Глава 7: Разговоры по душам
20 ноября 2025, 10:07 Одри лежала какое-то время неподвижно, не спеша признавать факт пробуждения. Веки тяжёлые, дыхание неровное. Пальцы на ощупь метались по простыне, по тумбочке сбоку, по полу, но знакомого корпуса телефона нигде не оказалось. Это была первая тревожная деталь.
Она медленно приподнялась, ощущая, как матрас под ней пружинит не по-домашнему. Запах тоже чужой — резкий, будто от дешёвого освежителя воздуха, который только маскировал затхлость. Потолок был выше, чем в её квартире, и покрыт тонкими трещинами, словно сетью, уходящей в темноту. Кажется, то были узоры.
Номер встретил её глухой тишиной. Занавески были наглухо задернуты, и сквозь них не пробивался даже намёк на уличный свет. Лишь красный огонёк лампы над дверью тлел, будто глаз, наблюдающий за ней.
Она прошла босиком по ковру. Тумбочка у кровати пуста. В шкафу на вешалках висели вещи, но не её. Мужская рубашка, тёмный плащ. Каждая деталь говорила о присутствии кого-то другого. Затем прошла к двери. Надавила на ручку раз, второй, третий — металл под ладонью не поддавался. Замок не щёлкнул, как должен был, и холодная дрожь пробежала по спине. Она дёрнула сильнее, плечом, ладонью ударила по дереву — дверь оставалась неподвижной, как монолит.
В груди начало подниматься знакомое давящее ощущение: сердце билось всё быстрее, дыхание сбивалось, и с каждой секундой ей казалось, что стены становятся ближе. Паника накатывала медленно, но верно. «Это отель. Просто отель», — повторяла она себе. Номер просторный, чистый, без крови на стенах, без шорохов под кроватью. Всё выглядело нормально, слишком нормально. Но это «нормально» было хуже, чем любой кошмар. Она ведь помнит, что было до… Резко обернулась к телефону у двери. Чёрная трубка висела на старомодном аппарате, будто из прошлого века. Схватив её, она набрала «0». Писк тонального сигнала разрезал тишину. Несколько длинных гудков — и наконец женский голос, чересчур приветливый:
— Reception, чем можем помочь?
— Дверь… моя дверь не открывается, — голос Одри предательски дрогнул, и она зажала рот рукой. — Я не могу выйти.
— Понимаем. Мы уже получили сигнал об этой неисправности. Сейчас пришлём техника. Немного подождите, пожалуйста.
Одри стиснула трубку.
— Сколько ждать? — спросила она глухо.
— Немного. Совсем немного. — и связь оборвалась.
Она положила трубку на место и медленно вернулась к кровати. Опустилась на край, чувствуя, как пружины жалобно скрипнули под её весом. Пальцы сжали покрывало.
«Это нормально. Это просто отель. Я проснулась.»
Она повторяла слова, как мантру. Но каждое её слово тонуло в пустоте номера, где не было знакомых вещей, только чужие предметы и зеркало, которое задерживало её отражение. Сидя на краю кровати, сжала голову ладонями так сильно, что ногти больно впивались в кожу. Звук ломающегося металла и удар дерева о стену прорезал номер, будто треск собственного позвоночника. Она зажала уши, но это не помогло — шум всё равно находил путь внутрь, вибрацией костей, эхом в груди. Паника была давящей. Та же самая, что много лет назад. Её тело помнило всё: дыхание у шеи, тень, закрывающую свет, тяжёлые руки. Она давно пыталась закопать это в себе, назвать «пройденным опытом», вытравить бесконечными ночными омовениями, вытереть до крови мочалкой. Но стоило двери распахнуться — всё вернулось. Плотным, омерзительным присутствием внутри кожи. Хотелось свернуться клубком и исчезнуть.
Мужчина вошёл в номер по-хозяйски. Не спеша приблизился. Она ожидала насмешки, приказа, грубого слова. Вместо этого тень нависла сверху, и чужая ладонь легла на её волосы, провела по голове, как гладят детей.
— Одри, — раздалось над головой. Почти заботливо.
В какой-то миг перестала держать себя в руках: тонкие плечи затряслись, и она расплакалась навзрыд, как ребёнок, уткнувшись в ладони. Слёзы катились безостановочно, горлом вырывались неровные всхлипы, и весь её вид был слишком беззащитен для девушки, привыкшей держать дистанцию. Она не сразу заметила тень, упавшую рядом, — мягкий голос и осторожное прикосновение к плечу прервали её рыдания. Хант дёрнулась, всхлипнула громче и резко подняла глаза, полные слёз. Перед ней стоял мужчина. Мужчина — и не кто угодно, а её профессор. Осознание этого ударило сильнее, чем стыд за слёзы. Она поспешно провела ладонями по щекам, торопливо вытирая мокрые следы, будто могла стереть сам факт слабости. Но глаза выдавали её: красные, блестящие, и в них ещё жила та самая беспомощность, которую она пыталась скрыть.
— Как я здесь оказалась? Кто это был? — она ещё не верила, что всё это происходит с ней.
— Перестанешь плакать — расскажу, — сухо бросил Малек, стянул чёрную кожаную перчатку и неторопливо протянул ей аккуратно сложенный платок. — Филипп. Идиот, каких свет не видывал. Решил пойти против меня.
— Что? О чём ты говоришь?.. — Одри всхлипнула, в глазах вспыхнула паника.
Синнер чуть склонил голову, взгляд его скользнул по её лицу, будто он наслаждался её смятением.
— Ник @MMMR тебе что-то говорит, @Huntersgirl1?
Она резко отшатнулась. Он знает. Знает её аккаунт. Знает её тайную жизнь.
В горле першило, и она не знала, что сильнее — проклинать его за то, что он знает про её грязные, унизительные заработки перед камерой… или благодарить за то, что именно он вытащил её из лап сумасшедшего. Голова трещала, виски давило так, что казалось, лопнут. Мужчина молчал, давая ей переварить. Налил воды в стеклянный стакан и протянул, как будто это был обычный разговор, а не ломка её мира.
Одри обхватила стакан дрожащими пальцами, но спросила то, что свербело громче всего:
— Как давно ты в курсе… моей деятельности?
Малек улыбнулся — уголком губ, без тепла, скорее с тенью насмешки.
— Достаточно. Может, чуть меньше, чем мы знакомы, но уж точно достаточно, чтобы я спас чью-то красивую пятую точку.
Он сказал это легко, почти играючи, а её затрясло. Вода плеснулась из стакана на ладони, но она даже не вытерла. Отставила стакан на прикроватную тумбу, склонившись вперёд так, будто хотела стряхнуть с себя всё: липкие воспоминания, удушье рук сумасшедшего, кровь в ушах от собственного крика. Шёпотом:
— Где он?
Малек откинулся в кресле, поправил выбившуюся прядь в своей идеально зализанной причёске и неторопливо развёл руками.
— Он побудет у меня. Как гость. Как трофей. Назови это, как хочешь.
Одри дёрнулась, резко поднявшись.
— Что? Он не в участке? Нужно же… — метнулась к столу, стала шарить взглядом в поисках телефона.
Малек лениво, с подчеркнутым презрением бросил:
— Ах, эти «участки»… эта толпа в форме, у которых все преступники делятся на удобные бумажные папки. Они и ручку свою потерянную неделями ищут в одном ящике, а ты хочешь доверить им свою жизнь? Твоя голова раскалывается — да. Но расколется ли их система? Никогда. Эти люди ни на что неспособны, кроме как махать протоколами.
— Я не буду молчать! — голос её сорвался, и, несмотря на боль в висках, она резко вскинула голову. — Он должен сесть, иначе я не смогу быть спокойна. Я до сих пор слышу, как…
— Одри. Я сохраню твой секрет. А взамен ты промолчишь в полицейском участке. Это честный обмен.
Он приблизился, пока она недоумённо смотрела на него и медленно склонился к ней, так что его голос звучал уже почти у самого уха:
— Поверь мне. Я обещаю, он не вернётся к тебе. Он не вспомнит даже, где твой дом. Его память — это теперь мой инструмент, и я знаю, как им пользоваться. А позже… позже я продемонстрирую тебе наглядно, почему.
Слова профессора повисли в воздухе, как петля, готовая затянуться на её шее. Девушка села молча, вцепившись в край покрывала так, что костяшки пальцев побелели. Ей нужно было что-то сказать, но голос будто застрял в горле. Перед глазами всё ещё стоял образ: чужая ладонь, вынырнувшая из-под кровати, резкая боль в затылке, и ощущение, что её тело больше не принадлежит ей. И теперь — этот человек напротив, который говорит ровно, уверенно, как будто держит всё её прошлое, настоящее и будущее в ладони.
Кто страшнее? Тот псих, с его безумными глазами, с хрипом в горле, с запахом пота и железа… Или Малек — ухоженный, расчётливый, готовый спокойно объяснить, почему убийца или насильник «побудет у него»?
