слова. Жанин же кивнула Малеку, будто подтверждая правильность его решения. Сомнус только тяжело вздохнул: казалось, он попал в ловушку собственных коллег.       Микаэль сидел, будто зажатый между двух огней. Каждый раз, когда Малек открывал рот со своим ядовитым обаянием, у него в груди всё сжималось. И не только от раздражения — Жанин, доверчиво склонив голову в сторону Синнера, словно поддакивала, будто он единственный здесь голос разума. Рено видел в этом почти предательство. Он слишком хорошо знал Синнера, его ухмылку, его манеру поддевать. Всё это было игрой, не педагогикой.       — Вы серьёзно? — выдохнул он, и в голосе послышалось нечто большее, чем профессиональная досада. — Вы хотите поставить этих двоих в условия, где они перегрызут друг другу глотки?       — Ах, — протянул Малек, откинувшись в кресле, — это ты так о нас с тобой, коллега, или всё же о студентах?       Он бросил короткий взгляд на Пауэлл, и она, на беду Микаэля, чуть улыбнулась, словно сочла реплику удачной. У Микаэля перехватило дыхание. Злость и уязвлённая нежность к Жанин переплелись, делая ситуацию невыносимой. Он видел, как Малек наслаждается её доверием, словно кормится им, и это бесило вдвойне.       Сомнус прикрыл глаза, явно предчувствуя, что ещё немного — и придётся разнимать уже не студентов, а коллег.       Единственное, что действительно спасло парней, — была Лэйн. В её руках лежали нужные копии: всё то, чем Одри зарабатывала на потеху: ролики, снимки, записи, которые едва ли кто-то хотел бы увидеть в ленте деканов и студентов. Папка была тяжёлая не столько бумагой, сколько смыслом — каждым листом можно было отрезать чью-то репутацию.       Одри стояла напротив, голос её дрожал, но глаза горели не отчаянием, а тем, что ещё не успело превратиться в презрение.       — Давай, Одри, ты должна помочь… — шёпот был просьбой и упрёком сразу.       Лэйн хмыкнула и сжала папку так, что бумага шуршала. Губы растянуло в резкую улыбку:       — Я должна выкрутиться за твоего парня? Ещё их двое! — она отмахнулась рукой, как от надоевшей мухи. — Ты… настоящая дура, если думаешь, что сядешь на два стула одновременно.       — Скажи Синнеру сделать что-то! — вытянула руку, как бы уповая, что можно купить пощаду словами.       — Божее, прикрыв зад твоим мужикам, я сама ставлю себя в идиотское положение. Хватит думать, что я буду приносить тебе, как собачка, косточку каждый раз, когда ты меня шантажируешь.       Лэйн стиснула зубы — по щеке побежала слеза, которую она отвернулась и вытерла, выдавив из себя тихий, почти ломкий ответ:       — Но ты ведь будешь, Одри. Будешь.       Эти слова — не крик, не обещание, скорее признание — проскользнули по комнате и упали на Хант. В ту же секунду, пока в кабинете Сомнуса висела пауза, телефон Синнера завибрировал. Он мельком глянул на экран, прочитал, и на мгновение улыбка спала с лица: сообщение от Одри, мольба прикрыть Каина и Яна.       «Прикрой их. Срочно. Скажи Сомнусу что угодно. Я отдам тебе то, что ты хотел».       Когда Сомнус снова поднял глаза и спросил, какое наказание дать, у Синнера уже было своё внутреннее решение — не плод разума, а результат тихой сделки, заключённой вне стен кабинета. Лэйн держала папку у себя на коленях, и никто, кроме неё, не знал, кто и чем теперь шантажирует кого.       Малек едва заметно усмехнулся, будто наслаждался тем, как у коллеги подрагивает жилка на виске. Сомнус вздохнул и откинулся в кресле. Вопрос был решён. И только Лэйн, сидящая в коридоре, сжала в руках папку с грязными секретами Одри. Она знала, что именно эта папка, а не вся педагогическая мишура, спасла Каина и Яна от реального наказания.       