Он словно почувствовал её внутренний раскол и сказал спокойно, почти устало:
— Этот номер закрыт на моё имя. Ты можешь остаться здесь, если боишься возвращаться в свою квартиру.
Она резко качнула головой, отмахнувшись, словно от паутины.
— Нет… я сама разберусь. Я не могу… — слова сбивались, дыхание перехватывало.
Она накинула пальто, схватила сумку и поспешно направилась к двери. Сердце било так, будто вот-вот выскочит наружу.
— Одри, — окликнул её Малек, и в его голосе не было ни тени эмоций. — Когда будешь бежать, помни об уговоре. Так будет лучше всем.
Она застыла на секунду, сжимая дверную ручку так сильно, слова впились ей под кожу, и теперь они будут идти за ней куда угодно.
(Сказал человек, который в прошлый раз упрекнул главную героиню с первого курса). Но кто остаётся, обязан работать.
Другой студент, стиснув зубы, пытался удержаться у стола, хотя пальцы в перчатках заметно дрожали. Малек переключился на внутренний осмотр, давая указания ассистенту:
— Разрез по стандарту: от яремной вырезки до лобка. Внесите в протокол: грудная клетка раскрыта, органы в анатомическом порядке. Вес сердца, лёгких, печени фиксируем. Вы должны помнить: органы тоже говорят. Сердце с рубцом миокарда — значит, страдал. Печень с жировой дистрофией — значит, пил. Ваша задача — увязать тело и историю психики.
Он поднёс к глазам трупа фонарик и указал студентам далее.
— Протокол составляется сухо, — напомнил Малек. — Без эмоций, без оценок. Вы не пишете «жертва» или «бедняга». Вы фиксируете факты. Объективность — наш главный инструмент.
Кто-то из студентов, не выдержав, снял перчатки и выскочил за дверь, прикрывая рот. В воздухе остался острый запах резины и дезинфектанта.
Малек лишь пожал плечами.
— Что ж, — произнёс он, обращаясь к оставшимся, — лучше выяснить здесь, кто способен, а кто нет. Судебная психиатрия не терпит слабых желудков.
Он снова склонился над телом и продолжил диктовку, будто ничего не произошло.
В один миг профессор резко замолк. Его взгляд поднялся поверх студентов — на стене, ближе к потолку, тихо скрипнула вентиляционная решётка. Звук был едва различим, но в мёртвой тишине морга прозвучал особенно отчётливо. Студенты затаили дыхание, переглянулись. Малек прищурился, задержав взгляд на чёрных прорезях металла, будто пытаясь уловить движение за ними. Несколько секунд длились как вечность.
За решёткой, затаившись в узком воздуховоде, Лэйн держала в руках телефон. Экран мигал красным огоньком записи, а его глаза напряжённо следили за каждым жестом профессора.
Однако Синнер, не заметив ничего подозрительного, через минуту списал всё на неисправности и лишь поправил халат на плече, будто отмахнувшись от наваждения, развернулся к следующему столу. На нём лежало другое тело — с осунувшимися чертами лица, синими следами под глазами, словно человек был выжат до капли при жизни.
— «Объект: мужчина примерно тридцати лет. Телосложение истощённое. На коже множественные следы уколов», — ровным голосом продолжил профессор диктовать.
Тон был спокойным и отточенным, словно секундой раньше он и не слышал ничего. Но Лэйн, сжав зубы в темноте воздуховода, понимала: если бы профессор поднял голову чуть дольше, их взгляды могли бы встретиться. Распознал бы он её наверняка? Навряд ли. Но факт, что какой-то ненормальный студент наблюдает оттуда, его поразил бы.
В это время Одри, не зная чем заняться, в очередной раз подняла трубку телефона, висящего на стене. Долгие гудки упорно тянулись в пустоту — дозвониться до ресепшена было невозможно. Из всех опций ей оставили лишь переадресацию звонка профессору, но и то через его помощника. Почти издевка: даже голоса самого Синнера ей не доверили.
На секунду она застыла с трубкой у уха. Будто знакомое дежавю накрыло её. Да, она уже была в таком же номере — только в другом крыле отеля, когда психопат Филипп Мор назначил ей встречу и не явился. Но тогда номера выглядели иначе: роскошнее, ярче, с тщательно выверенными деталями. Этот же, хоть и не уступал в шикарности, казался нарочно приглушённым, как будто специально подобран под её нынешнее заточение.
Мысль, что всё это могло быть спланировано заранее, пробежала холодком вдоль позвоночника. Да нееет… Бред ж. Это даже заточением не назовёшь. А если да? Как долго Малек готовил это? И самое главное — каким образом он оказался в нужное время и в нужном месте? Отсюда до её квартиры было минимум полчаса пути. Он не мог подоспеть так вовремя случайно. Значит, либо жил совсем рядом, либо… следил за ней сам.
Эта догадка вызвала в ней дрожь. Девушка резко повесила трубку, словно она обожгла ладонь, и принялась натягивать на себя вчерашнюю одежду. Немытая, тёплая, слишком комфортная — и оттого неприятная. В шкафу висела сменка, но вся принадлежала профессору, и мысль облачиться в его вещи вызывала лишь досаду.
Без очков всё вокруг тонуло в размытых пятнах. Читать, рисовать, даже просто смотреть в окно было пыткой. Развлечений не осталось, кроме собственных мыслей, от которых хотелось сбежать. Она обхватила себя за плечи и горько усмехнулась: завтра так и свернёт себе шею, прежде чем решится прыгнуть с одиннадцатого этажа.
Лёжа на кровати вверх тормашками, она держала в руках бутылку тёмного вина — красного, насыщенного, с терпкими ягодными нотами, что при каждом глотке оставляло на языке лёгкую горечь и тепло, будто раскалённый уголёк. Марку она даже не пыталась рассмотреть — в её нынешнем состоянии этикетка расплывалась в тумане, да и какая теперь разница? Главное, что вино текло по горлу и давало иллюзию лёгкости.
На белоснежных простынях каракулями торопливого почерка расползался список — она писала первые пришедшие на ум песни. Строки то обрывались, то продолжались строчкой ниже, а слова плясали, смазывались от капель вина, случайно пролившегося из бокала. Делать было нечего… Дело было вечером.
— You know me, girl… Better than I know myself, my love… Hotel hell… Ooh, you… — напевала она, сбиваясь, переминаясь с ноги на ногу на кровати, словно сцена была только её.
Голос дрожал, где-то в нём пряталась усталость, где-то — нервный смех, но всё же пела. Номер в дорогом отеле оборачивался её личным «кабаре» — с приглушённым светом, бутылкой вина вместо микрофона и собственными тенями на стенах вместо зрителей.
И всё же между словами и нотами вкрадывалась горечь: When I met you in that hotel room, I could tell that you were so bad news… But I keep messin’ with ya… Она прижала ладонь к виску, сделала ещё глоток. Мир вокруг качнулся, и от этого казалось, что кровать превращается в корабль, а она — в капитана, потерявшего карту.
Слёзы сами собой катились по щекам, но Одри не издавала ни звука — только глубже вжималась в подушку, будто надеялась задушить в ней всё накопившееся. Пальцы соскользнули, и бутылка вина покатилась по простыням вниз, загудела стеклом по полу и остановилась в тени шкафа.
— Я устала… хочу домой… — выдохнула она почти шёпотом, зарывшись лицом в ткань.
Стук в дверь не вызвал никакой реакции — она даже не повернула головы. Но вместо Синнера в комнату вошёл его помощник. На руках у него был поднос с ужином: золотистая куриная грудка, запечённая под корочкой сыра, рядом картофельное пюре с хрустящей корочкой, овощи на гриле, миска салата с мягким козьим сыром и горстью граната. И всё это отдавало запахом такого домашнего уюта, что сердце кольнуло ещё больнее.
— Мистер Синнер сегодня не придёт. У него дела, — сказал он, ставя поднос на стол и аккуратно поправив приборы.
Дела… А девушка, запертая в его отеле, это — нормальное дело?
Она поднялась, подошла к столу, но к еде даже не притронулась. Первым делом её взгляд упал на сложенный листок, оставленный рядом с тарелкой. Ровные буквы выводили:
«Решаю наш проект, пока тебе рано лезть в него. Своим любопытством навлечёшь бед, Хант. Даже если заставлю подписать NDA — не уверен в твоей холодной голове. Уверен, ты весело проводишь время в моём отеле. Отдыхай».
Листок задрожал в её руках. Весело… Одри вскинула голову, обвела глазами роскошный номер, чужую мебель, пальто в углу. Ничего весёлого в этом не было. Только пустота и ощущение, что она — вещь, оставленная «на потом».
Детская мечта о семейном завтраке без молитв и бесконечных ограничений, похоже, так и осталась несбыточной. Сев за ужин, Одри делала вид, что контролирует себя, но самообладание ускользало с каждым куском хлеба. По обе стороны стола, будто ожившие из памяти, возникли родители. Мать — спокойная и молчаливая, отец — с привычной тяжёлой тенью в глазах. Сердце сжималось от ужаса, но она пыталась смириться, продолжая жевать механично, словно они — обычная семья.
До тех пор, пока она не почувствовала движение под столом: чужая ладонь скользнула по её ноге. Одри замерла, не решаясь поднять взгляд, стараясь внушить себе, что всё это лишь наваждение. Но прикосновения становились всё наглее, пальцы скользнули выше, и она всё-таки встретилась глазами с отцом.
Тут же отвернулась — и, к своему несчастью, взгляд её упал на кровать в номере. Там воображение уже выстраивало новую сцену: беловолосая девочка, ещё десятилетняя, уклонялась назад, прижатая к подушке, а сверху нависал мужчина, глухо зажимавший ей рот.
С каждым мгновением видение становилось всё ярче, неотвратимее. Одри смотрела — и не могла отвернуться, будто её глаза приковали к происходящему. Воздух в комнате густел, глотать становилось трудно.
Белые волосы девочки разметались по подушке, она тянулась к воздуху, к спасению, но чужая ладонь грубо перекрывала ей дыхание. Мужчина, теперь уже возвышавшийся за её спиной, двигался с мёртвой безжалостностью, как будто в нём не осталось ни капли человеческого. В каждом его движении чувствовалось одно — пользование чужой беспомощностью, полное и отвратительное.
У Одри вырвался всхлип — короткий, жалкий, словно она задела ногтем старую, незажившую рану. Звук сам сорвался с губ, как признание, как отголосок того, что внутри неё всё давно болело и гнило. Она прижала ладонь ко рту, но не могла остановить дрожь. Она знала: это всего лишь её сознание играет с ней, рисует картины, которых здесь нет. Но от этого не становилось легче. В её груди расползалось липкое, мерзкое ощущение: будто этот кошмар, будь он реальным или вымышленным, навеки приковал её к себе, не позволяя дышать свободно.
Голоса накладывались друг на друга, и один, знакомый до боли, становился всё отчётливее. Отец. Он склонился к девочке на кровати и бормотал что-то вязкое, тягучее, как мантру. Каждое слово резало слух, будто ножом по живому.
Одри сидела за столом, застыв в безвыходной неподвижности, и резко накрыла уши ладонями.
— Заткнись… заткнись! — выдох сорвался криком, хриплым, надломленным.
Посуда загремела: тарелки и бокалы с едой с треском слетали со стола, падали на пол, разбивались, расплёскивая соусы и вино, как кровь.
Она судорожно сжала горло руками, словно чужая ладонь уже давила на её шею.
— Перестань… пожалуйста, перестань!
Но даже со слепыми глазами, с пальцами, затыкающими уши, она продолжала видеть кровать. Беловолосая фигурка металась в её воображении, и каждый новый рывок мужчины делал видение всё ярче, всё невыносимее. Комната крутилась вокруг неё, а кошмар не отпускал.
— Дядя… Сомнус… — голос её сорвался на всхлип, почти детский, едва слышный. Она сгребла в охапку чёрное пальто Синнера, накинула его на себя и забилась в угол комнаты. Ткань пахла чужим теплом, табаком и чем-то металлическим, и от этого запаха сердце сжималось ещё сильнее.
Она куталась в тяжёлую ткань, словно в щит, упрямо зажмуривая глаза, стараясь прогнать образы с кровати, но они снова и снова прорывались сквозь веки.
— Пожалуйста… забери меня отсюда… — шёпот глох в собственных рыданиях, растворяясь в тишине роскошного номера, который теперь был похож на клетку.
Пальцы её цеплялись за ворот пальто, как за последнюю надежду, пока мир внутри продолжал рушиться. Сжимая плечи и качаясь вперёд-назад, она постепенно убаюкивала саму себя, пока ночь не накрыла с головы до пят, унося безжалостную несправедливость. Голоса стихли, и только прерывистое дыхание напоминало, что в углу комнаты прячется живое, уставшее сердце.
Прошло ли два часа, или всего несколько минут — времени больше не существовало. Но в кромешной тьме что-то изменилось. Тишина стала гуще, словно её раздвигало невидимое присутствие. Казалось, в комнате появился ещё кто-то: тот, кто молча наблюдал, как она, свернувшись, лежит в углу, спрятавшись в чужое пальто.
Фигура медленно двинулась вперёд. Шагов не было слышно, только тёмное очертание приблизилось к ней. И в тот миг, когда пальцы девушки вцепились в ворот, этот кто-то накрыл ладонью её макушку, как бы благословляя. На миг холод и тепло слились, и лёгкий поцелуй тылом ладони коснулся её волос.
— Моя драгоценная… — прозвучало в тишине, низко, едва слышно, будто вздох.
Силуэт растворился, словно и не было. А тело девушки вдруг оказалось на кровати, по-прежнему укрытое тяжёлым чёрным пальто. Всё выглядело так, будто её перенесли туда невидимые руки.
Так прошёл ещё один день, потраченный на пустоту и одиночество, разбавленный разве что нарастающими внутренними травмами. Ситуация «быть зверушкой» в руках профессора не несла никаких положительных эмоций. Одри иногда даже не могла припомнить, чем была занята накануне: дни сливались, как будто её память старательно стирала всё ненужное, оставляя лишь ощущение гнетущей клетки.
Такова, выходит, цена за оценку, за вещицу и за участие в его проекте? Синнер умел связывать руки по полной, и не только в прямом смысле. Её шаги были ограничены, звонки — под контролем, а мысли постоянно упирались в его тень. Но назвать это даже наказанием было сложно: скорее странная, извращённая форма поощрения, будто профессор испытывал её, проверял границы.
«А что, если бы я тогда не пошла забирать ту дорогую сердцу вещицу?» — не раз ловила себя на подобной мысли Хант. Может, осталась бы в своей привычной жизни, где максимум страха — провал на экзамене, а не перспектива оказаться запертой в чужом месте без права выхода.
Наказание ли это? Или изощрённое поощрение? Бог весть, что творится в голове этого мужчины.
— Твой дядюшка беспокоится о своей ненаглядной, — с этими словами Синнер явился вечером, сбрасывая с себя жилетку костюма. Он не спешил, как всегда, будто пришёл домой, где всё принадлежало ему. — Как давно вы родственники?
Одри сжала кулаки, едва сдерживая себя, чтобы не наброситься на него прямо за этим столом. Его двусмысленные речи, то снисходительная ухмылка, то раздражающее спокойствие — всё это точило её нервы, будто наждаком. В голове промелькнула безумная картинка: скатерть срывается, посуда разлетается по полу, а она — ползёт к нему по столу и валится на грудь, обхватывая горло обеими руками. Удавить. Заставить хоть на секунду перестать дышать.
И, что было ещё страшнее, на мгновение ей показалось — а вдруг это только подстегнёт его, вызовет какой-нибудь извращённый интерес? Будто у него и правда нашёлся бы «кинк» на асфиксию… мысль эта ударила током и оставила внутри мерзкое послевкусие. Она много раз изучала подобных ему, встречалась с такими в номерах мерзлятской мартовской ночи. Всё имело место быть.
Но шутки в голове мгновенно рассыпались: Одри смертельно не хотелось провести ещё одну ночь здесь, в одиночестве, в этом вычурном, но всё равно мёртвом номере. Достаточно было лишь представить, что они с ним прервут эту игру — пусть даже всего на несколько минут — и вся гнетущая пелена сорвётся с сознания. По телу прокатилась дрожь — не от желания, а от боли и усталости. Бездонная яма затягивала её, и комната с каждым часом становилась всё чужей. Всё, что напоминало о прошлом, сводилось к мелочам: его куревом пропахшая девичья рубашка, залегшая под кроватью, и вязкая бесконечность времени. Она не была готова снова остаться один на один с этой пустотой.
— Достаточно, — выдохнула. — Что тебе от меня нужно?.. Пожалуйста… выпусти меня.
— Так говоришь, будто я тебя насильно приковал. — он усмехнулся, облокотившись о спинку стула. — Хант, я ли виноват в твоём непослушании? Я вообще мог сообщить в полицию о незаконном проникновении.
— А… — губы дрогнули, но она так и не смогла собрать воедино мысль.
— А-а? — протянул Синнер, растягивая слог и впиваясь в неё взглядом. — Следы твоего фанатика я замёл. Доказать что-то в участке у тебя всё равно бы не вышло. Да и кто бы стал слушать?
Он сделал паузу, склонив голову набок, словно смакуя собственные слова.
— К тому же… чем тебе здесь не угодили? Личные апартаменты, полная тишина, охрана под дверью. В университет бегать не надо, напрягаться над проектом тоже. Живи и отдыхай. Но нет… тебе, Хант, ничем не угодишь.