Лэйн и правда не знала и половины правды — она ухватилась за единственный шнурок, которым можно было заглушить соперницу. Знал бы Ян, что именно он подставил её, он бы, наверное, не поверил, что спасён благодаря нику, вручённому Лэйн. Она отдала долг бумерангом, не ведая, что делает: в её жизни не было места ни правде, ни новым открытиям. Потянуть Одри за атласный поводок, намотать его на кулак и дернуть, чтобы доминантрикс, скромная и гордая, вынужденно унижалась — это того стоило. И всё же идиотизм ситуации в том, что Одри не рассказала Малеку настоящую причину своей мольбы: она согласилась на сделку с дьяволом и позволит ему делать с ней в эту ночь всё, что он захочет. Впрочем, скрыть самое главное от Синнера ей не удалось — на доске, усыпанной памятями её непростой прошлой жизни, вскоре всё всплыло наружу. . ┊ ┊ . ┊ ┊ ╰ ─ ୭ ̥. : . ┊ ┊✄- — - — - — ↷. . . . . . ┊ ┊. ° •°. | • Самое сумасшедшее, что есть во мне, воплотилось, разделив безумие надвое. Как назвать это, дорогая Одри, иначе? . ┊ ┊. ° •°. | • Назови это тем, чем оно и является — твоей слабостью. Твоё безумие — не половина, а вся ты. Это мило, но не более того. Хватит думать, может время всё менять. Ты думаешь, можешь держать меня на поводке? . ┊ ┊. °• °. | • Я не думаю, я держу. Тебе больно — ты пишешь. Тебя ломает — ты просишь. А я решаю, когда дать тебе глоток воздуха. . ┊ ┊ ✐‧ ° Когда ты решишь задушить, я потяну тебя за собой. ° . ┊ ┊ · Попробуй. Ты знаешь, что я умею выживать в аду. А ты без меня — всего лишь сломанная девочка с иллюзией силы. · . ┊ ┊ ✧, ๑. ´ °Значит, я по-твоему твоя игрушка?° `, ๑. ✧ . ┊. ✧. Нет. Игрушки выбрасывают. А тебя я держу, потому что ты опасна. И я преследую личные мотивы. . * ✦. *. ─────────────────       Когда парней отпустили, Каин всё же задался вопросом, как всё так легко сошло с рук, на что Лэйн сказала, что просто знает об отношениях одной студентки и профессора, хотя доказать она этого не могла и дело было всё же в откровенных видео. Но на такую гипотезу об их отношениях наводили выходы Хант в одежде как у профессора. Ситуация выглядела так нелепо, что сама Одри мечтала раствориться в полу: идти по коридору в халате профессора, когда он сам сидит на паре без своего — это было слишком броско, слишком очевидно. И хотя Малек даже бровью не повёл, казалось, он наслаждался каждой секундой: молчаливо отслеживал, как недоуменные взгляды скользят с неё на него и обратно, точно в шахматной партии, где все ходы просчитаны.       Каин, прижимаясь ближе, едва сдерживал смешок:       — Как говорил мой брат: «ничего в этом мире никогда не будет твоим». Штаны — не исключение.       И действительно, её руки предательски складывались на уровне пояса Синнера, словно отзеркаливая принадлежность. Даже её гардероб изменился: он будто пополнился вещами профессора, всё в том же тёмном, строго-официальном ключе. Теперь в шкафу студенточки можно было найти всё: приталенный чёрный смокинг с узкими лацканами и белоснежной сорочкой, которую она оставляла слегка расстёгнутой, будто «по-мужски», двубортный костюм с длинным жилетом, сидящий на ней так, что любой студент подумал бы — украден у преподавателя, жакет строгого кроя с бархатным воротником и узкими брюками, подчёркивающими её рост, классическую тройку с жилетом на шёлковой подкладке, в которой она выглядела словно карикатура на Синнера, но слишком изящная, чтобы воспринимать это как фарс, чёрное пальто-накидку, слишком длинное для её роста, отчего казалось, будто она только что сбежала из мужской примерочной.       Стиль Одри постепенно превращался в отражение Синнера: холодная элегантность, дисциплинированная строгость и странное ощущение, что каждый её «лук» был подсмотрен у него и доведён до женской версии с лёгкой иронией.       