Одри судорожно втянула воздух. Всё внутри протестовало против его спокойной логики. Номер был ловушкой, не убежищем. Но спорить с ним значило подыгрывать — именно этого он и ждал.
Она прижала ладони к столешнице, поджала губы и наконец выдавила:
— Что. Тебе. Нужно?
— Хант… Сейчас всё происходящее кажется тебе абсурдом, и ты, возможно, надумала себе обо мне всякое, — голос его звучал почти равнодушно. — Но это меня вовсе не волнует. Я предлагаю тебе пойти навстречу. У меня достают руки, чтобы исполнить любую твою прихоть. Но от тебя взамен — лишь несколько мелочей, когда придёт время.
Девушка резко отвела взгляд, потом снова подняла глаза из-под нахмуренных бровей. Мужчина будто получал удовольствие от её возмущения. Вдохнув глубже, она постаралась успокоиться. Золотая рыбка в лице Синнера явно не собиралась обмануть её, да и здравый смысл подсказывал: в её положении ставить условия было невозможно.
— Я действительно не желаю тебе зла, — продолжил он. — Если бы хотел, мы бы с тобой не беседовали здесь. Человек, который преследовал тебя, мой давний должник. Я не мог отдать его полиции, но и признаться тебе в тот день, что он на свободе, тоже.
— И тогда тебе пришла в голову гениальная идея заточить меня здесь? — сорвалось у неё. — Как я могу доверять после этого? И уж тем более соглашаться на твои бредовые хотелки! Не ставь меня в ряд своих пациенток, профессор. Я благодарна за спасение… да. Но в твоих… — она осеклась. — Как давно ты… знаешь о моей деятельности?
Край его губ издевательски дрогнул. Одри почувствовала, как в груди неприятно кольнуло. Она вспомнила: сама напросилась помогать ему с проверкой студенческих работ. И тогда он заметил её ник на телефоне, который мигал уведомлениями. Синнер чуть склонил голову, будто без слов спрашивая: «Ты догадалась, или мне озвучить?» Она прикусила губу и отвела глаза — немое признание в том, что сглупила.
— Одри… расплата обойдётся тебе в копейку. — Его голос был ровным, почти будничным. — И чтобы ты не сомневалась в моих намерениях… — он вытянул ключ, двинув его в её сторону. — Ты можешь уйти в любой момент. Вернуться в свою квартиру и делать всё, что взбредёт. Сидеть на лекциях, встречаться с незнакомцами, сдать сессию. Я не изменю к тебе отношения: не пристыжу, не обделю и не выделю перед остальными.
Синнер сдерживал себя из последних сил, чтобы не проболтаться. Периодически бросал взгляд на часы. В его серых глазах лежала тяжесть не прожитого дня — забытого столетия, а может, тысячелетия. Его предложение можно было бы назвать «нездоровым альтруизмом»? Нет. Настоящая помощь не требует платы.
Он отступил, позволяя ей пройти. Одри резко выхватила ключ и вставила его в замок. Злость внутри неё начала угасать. Синнер не повернул головы: если она переступит порог — что ж, так тому и быть.
Полоса света, прорвавшаяся в комнату из коридора отеля, дрогнула на стене. Дверь захлопнулась. И только после этого профессор обернулся, потому что услышал:
— Какова цена?
Одри застыла на месте. Ей больше некого было бояться. Теперь ей нужна была лишь одна вещь, которую он так долго скрывал. Маска.
***
Светлые веки, кажется, обсыпали мелкие звёзды, в причёске, собранной вокруг заколки, завалялась в бездне узором тень, пальцы надломили очередной карандаш, когда она положила вторую ладонь у скулы, оперевшись. Шла пара, и прошла, казалось, вечность. Но Одри держалась. Вернее, что-то, чего Лэйн понять не могла, в ней изменилось за последний месяц. Кроме очевидной отстранённости и закрытости, казалось, внутрь себя, она стала ещё наблюдательнее, резче, и в какие-то моменты — да, откровенно сучкой. Та, кто раньше могла отшутиться, теперь могла прижать чужую глупость к стенке и смотреть, как человек захлёбывается в собственной неуверенности. Близился конец первого семестра. За окнами коридоров стелилась серая зима, вечно мерзкие ступени кампуса были засыпаны солью, а в аудиториях воздух сухой. Но именно здесь, среди графиков и отчётов, Одри будто сбросила оболочку той девочки, которую Лэйн знала как соперницу с возвышенным самомнением ещё в начале осени. Она отмечала, как Одри стала странно собранной — будто рядом кто-то невидимый держит её за горло, и стоит отвлечься, как сожмёт сильнее. Иногда Лэйн ловила её взгляд: не просто усталый, а какой-то… знающий больше, чем должна знать студентка. Она просто выглядела вымученной. Вернее скулы выделялись… Ярче обычного. И когда профессор заговорил о предстоящих защитах проектов, Одри вяло усмехнулась, как будто знала наперёд, чем всё закончится. Лэйн сидела и периодически обновляла сайт. Когда-нибудь Синнер научится закрывать дверь на ключ, но раз он просчитался, то грех было упустить возможность. Она уже неделю как знала о том, что Одри в непростых отношениях с Синнером, но объяснить происходящее и осмыслить не могла. Что-то между ними произошло за эти три месяца, но что? Это она и решила выяснить, когда заполучила доступ к компьютеру Синнера через Рафаила. — Поверить не могу, что я это делаю, — выдохнул он по телефону, голос дрожал, будто его могли застукать в любую секунду. Он задолжал Лэйн ещё со старых времён, и теперь она нашла способ, как вернуть долг. Получив удалённый доступ к профессорскому компьютеру, девушка практически не моргала, просматривая папки на рабочем столе. Интересного было мало. Только аккуратные ряды каталогов, подписанных пятизначными числами, и внутри — фотографии внутренностей. Реальные или учебные? Она не знала. Чёрно-красная масса тканей на белых простынях. Иногда с хирургическими зажимами. Иногда с чьими-то кольцами на фоне. На Одри нарыть ничего не удалось. Никаких «любимых» папок, ни даже намёка на переписку. Но Лэйн всё равно сохранила копии документов. И не только потому, что боялась упустить важное. Её дрожащие пальцы цеплялись за каждую цифру, как будто они складывались в шифр, который она обязана разгадать. На последнем фото она поймала себя на том, что поднесла экран ближе к лицу. На снимке что-то блестело. Металлический предмет — нож? Или украшение? Она сделала скриншот, не понимая зачем, и тут же дернулась от вибрации телефона. Сообщение от Каина: «Ты занята?» Видимо, тренировки его закончились. Лэйн повертела телефон в руках, словно сомневалась, стоит ли вообще отвечать. Стоило ли действительно бросать дела и висеть на шее парня, как сделала бы любая другая, мурлыча ему в ухо: «милый, ты герой»? Может, подобное поведение и было характерно для Одри, но вот она, Лэйн, ни разу не видела в себе кошечкиных замашек. В этом и заключалась разница. Хант могла позволить себе раствориться в чужих руках, будто это смоет её внутренний ад. А Лэйн? Она держалась на холодной дистанции, цепляясь за иронию как за броню. Не потому, что не хотелось. Потому что так проще жить. — Ох, Одри-Одри, — пробормотала она, глядя на экран, где вспыхивала надпись «Каин». — Что же вас связывает… На секунду ей показалось, что Одри — та самая причина, почему ей стало трудно даже думать о «правильных» отношениях. Девчонка с глазами, вечно куда-то убегающими, и с секретами, которых явно хватило бы на пару томов уголовного дела. Лэйн снова открыла папку с пятизначными номерами, будто проверяя: это реально? Это действительно компьютер профессора или какой-то архив судебной медицины? А если нет? Если всё, что она увидела, напрямую связано с Одри? Экран мигнул: подключение через Рафаила стало подвисать. И это раздражало больше, чем сообщения парня. Заметив всплывший пропущенный, медленно подняла экран телефона перед глазами. Ну конечно. Каин. Уверена, он уже в своей голове успел прокрутить монолог в духе «как ты меня затрахала своими исследованиями и этой мелкой вошью Синнера». Но на деле пальцы у него всё-таки выдали другое: «Жду тебя дольше, чем дети в Африке… свою гуманитарку». Она скривилась, хоть и знала: это его фирменный стиль подшучивать, чтобы не ныть прямо. Сегодня они продули команде Кассиэля, и теперь любые расистские шуточки в сторону Касса пришлось выслушивать ей, как если бы сама была виновата в их фейле. Лэйн ткнула ногтем по экрану, но отвечать не торопилась. Что она могла сказать? Всё проще: «твоя команда дно, зато ты в нём капитан, иди разбирайся». Она снова взглянула на мигающий курсор доступа к компу Синнера. Вот и выбор: отправить Каину дежурное «ща буду» или копаться в папках с кровавыми архивами профессора. И Лэйн, разумеется, выбрала второе. Она резко захлопнула ноутбук, сердце ёкнуло: за спиной прозвучал голос приёмной матери, которая уже стучалась в дверь: — Лэйн, Ноа пришёл. Не успела та открыть рот, как сам Ноа, бросив любезный комплимент женщине (и даже слегка склонив голову, как будто сейчас собирался целовать руку), уже шагал в её комнату. Настоящий джентльмен, умник, ещё и готовит вкусно — казалось, таких парней должны расхватывать с руками и ногами. Но Ноа упорно обитал где-то в пределах кухни и полок с книгами, будто дальше этих сфер жизнь для него не существовала. Лэйн сложила руки и, не поднимаясь, скользнула на стуле к нему, выхватив с подноса одно из крошечных пирожных. — Явился поучить меня здоровому образу жизни с шоколадными кексами на подносе? — Мне показалось, тебе нужно поговорить. Она недовольно прищурилась, взглядом отбрасывая его реплику в мусор. С каких пор она вообще любит говорить? — Ладно, это мне нужно в первую очередь, — вздохнул Ноа, будто сам сдался под её взглядом. Пока Лэйн каталась по комнате на кресле, раскладывая бумажный бардак на «ещё нужно» и «точно в мусор», он начал рассказывать. Говорил он, как всегда, выверенно, будто зачитывал лекцию, но её зацепила именно деталь: вчерашний приём в доме его семьи. — Я же тебе говорил, — раздражённо начал Ноа, — не добавлять в гратен дофинуа ничего, что не имеет отношения к французской кухне. Это классическое блюдо — тонко нарезанный картофель, сливки, мускатный орех, чуть сыра. Всё. Точка. Лэйн скользнула по полу ближе, облокотившись на спинку кресла. — И что? — Лестер, — Ноа аж закатил глаза, — этот недоумок перепутал сливки с банкой майонеза. Представь! Майонез! В гратене! Он даже встал, чтобы жестикулировать. — Я ему объясняю: «Ты что, дебил? Crème fraîche — это не то же самое, что майонез!» А он мне: «Какая разница, жирное и то, и другое». Разница, мать его, в том, что после такого кощунства гратен превращается в деревенскую запеканку для коматозных алкашей! Лэйн прыснула, закрыв рот ладонью, но он продолжал, разгорячённый: — Я реально накрыл его целой лекцией: «Ты, Лестер, как культурный вандал, который на «Моне Лизе» решил дорисовать брови маркером, потому что ему показалось, что так веселей». А потом я назвал его, дословно, «кухонным неандертальцем с дипломом от «Макдоналдса». Он всплеснул руками, поднося к груди оставшиеся пирожные, будто защищая их от возможного вторжения Лэйн. Она быстро набрала короткое сообщение на телефоне: «не приду». Экран мигнул, и она, даже не глядя на реакцию, захлопнула крышку ноутбука. — Так значит, твои шуры-муры ещё продолжаются? — раздался рядом спокойный, но неприятно точный голос Ноа. Она обернулась, вскинув бровь. — Ты говоришь так, будто меня уже нужно выводить в поле и пристреливать. Ноа криво усмехнулся, но выражение лица оставалось серьёзным. — Нет, просто с такой кислой миной нужно что-то делать. Она на секунду замолчала, потом с вызовом вскинула подбородок: — Однажды у меня будут долгосрочные встречи с парнями, кроме тебя. — Терапии со мной им не заменить, — спокойно ответил он, подперев подбородок рукой. — Но если мы постараемся изменить твое отношение к… Она резко хлопнула ладонями по столу, смахнув крошки в поднос. — Ноа, не начинай. — А ты слышишь себя? — он чуть наклонился ближе. — Ты бежишь от всего, что тебе нравится, не нравится. — Я не бегу. — Лэйн скрестила руки, будто отталкивая его слова. — Я просто выбираю. Ноа прищурился и вдруг сказал ровно, почти тихо, но от этого сильнее ударило: — Холодильник считается «пустым» не потому, что там нет еды, Лэйн. А потому, что в нём нет того, что ты хочешь съесть. Она хотела съязвить в ответ, но ком подступил к горлу. — Я сама уже не знаю, чего хочу, — призналась она, и в её голосе звучало почти усталое отчаяние. — Иногда кажется, будто, чем дальше иду, тем сильнее запутываюсь. Сделала паузу, уставилась куда-то в сторону, будто боялась встретиться с его глазами, и продолжила: — Но одно я поняла: если у тебя есть два варианта, выбирай второй. Ведь если бы первый был правильным, второго бы просто не существовало. В её словах была логика, окрашенная личной болью, как будто это не раз проверялось на собственном опыте. Она говорила мягко, но твёрдо, почти как аксиому. — Звучит красиво, — ответил Ноа, поправив очки, — но жизнь так не работает. Если бы всё было так просто, люди бы не терзались выборами. Второй вариант не всегда значит «правильный». Иногда он — всего лишь соблазн, иллюзия выхода. Он внимательно посмотрел на неё, чуть сузив глаза, и добавил: — Понимаешь, если ты идёшь за вторым только потому, что он появился, ты можешь снова оказаться в тупике. Она прикусила губу, словно хотела возразить, но слова застряли. Тишина повисла между ними — не неловкая, а скорее напряжённая. Парень тихо улыбнулся, чуть склонив голову, словно подбирая слова: — Если ты так сильно смогла полюбить не своего человека, — он сделал паузу, — то представь, как ты полюбишь того, кто действительно твой. В её груди что-то дрогнуло, будто слова Ноа отразились внутри теплом и одновременно болью. Началась переброска всевозможными цитатами. Тихо улыбнулась, хотя в глазах её сквозило что-то жёсткое: — Знаешь, есть старая поговорка: «Ребёнок, которого не обнимала деревня, сожжёт её дотла, чтобы почувствовать тепло». Она сделала паузу, словно боялась, что слова прозвучат слишком откровенно, и всё же добавила: — Родители бросили меня, а чужой дом никогда не станет родным. Как я могу дарить людям то, чего они от меня ждут, если сама не испытывала того, что должны были дать родители. Ноа опустил взгляд, обдумывая сказанное, потом мягко ответил: — Знаешь… родители ведь тоже живут эту жизнь в первый раз. Они ошибаются, ломаются, бегут от своего страха или боли. Это не оправдание, но… может быть, они просто не умели любить так, как тебе было нужно, не потому что они безответственны. «Обращаясь к прошлому, мы поворачиваемся спиной к будущему» — эхом отдаётся в голове Лэйн. Слова Яна. Та самая фраза, от которой ей всегда хотелось отмахнуться. Но теперь… она ненавидела себя лишь за то, что он оказался прав. — Может быть, тебя вообще не существует в том будущем, о котором ты так беспокоишься сегодня, — тихо, почти шёпотом, произнесла она вслух, не замечая, как губы сами складываются в ответ на мысленный упрёк. — О чём ты? — осторожно спросил Ноа, вглядываясь в неё. Отвела взгляд и слабо улыбнулась, улыбкой, в которой не было ничего живого. — Всё безнадёжно, — сказала она. — Я безнадёжна. — Безнадёжно — это когда на крышку гроба падает земля, — тихо сказал парень, почти шепотом, будто боялся задеть ее раненое сердце. — Всё остальное можно исправить. Понимаешь? Даже если сейчас кажется, что ты стоишь на краю и больше некуда идти, это всего лишь момент. Он пройдет. Он наклонился чуть ближе, вглядываясь в ее глаза, и его голос стал мягче, теплее: — Ты думаешь, что потеряла всё… но на самом деле ты только запуталась. Любовь, даже если она ошибочна, всё равно доказывает, что твоё сердце живое. А живое сердце всегда найдет дорогу. Ты еще не представляешь, сколько в тебе силы. Повторюсь: если ты смогла так полюбить того, кто не был твоим, — подумай, какой безмерной окажется твоя любовь к тому, кто действительно будет твоим. Он на секунду замолчал, давая ей перевести дыхание, и добавил, словно утешая ребенка после долгих слез: — Нет трещины, которую нельзя залатать. Нет ночи, после которой не встанет утро. А твое утро впереди. Ты просто пока не веришь в это… но я верю за тебя, моя бессердечная подруга. У парня резко загорается экран телефона. Вибрация глухо бьёт по столу, он скользит взглядом по сообщению, и в лице что-то меняется. Словно его выдернули обратно в реальность. Секунда — и он уже встаёт, берёт куртку, но кексы так и остаются на столе. Как прощальный жест. Лэйн откидывается на спинку стула, тяжело выдыхает и только тогда замечает: на нём та самая футболка. Та, с того концерта их школьной группы, где они когда-то орали слова в полупустой зал и верили, что всё ещё впереди. Футболка уже выцветшая, потянутая, но она сразу узнаёт её и невольно усмехается — мир, как ни крути, иногда специально