Ах, Одри-Одри — вся её нелепая драма выглядела как чья-то плохо поставленная пьеса, а сама она верила, что всё происходящее — временное испытание, которое вот-вот закончится. Она цеплялась за это убеждение, словно за единственный спасательный круг. Но ирония была в том, что, пока Синнер одаривал её своими бесконечными качелями настроений и «потом узнаешь», она сама одарила его куда больше: свой медицинский халат (когда в лаборатории он не находил свой), половину гардероба и, может быть, даже тот самый «излюбленный номер» в отеле — своими духами. Запах, впитавшийся в ткань, был предательски узнаваем: сначала свежий, почти невинный аккорд бергамота и цветка апельсина, который отзывался на коже яркой искрой, затем густая сердцевина — жасмин и тубероза, белоцветущая, женственная, и, наконец, шлейф: ваниль, белый кедр и мускус, томный, интимный, обещающий больше, чем сама Одри когда-либо решилась бы сказать вслух.       Её духи звучали как признание, которого она никогда не сделала. Они оставались на подушках, на лацканах, на воротнике халата — и, что хуже всего, на нём. Синнер носил этот запах, словно невидимую отметку, что принадлежит ему не вещь, а сама она.       А пока тонкие пальцы девушки осторожно заскользили по шёлковому узлу на её шее. Лэйн затянула его слишком упрямо, будто хотела оставить на коже след, и теперь расслабить этот узел оказалось мучительно сложно. Шёлк царапал кожу, и в каждом движении ощущалась тихая, унизительная память о чужой власти.       Доигралась…

***

      События после исчезновения месяцами ранее…       Полицейский участок в тот день гудел, будто улей, полный пчёл-карателей. Телефоны разрывались, кто-то допрашивал ворчливого таксиста, в углу пара новичков спорила, как правильно заполнить протокол, а старший сержант швырял на стол кипу бумаг, бормоча проклятья. Запах дешёвого кофе, перемешанный с металлической ноткой оружейного масла, стоял в воздухе, а над всем этим звенел нервный гул голосов и звон печатных машинок.       Фелония двигалась уверенно сквозь этот хаос — её каблуки стучали, будто метроном, отсчитывающий секунды до неприятного разговора. Она опёрлась на свой стол, чуть наклонившись, чтобы оказаться ближе к студентке.       — Одри… Могу к вам так обращаться?       Хант кивнула, стараясь выглядеть спокойной.       — Хорошо. — Фелония сделала паузу, будто подбирая слова. — Тебя не было практически неделю. Мы были в твоей квартире в те дни — никаких следов. Ты исчезла. И вместе с этим исчезла запись.       Вокруг кто-то громко хлопнул папкой, но Одри даже не вздрогнула. Она молчала, крепко сжав руки на коленях. Фелония, словно чувствуя эту глухую оборону, попыталась зайти мягче, осторожно, почти доверительно:       — Если тебя похищали… или держали насильно, может ты…       — Со мной всё в порядке. — Одри оборвала её резко, но голос не дрогнул. — Я не заберу заявление о том, чтобы этого мужчину нашли. Но не приписывайте моё исчезновение к этому делу. Я… была в ссоре с близкими людьми и ненадолго исчезла. Сообщила только одному человеку, который не стал бы задавать лишних вопросов. Моему профессору психиатрии, так как впереди стоял наш проект, и бросать всё я не намеревалась.       На миг в участке стало будто тише — хотя, возможно, это просто Фелония задумалась. Её взгляд скользнул по лицу девушки: слишком ровное дыхание, слишком выверенные слова. Слишком многое прячет. Фелонии верилось слабо.       Потому что это была отрепетированная ложь.       