кидает такие детали, чтоб пробить тебя на воспоминания. Ноа уже на выходе. Дверь скрипит, он выходит в коридор, но перед тем, как исчезнуть, оглядывается в последний раз. Лэйн сидит всё так же, но вдруг поднимает руку и показывает жест, знакомый до дрожи. Указательный палец к губам. «Шшш». Молчать. Как тогда, когда они были детьми, и этот знак значил куда больше, чем слова. Когда девушка разворачивается к ноутбуку, она чувствует на шее чьи-то ладони и вздрагивает, резко запрокидывая голову. Беспокойные глаза, нахмуренные брови парня заглядывают в эти чёрные, не бездонные, но цепкие девичьи глаза. Она не двигается, не отвечает, просто держит его взгляд, бросает вызов молчанием. Одним резким движением он разворачивает стул лицом к себе, отрезая ей возможность снова уйти в экран. Каин… — Ты не отвечала на мои сообщения. — Была занята. Крест на его груди свисает почти к её лицу, холодный металл качается прямо у носа, пока он наклоняется ближе, опершись руками о подлокотники. Положение без выхода: она будто в клетке, но странно спокойно. Кажется, он вовсе не зол — и именно поэтому она не сопротивляется, когда его губы резко впиваются в её. Стул со скрипом отъезжает назад, он тянет её на себя, будто в этот момент решает за двоих. Она встаёт, не отрываясь от его губ, и двигается к двери, вслепую нащупывая шаги. Щёлк — дверь закрыта в одно движение его руки, будто и этот путь он отрезал. В следующую секунду со стола летят бумаги, книги и ручки, а её тело оказывается на гладкой поверхности. Он усаживает Лэйн, прижимая так, что ей остаётся только дышать в его ритме. С плеч слетает чёрная майка с узорами и летит в сторону, цепляясь краем за спинку стула, прежде чем упасть. Она тянется ближе и зубами хватает его цепь у горла, слегка дёргая крестик, будто издеваясь. Он хмуро замирает лишь на миг, а потом резко прижимает её сильнее. Их движения сбивают со стола тетради, ручки, какая-то пустая кружка с грохотом катится по полу. Пальцы в его волосах путаются, её дыхание сбивается, а его руки не дают вырваться. Волосы девушки липнут к лицу, цепляются за его пальцы, но она даже не думает отстраняться — наоборот, будто только подзадоривается. Ложится на стол, ладонями наощупь упираясь в край, выгибается так, что волосы рассыпаются хаотичными прядями по дереву, цепляясь за чернила и карандаши. Пальцы сжимаются в кулак, но не находят опоры. Он нависает над ней, и тень от его плеч падает прямо на её лицо, цепь крестика снова качается у её подбородка. Сердце гремит в груди так, будто его тоже сейчас столкнёт со стола вместе с бумагами. Она вжимается в поверхность, но сама тянется к нему, словно подталкивая этот момент дальше, глубже. Стол гулко скрипнул под бедрами, когда она выгнулась сильнее, сбивая на пол последние листы и книги. Чернильница покатилась, оставив размазанный след. Его ладони держали её так, будто сам стол был ненадёжной опорой, и только он — единственным, что удерживало её на месте. Горячее дыхание коснулось уха, слова срывались сдержанным тоном, не давая ей отвести взгляд: — Ты прекрасно знаешь, что я готов простить тебе всё. И ты нагло этим пользуешься… — крестик качнулся у её шеи, цепляясь за кожу. — Но, несмотря ни на что, видеть тебя сейчас такой — заботит меня больше, чем твои игры. Она лишь сильнее выгнулась, закрывая глаза, а волосы вновь скатились со стола, спутываясь в беспорядке. Внутри всё билось о рёбра так, будто само тело не выдерживало давления этих слов. — Мне мало… Мало… — выдохнула она, прикрыв глаза. Кажется, минуты на часах растеклись по комнате, а потребность в нежности уступила потребности слиться воедино. Трепетно поднималась грудная клетка, и каждая искра находила выход на коже. Она провела языком тонкую дорожку по его шее, чувствуя, как под ней напряжённо дёрнулся мускул. Его пальцы вжимались в бёдра крепче, и она сжималась в этих ладонях, едва выдерживая то предвкушение, которое поднималось всё выше. Поясница выгибалась сама собой, а внизу живота нарастала тяжесть, которая с каждой секундой становилась всё невыносимее. Его дыхание горячим облаком скользило по её щеке, когда она твердила, что ей недостаточно, и в этой близости не было ничего сдержанного — только он и её тело, которое отчаянно отзывалось на каждое прикосновение. На телефон пришло уведомление с красующимся ником «@Huntersgirl1».***
Месяцами ранее… Сессия приближалась, а в голове всё чаще мелькала мысль: проще бросить, чем терпеть дальше. 2:45. Красные цифры на часах будто высекали огонь в глазах, и так хотелось обмотаться своими крашеными волосами, закопаться в них и разреветься — но кому? Некому. Единственная подруга — и та сейчас где-то в руках её бывшего, который, скорее всего, считает Одри такой же жалкой, как и все остальные. Она уткнулась лицом в ладони и прошептала в пустоту: — Я не могу обратиться в полицию… не могу избавиться от этого чувства, что за мной всё равно наблюдают, даже если монитор выключен. Никого рядом, никого не осталось, а я продолжаю молчать, как велел мой… профессор… Хуже всего было то, что паранойя не отпускала. Каждый раз, когда тянулась открыть браузер, руки дрожали. Казалось, ещё шаг — и он вылезет из экрана. И именно в тот момент, когда впервые за недели собралась к столу, чтобы хоть как-то отвлечься, заметила: маска исчезла. Пустое место на полке ударило сильнее, чем пощёчина. Она выдохнула, почувствовав, как горло сдавило. Пришлось через силу взять телефон и набрать Синнера. Пальцы дрожали так, что буквы на экране расплывались. Гудки шли слишком долго. Когда он наконец ответил, даже не сразу смогла вымолвить слово — только всхлипнула, ненавидя себя за эту слабость. — Одри, — его голос прозвучал спокойно, как будто он ждал звонка. — Ты одна? — Маска… её нет… — выдавила, хватая воздух, будто он уже проник в комнату. — Приезжай завтра. Отель, номер ты знаешь. — Он сказал это так буднично, что сердце сжалось ещё сильнее. Она опустила телефон, всматриваясь в чёрный экран. «Завтра? До завтра я могу сойти с ума». Через пять минут она уже выскальзывала из квартиры. Дверь хлопнула, лифт застрекотал, и, не оглядываясь, шагнула в ночной воздух. Такси подкатило слишком быстро. «Или это я перестала чувствовать время». Сквозь мутное окно город выглядел чужим, каждый фонарь — прожектором, каждое движение в тени — угрозой. Ловила себя на том, что осматривается в отражении, будто ищет чужой взгляд в спинке водительского зеркала. И вот — остановка. Вышла, и холод мгновенно пробрал до костей. Голова кружилась от резкого ветра и от того, что знала: сейчас, за стенами этого здания, всё успокоится, ведь хуже уже быть не может. Мраморные плиты холла ещё отдавали холодом, когда девушка, не меняя выражения лица, скользнула к стойке ресепшена. Ответ был коротким, безапелляционным: — Мистер Синнер сейчас занят. Хотите, я передам, что вы пришли? Она чуть приподняла брови, но небрежно бросила: — Нет. Этого хватило. Девушка отвернулась первой, будто всё происходящее её вовсе не касалось. Оттого и лучше, если сейчас он не здесь или как минимум реально занят. Хотелось вернуть поскорее пропажу. Лифт встретил её тусклым светом. Желтая кнопка одиннадцатого загорелась, и замкнутое пространство на миг стало тесным от её собственного дыхания. Цифры сменялись медленно: шесть, семь, восемь… сердце било резче, чем короткие щелчки механизма. — Быстрее… Двери распахнулись, и Хант скользнула в коридор, словно шпионка. Ковер глушил шаги, стены с редкими бра нависали ровным золотистым светом. В конце коридора мигнула красная точка камеры. Она знала: такие же глаза следят и с противоположного угла. Нужно торопиться. Замедлилась у дверей, прижимаясь плечом к холодному дереву. Одну за другой, тихо, едва слышно, проверяла: взглядом замок, пальцами ручку. Она искала то единственное, что память отозвалась болезненным уколом: заедающий замок. Наклонялась, прислушиваясь то ли к глухому эху в глубине номера, то ли к звону собственной крови в ушах. Её дыхание отражалось от тёмного лака дверей. На одной ручке пальцы соскользнули, но металл отозвался странно туго. Она дернула осторожно, снова — замок зашипел глухо, будто неохотно поддавался. — Ты, — прошептала она себе под нос. Секунда колебания — и в плечах проявилась решимость. Она точно знала: это нужная дверь. Ни тени сомнения. В её памяти слишком отчетливо застрял тот заедающий замок, и именно он поддался на удивление легко, словно сам впустил её. Странно… — мелькнуло. Ведь тогда, в прошлый раз, казалось, что дверь заперта намертво, будто комната не желала её отпускать. Не раздумывая дольше, она прикрыла за собой дверь. Внутри пахло знакомо — древесиной, слабо выветрившимся табаком и чем-то крепким, горьким. У стола действительно стоял стакан, в котором янтарные остатки виски густо блестели в полумраке. Шкаф был всё тот же: строгие костюмы профессора, аккуратно развешенные, будто из них никто так и не вынул ни одной вещи. Сам номер просторный, свет расставлен идеально, но воздух здесь казался нежилым, пустым, мёртвым. Словно комната была лишь декорацией, а не убежищем живого человека. Она методично обыскивала — полки, ящики, тумбы. Каждое движение всё больше отдавалось в висках отчаянием. Пальцы то и дело наталкивались на гладкую пустоту, ища её пропажу, но безрезультатно. Паника поднялась мгновенно, как леденящий водопад: сердце ухнуло вниз, дыхание сбилось. Одри вжала ладони в голову, пальцы зарылись в её окрашенные волосы, словно это могло удержать мысли от расползания в хаос. Воздух стал удушающе вязким. Не выдержав, она откинула дверь балкона. Поток ночного воздуха ворвался резко, прохладой ударил в лицо. Она жадно втянула кислород, будто тонула минутами раньше. Металл перил приятно холодил ладони, когда она оперлась, наваливаясь всем весом, и всмотрелась в темноту города. — Д… Мис… Синнер. Голоса в коридоре звучали всё отчётливее — приглушённый, но узнаваемый тембр Малека и более резкий, торопливый голос его помощника. Каждое слово пробивалось сквозь стену и обрушивалось на Одри, заставляя сердце падать всё ниже, прямо в пятки. Бей. Беги. Замри. Три команды стучали внутри черепа одновременно, сбивая дыхание. Она метнулась взглядом вниз — асфальт блестел от недавнего дождя, и лестница сбоку балкона, ведущая в темноту, показалась единственным шансом. Одри уже вцепилась пальцами в холодные перила, оценила расстояние и приготовилась перебросить ногу, когда за спиной раздалось знакомое, почти насмешливое: — Какая отважная наша Хантер… Тело пробило током, мурашки скользнули по позвоночнику. Одри резко повернула голову. Её лицо исказилось, будто она только что проглотила дольку самого кислого лимона. Она покачала головой — коротко, отрицательно, словно пыталась оттолкнуть сам факт его присутствия. Малек шагнул ближе, протягивая руки вперёд. Жест был странный: не угрожающий, скорее снисходительно-мягкий, будто он действительно ловил с дерева котёнка, решившего убежать от хозяина. — Слезай, — сказал он спокойно, но в голосе слышалось что-то, от чего хотелось вцепиться ногтями в железо и не отпускать. И в этот момент перед его глазами взрослая, нарочито дерзкая Одри с упрямым прищуром словно растворилась. На её месте стояла беловолосая девочка, сжимающая в руках карандаш вместо оружия. Девочка, которая уже знала, что злым дяденькам нельзя доверять. — Ты же боишься высоты, Одри. Не дури. Она всё равно посмотрела вниз — и земля стала уходить из-под ног. Колени предательски дрогнули, ладони соскользнули с холодного металла, дыхание сбилось. Паника накатила так резко, что в ушах зашумело. — Нет, — выдохнула она, и в тот же миг чьи-то сильные руки обхватили её талию. Малек резко рванул её на себя, буквально выхватив с края. Одри ударилась о его грудь, вцепилась пальцами в ткань пиджака, а потом волна ужаса прорвалась всхлипами. Воздух застревал в горле, рваный. Слёзы капали на его рубашку, и чем сильнее она пыталась втянуть воздух, тем хуже получалось. Он прижал её крепче, удерживая так, будто боялся снова отпустить и встретить ее уже впечатавшейся в асфальт. Его ладонь скользнула к её лицу, убрала липкие от слёз волосы с щёк. Не как любовник. Не как профессор, играющий в свои вечные игры. Почти по-отцовски, отстранённо, но всё же с тем странным теплом, которое невозможно было подделать. Если бы кто-то сказал, что этой ночью Синнер прижимал девушку к груди не в своей постели, а просто, чтобы удержать её от падения — и что делал это так, будто защищал ребёнка, — никто бы не поверил. Но именно это сейчас и происходило. Она уже не вспомнит утром произошедшее ночью. Таблетка, которую даст профессор, размоет границы памяти, уберёт тяжесть — и это к лучшему. Рано ещё было разгружать всю правду на её плечи, рано взвешивать всё, что она вынесла в этой жизни. Одри уснёт у ног кровати, в черном пальто, на котором осталось тепло его тела. Синнер растворится на её глазах, как тень, вытянув из стеллажа книжку, которая включет механизм и сдвинет стеллаж, открывая обзор на скрытую дверь в этом номере. Он проведёт голубой картой, пройдет внутрь, допивая остатки чего-то в бокале. В последний раз задержит взгляд на ней. — Я же говорил: приходить завтра, Хант, — прошепчет он, прежде чем дверь автоматически закроется перед его лицом. Про себя добавит, тихо, почти незаметно: «Как бы глубоко ты ни зарыла мою маленькую спутницу Одри, она всё равно живёт в тебе, Хант…» Одри не разобрала ни слова. Отключилась. Утром встретила первые лучи, отражавшиеся на иссиня-чёрном мужском пальто, в которое она была обёрнута. На столе лежала аккуратная записка: если она хочет вернуть свою маску, должна довериться ему и поведать, откуда она у неё. Одри нащупала очки и прочла её несколько раз, как будто слова могли изменить что-то сами по себе. Когда она захотела покинуть номер, поняла, что заперта здесь, как минимум до возвращения Синнера. Несколько раз сглотнув и стараясь преодолеть страх, пыталась выглянуть на балкон и оценить лестницу, ведущую вниз, но так ни разу и не решилась. Через какое-то время, успокоившись, подумывала позвонить кому-то, но, во-первых, кому, а во-вторых, она обещала молчать ради своей цели. Пришлось вернуться внутрь и сесть за завтрак, тот, что любезно оставил Синнер. На столе в соседней части номера стояла ваза с одной красной розой и блюдо, аккуратно сервированное, словно из маленькой французской булочной: хрустящие круассаны с лёгким миндальным кремом, которые ещё источали аромат свежего масла и ванили. З- заботливый… Она стала рыться в номере, методично открывая ящики, заглядывая под кровать, в шкаф, в каждую щель, но так и не вспомнила, что же произошло здесь прошлой ночью. В голове зияла пустота, а тело будто отказывалось выдавать хоть малейший намёк на воспоминания. Зато минибар оказался куда разговорчивее — аккуратно расставленные бутылочки с яркими этикетками притягивали взгляд, словно манили попробовать себя на вкус. И, смирившись с тем, что пропустила лекцию, а без телефона не могла связаться ни с одногруппниками, ни с единственной подругой, Хант решила хотя бы оценить содержимое этого мини-бара. Сначала её рука потянулась к мини-бутылочке ликёра Cointreau — прозрачная жидкость с резким апельсиновым запахом. Сделав глоток, она сморщилась: слишком сладко, слишком приторно. Чтобы «перебить вкус», она открыла следом Jack Daniel’s — янтарный виски, который обжёг гортань, вызвав непроизвольный кашель. Решив, что в одиночку пить крепкий алкоголь — глупо, Одри смешала их прямо в стакане: сладкая цитрусовая нота Cointreau встретилась с дымным виски, превращаясь в липкую бурду, от которой сразу закружилась голова. Но на этом она не остановилась. В минибаре нашёлся ещё и Baileys — кремовый ликёр с запахом кофе и молочного шоколада. Казалось, он смягчит жёсткую смесь… но только испортил её окончательно. Белёсая жидкость свернулась в стакане, словно густая пена, и, не успев подумать, Одри всё же сделала несколько больших глотков. Спустя минут двадцать её желудок категорично дал понять, что подобные эксперименты не пройдут даром. Волна тошноты подступила резко и безжалостно. Она едва успела вбежать в уборную, хватаясь за холодные кафельные стены. Час, может, даже больше, прошёл в этом замкнутом пространстве: накатывающие спазмы, тяжесть в животе, горький привкус во рту. Несколько раз ей казалось, что сил больше нет, и она просто оседала на кафельный пол, прижимая колени к груди. А когда всё внутри оказалось пустым, ей оставалось только жадно тянуться к крану, прополаскивать рот ледяной водой и смотреть на