Одри сидела за столом, пальцы сцеплены в замок, ногти почти впивались в кожу. Перед ней — длинное напольное зеркало в тяжёлой раме, в котором отражалась девушка с бледным лицом и слишком живыми глазами. Слишком живыми — и именно это кое-как раздражало Малека.       Он обошёл её, неспешно, одним движением развернул её стул к зеркалу, поставив ровно напротив. Его ладони легли на её плечи — крепко, но не грубо.       — Без эмоций, Одри, — произнёс он тягучим голосом, будто шёпотом в самое ухо. — Ты не маленькая девочка, которой можно верить по наивной искренности. Смотри на себя. Видишь? Лицо слишком мягкое. Подбородок выше.       Она подчинилась, механически приподняв голову.       — Говори. Повтори.       — Со мной всё в порядке, — ровным голосом произнесла Одри, глядя прямо на своё отражение.       — Хорошо. Дальше.       — Я не заберу заявление…       — Меньше пробелов в словах. Сухо. Как будто тебе скучно это повторять. — Он слегка сжал её плечи, направляя дыхание, тон.       — Я не заберу заявление о том, чтобы этого мужчину нашли… — проговорила она снова, голосом, где уже почти не слышалось ни жизни, ни боли.       Малек наклонился ближе, его дыхание скользнуло вдоль её шеи. В зеркале Одри видела: он нависает над ней, как искуситель-любовник, но тон его был холодный, почти отцовский:       — Вот так. Ложь должна быть твоим ремеслом. Каждый раз, когда ты открываешь рот, ты решаешь, какую версию реальности подарить миру. И если подаришь неверную, тебя сожрут.       — Я… была в ссоре с близкими людьми и ненадолго исчезла, — отрепетированно произнесла Одри, глядя прямо в глаза самой себе.       — Вот. Замри. Запомни. Это и есть твоё новое лицо.       Он не отстранился — наоборот, нависал ещё плотнее, словно хотел, чтобы её собственное отражение полностью поглотило её. Голос его был низким, чуть тянущим, с расстановкой в каждом слове, будто он читал приговор и в то же время молитву:       — Ты думаешь, правда что-то решает? — начал Малек, его ладони крепче легли на её плечи. — Нет. Люди не ищут правду, они ищут удобство. Им нужна красивая упаковка для собственной слепоты. Ложь — не предательство, а ремесло. Инструмент сильных. А правда… — он чуть наклонил голову, его глаза в зеркале поймали её взгляд, — правда — это хлыст, которым бьют глупцов, поверивших, что можно жить без маски.       Одри сглотнула, но не отвела взгляда от зеркала.       — Со мной всё в порядке… — повторила она, теперь уже почти безжизненно.       Малек усмехнулся уголком губ и продолжил, почти нашёптывая:       — Если дрогнешь, если позволишь эмоции выдать дрожь, тебя раздавят.       Одри, вглядываясь в собственные глаза, отчётливо видела, как в них постепенно гаснет свет.       — Я… была в ссоре с близкими людьми и ненадолго исчезла… — отрывисто, механично произнесла она.       Его голос стал мягче, почти соблазнительным:       — Запомни, моя драгоценная: самое страшное преступление — не солгать. Самое страшное преступление — дать миру увидеть твою слабость. Пока ты внимаешь каждому моему слову, я защищу тебя, Одри.       «Продолжай. Запомни: всё, что ты рассказываешь и во что веришь, со временем становится действительностью. Допустим, я их видел и ты видела. Это наш вымысел. И если ты отчаянно начинаешь верить в сочинённую историю, она непременно становится правдой».       Речи Синнера, обволакивающие и слишком выверенные, всё чаще врезались в её память, как отголоски забытого хора. Они возвращали её к тем самым ностальгическим ноткам — к голосу неизвестного в маске, что преследовал её в детстве. Параллели, кощунственно явные, проступали не в его словах, а в самих глазах, когда она, словно прикованная, ловила их отражение в зеркале. И в этом совпадении было что-то оскорбительно прекрасное.       «Не может быть совпадение таким красочным…» — мелькнуло в её сознании, как язвительная ремарка судьбы.       Наклонилась вперёд, и его широкие ладони легли ей на лоб — не то благословляя, не то ставя метку. В зеркале отражение качнулось, и ей показалось, что теперь на месте Малека стоит тот самый — из детства, в маске, с тем же жестом, с той же непрошеной нежностью, пугающей до озноба.       Лицо расплылось в зеркале, и вместо ухмылящего хищника там постепенно вырисовывалось другое отражение — знакомое, давящее, как шрам, — образ, который Одри думала, что похоронила навсегда. Он — тот, кто некогда называл себя «отцом», теперь стоял за ней в зеркале, и пальцы его нашли её подбородок, заглушая голос, который мог бы что-то сказать. Его ладонь легла на её рот так, словно сдерживание было последним её правом.       — Я вкладывал в тебя время, заботу, правила; и теперь как ты смеешь просто взять и уйти?       Он наклонился ближе, и запах старого одеколона ударил ей в нос — тот же запах из разбитых детских воспоминаний. В его голосе не было гнева как такового; было холодное удивление, как будто она совершила непозволительную вольность:       — Ты, кажется, забыла, кто тебя лепил. Ты забыла, кто решал, когда тебе можно плакать, а когда — смеяться. Ты забыла, что твоя личность — это мой проект. Как ты смеешь играть им в свои игры?       Его ладонь сжалась чуть туже, и в этом сжатии не было стремления нанести боль; было стремление утверждать порядок, чтобы она запомнила своё место. Он говорил спокойно, как профессор, который объясняет студентке базовую истину мира:       — Люди — суки простые: им надо дать четкую картинку, понятную легенду. Ты будешь играть ту легенду, которую я нарисую. Никто не должен знать, что у тебя за пазухой. Никто.       В зеркале её собственные глаза смотрели на неё издали, сердце застучало, а в висках застучал страх, знакомый до боли — та самая панцирная тревога, которую ей привили много лет назад. Дыхание стало плоским; мир сузился до запаха одеколона и онемевших пальцев на губах.       Он продолжал, методично и без жалости:       — Ты будешь тихой. Ты будешь понятной. Ты будешь делать то, что я считаю нужным, и улыбаться при этом — для приличия. Потому что если ты начнёшь шуметь, если откроешь рот и скажешь правду — я разнесу твою историю на куски. И ты останешься с тем, что у тебя было раньше: с пустотой и обломками, которые ты не сможешь сшить обратно.       Когда он, наконец, отпустил её подбородок, в зеркале она увидела не просто отражение. Травма не была сценой преступления, в сравнении с тем, что происходило после, но в ней укладывался весь механизм владычества: претензия на собственность, на «право знать», на дачу и лишение голоса. От этой речи не спасали ни зеркала, ни репетиции — она знала, что шрамы в душе останутся, и что любое прикосновение того же Малека теперь будет отдаваться эхом тех слов.       — Я здесь, чего бояться, милая?       …Воспоминание возвращалось рывками, как заевшая плёнка — вспышки света, запах пыли, скрип пола. Она будто снова была там — маленькая, растерянная.       — Папа… не надо, я… — слова ломались, тонут в сухом воздухе, будто вата набилась в горло. — Пожалуйста, я не скажу, никому не скажу, только не наказывай… Я ничего не сделала.       Заставить поблескивать от слез глазки, шмыгать носиком, а губы сжиматься в тонкую нить — всё ему удавалось.       — Мне страшно...       Папаша не отрывал глаз от любимой, сломленной, плачущей перед ним дочери.       «Понадобится пара дней, — подумал он, лениво глядя на её пустые глаза. — Всего пара дней, чтобы она забыла. Чтобы смятение стёрлось, а остатки страха легли осадком где-то под рёбрами. Превратит этот эпизод в очередной сон — глупый, навеянный усталостью, да и всё. Девочки устроены просто: стоит убедить их, что всё было не по-настоящему, и они сами закроют дверь изнутри».       Так быть не должно. Но именно из таких изломов вырастают те, кто слишком рано научился молчать. В ней умерло доверие — и вместе с ним умерла способность различать любовь и власть, заботу и контроль. Девочка, которой не позволили быть ребёнком, превращается в женщину, которая наказывает себя за то, что выжила. Она научится держать лицо, отвечать чужим голосом, даже любить — только на тех условиях, где боль кажется безопасной, потому что знакома. Из этого молчаливого ужаса вырастет её сила, но в каждом её вдохе навсегда останется след того дня, когда она впервые поняла: взросление — это не рост, а потеря права быть невинной. Когда сама сотрёт из памяти руку, что должна была защищать, но стала клеймом. Так быть не должно — но так бывает. И из этой неправды она потом вылепит себя заново: из страха, из стыда, из унижений, как из глины. Только бы не распасться снова на ту маленькую, беззащитную, что всё ещё ждёт, что кто-то скажет ей, что теперь всё хорошо.       И всё же, где-то внутри, под слоями привычной холодности, оставалась девочка, которая просто хотела, чтобы кто-то сказал ей:       «Ты не виновата. Ты имела право быть ребёнком».       Мир редко возвращает долги тем, у кого украли первую веру. Но если он когда-нибудь всё-таки сделает это, пусть начнёт с тех, кто однажды выжил, став сильным не от природы, а от необходимости.       — Монстры. Ты говорил, что их не существует! — голос Одри дрожал, но в нём не было детского страха, только осознание, прорезавшееся через годы.       — О чём ты, милая? — он говорил почти ласково, так, как когда-то укладывал её спать. — Закрой глаза, уже поздно.       Она не закрыла. Её зрачки расширились, дыхание стало рваным. В его лице больше не было ничего родного. Пальцы сжались, костяшки побелели, и она ударила. Один раз. Потом ещё. И ещё, пока не услышала свой собственный сдавленный вопль, как будто из горла вырвался весь воздух, застрявший там годами.       — Это был ты! Ты и есть монстр!       Он не отшатнулся в её воображении. И как же ей было больно, что она не понимала происходящего на тот момент, а уж тем более не могла дать отпор отцу. Не помнила, когда впервые перестала верить, что он человек. Может быть, тогда, когда его ладонь легла на плечо слишком крепко, или когда в его голосе появилось то спокойствие, от которого тело само начинало дрожать.       «Не выдумывай, милая. Монстры существуют только в сказках».       Прошло много-много лет, но каждый раз, когда она вспоминала его лицо, в ней что-то включалось: тело помнило раньше, чем разум. Она могла улыбаться, поддерживать разговор, кивать, но внутри всё было сведено в узел. И никто не знал, что всякий раз, когда кто-то произносил слово «папа», у неё по спине бежал холод, будто кто-то только что открыл дверь в тот дом, из которого она сбежала.       Много раз она прокручивала, что будет делать, если однажды наберётся сил, чтобы поговорить с монстром с глазу на глаз. Когда она наконец скажет ему это — уже взрослая, с ровной спиной, сдержанным голосом и руками, стиснутыми в кулаки, — он просто посмотрит на неё с удивлением, будто услышал чушь…?       После этого разговора ночь не наступала. Свет гас, но сон не приходил. В темноте снова всплывало всё: дыхание у уха, пот на простыни, липкий след от ладони, слова, которые нельзя было вычеркнуть даже молитвой. И каждый раз она твердила себе одно и то же: монстры существуют. Просто иногда они носят твою фамилию.