своё отражение в зеркале: бледное, с покрасневшими глазами, в которых смешивалась усталость и почти детская растерянность. Шатаясь от слабости, на автомате решила проверить аптечку в ванной — может, найдётся что-то от головной боли или тошноты. Но, как назло, прежде чем нагнуться к нижней полке, её очки соскользнули с переносицы и со звоном нырнули прямиком в унитаз. Она застыла, пару секунд в ужасе глядя вниз, а потом скривилась так, словно туда упало что-то бесконечно мерзкое. — Чёрт… — пробормотала она, пару раз нерешительно протянув руку и тут же отдёрнув, будто от ожога. Несколько раз наклонилась, посматривала на дно, но так и не решилась окунуться в холодную воду ради своего зрения. В итоге плюхнулась прямо на крышку туалета, ссутулившись, уткнувшись лбом в ладони. Внутри закипало раздражение на саму себя: то ли от похмельного жара, то ли от бессилия и злости. Она тихо пробурчала: — Ну вот и докатилась, Хант. Браво. Собравшись, вернулась к аптечке. Едва различая размытые силуэты таблеток, принялась наугад перебирать блистеры. Надписи сливались в сплошные пятна, и всё, что оставалось — угадывать по цвету и форме. Под руку попалась упаковка с таблетками тёмно-розового цвета. «Может, от головы», — с отчаянием решила Одри и, не думая, проглотила сразу две, лишь бы быстрее отпустило. Но облегчения не наступало. Спустя полчаса её тело будто охватил внутренний жар: учащённое дыхание, сердце колотилось так, будто она пробежала марафон, кожа казалась слишком чувствительной. Таблетки оказались вовсе не от боли. Судя по эффекту — что-то вроде Yohimbe (йохимбина): это афродизиак, часто используемый в стимуляторах. Да ещё и в двойной дозе. И как раз в этот момент послышался лязг ключей в замке. Скрежет, металлический звон — и дверь в номер приоткрылась. — Я же предупреждал, что завтра, Хант… — голос Малека прозвучал устало, почти раздражённо, прежде чем он шагнул внутрь. Он остановился, бросив взгляд на разбросанный стол и открытый минибар. Потом — в сторону ванной, откуда доносилось её тяжёлое дыхание. — Ну? — сказал он громче. — Ты собираешься там сидеть до скончания веков? — Я… не выйду, — резко ответила Одри, прижавшись спиной к прохладной двери. Голос дрожал, но она пыталась скрыть панику. Малек усмехнулся, тихо, без радости: — Хм. Значит, бар победил тебя, девочка? Сколько там, пара рюмок — и ты уже прячешься от собственного похмелья? Он подошёл ближе, опёрся плечом о дверной косяк. В его голосе прозвучала знакомая насмешка: — Скажи хотя бы, как давно ты там заперлась… или это твой новый способ исповедоваться? Когда дверь ванной всё-таки приоткрылась, Одри вышла медленно, словно боялась собственных шагов. На лице — странная смесь бледности и жара, глаза лихорадочно блестели, дыхание прерывистое, слишком учащённое для обычного похмелья. Она пыталась держать себя в руках, приглаживая волосы и натягивая привычную маску спокойствия, но дрожь в пальцах выдавала её. Синнер, облокотившийся на косяк, скользнул по ней взглядом и приподнял бровь. — Ну-ну… Так и скажи, что коктейль из минибара оказался крепче, чем твои студенческие нервы. — насмешливо упрекнул. Она стиснула зубы и отвернулась, чтобы спрятать странное выражение на лице, однако Малек заметил то, чего не заметил бы случайный наблюдатель: слишком быстрый румянец, чуть влажные губы, дрожь не от слабости, а будто от напряжённого возбуждения. Его взгляд на мгновение потемнел, но он тут же вернул себе привычное спокойствие, делая вид, что не придаёт значения. — Скажи мне только одно, — негромко произнёс он, шагнув ближе. — Ты сколько там просидела, а? И зачем так упрямо держала дверь закрытой? Она сделала вид, что не слышит, пошла мимо него к столу, но её походка оказалась сбивчивой, слишком нервной. Пальцы зацепились за спинку стула, и она поспешно опустилась в него, будто прячась от собственной неуклюжести. Синнер сел напротив, положил локоть на стол и задумчиво уставился на неё. — Знаешь, похмелье обычно пахнет перегаром и жалобами на свет… но у тебя оно выглядит… подозрительно иначе. Одри отвернулась, прикусывая губу, но даже это движение выглядело слишком живым, слишком выдающим изменённое состояние. Малек подался вперёд, его глаза блеснули: — Так что же ты всё-таки проглотила, малышка? Он не спешил. Откинулся на спинку кресла, переплёл пальцы и наблюдал за ней, словно перед ним был не человек, а сложная загадка, которую нужно разгадать. Принялся анализировать вслух: — Ты слишком красная для похмелья, — произнёс он негромко, с оттенком ленивой насмешки. — И слишком часто облизываешь губы. С похмельем обычно губы сохнут, а у тебя наоборот… жажда, но не воды. Его взгляд скользнул по ней цепко, пристально, будто отмечая каждую мелочь. — И дыхание. Не тяжёлое, как у тех, кого мутит, а слишком быстрое. Ты словно загнанный зверёк… или, наоборот, слишком оживлённая для утреннего разбора минибара. Может, ты рылась в моих вещах? Приняла что-то? Перепутала таблетки? — он говорил спокойно, словно проверял собственную гипотезу, но в голосе звучал тот самый довольный оттенок, от которого Одри хотелось отвернуться. Она, сжавшись на стуле, поджала губы и уставилась в сторону, словно прячась от его взгляда. — Я спросил — может быть, ты что-то проглотила? — он склонил голову, мягко, но неотвратимо возвращая её внимание к себе. — Как долго ты собираешься держать меня здесь? — наконец выдохнула девушка, почти резко, будто хотела перекрыть его мысли своими словами. — Неделю? Месяц? До конца семестра? Синнер усмехнулся уголком губ, качнув головой. — Вот так… вместо ответа — встречный вопрос. Очень по-женски. Но… — он чуть прищурился, наблюдая за тем, как она снова прикусила губу. — Это значит, я не ошибся. Ты что-то скрываешь. И именно это мне куда интереснее, чем сроки. Будто с ленивым равнодушием, пожал плечами: — Ну не хочешь говорить — не говори. Ночь долгая, Хант… Одри, сжав кулаки на коленях, подняла на него взгляд. — Я сломала свои очки… это всё, что тебе нужно знать, — выдохнула она, пытаясь поставить точку. На миг показалось, что в его глазах мелькнула тень улыбки — та самая, едва заметная, когда охотник понимает: жертва слишком торопится закрыть тему. Но он промолчал. Одри не выдержала. Стул с глухим скрипом отъехал назад, и она поднялась, почти не глядя на него. Ноги казались ватными, но она всё равно пересекла комнату и нырнула под тонкое одеяло прямо в одежде. Подушка, натянутая на голову, приглушила мир и его насмешливый голос, отрезав её от чужих глаз и вопросов. Зажала уши, будто хотела стереть сам факт его присутствия, и только сердце, колотившееся где-то в горле, выдавало, что забыть так просто не выйдет под действием волшебных таблеточек. «Учишься в медицинском и глотаешь первые попавшиеся таблетки в номере своего профессора… — она нервно усмехнулась, чувствуя, как предательски дрожат губы. — Такого… привлекательного в своей неидеальности черт лица…» Она прикусила язык и резко выдохнула, ударив кулаком по подушке: «Боже, что я несу?! Это говорю не я!» Слово за словом вылетело как будто изо рта как горячий пар, и она, осознав сказанное, тут же натянула одеяло ещё выше, будто ткань могла стереть её признание из воздуха. Мужчина, к счастью, её бормотание не слышал, зато ванная рассказала ему больше. Он вернулся оттуда с выражением на лице, в котором играли ирония и усталое понимание. Аптечка валялась распотрошенной, упаковки срезаны неровно, будто их хватали дрожащими руками. Профессор неторопливо покрутил блистеры в пальцах, вскинул бровь, и всё стало слишком ясно: малышка Одри приняла не то, что следовало. По симптомам догадаться было проще простого. И даже что именно. Но настоящим сюрпризом оказался трофей на дне унитаза. Малек приподнял крышку и с тихим смешком обнаружил там её очки — блестевшие, будто вскрыл киндер-сюрприз. Он чуть качнул головой: так по-детски нелепо, что даже его суровое лицо не удержалось от лёгкой усмешки. Вместо того чтобы воспользоваться её слабостью, профессор поступил иначе: вернулся к постели и опустился рядом. В руках — стакан воды и таблетка. Но Одри, вся в своём капризном упрямстве, мотала головой и прижимала губы, словно её собирались отравить. Ему пришлось решительно впечатать её плечи в матрас, подчиняя её тело своей тяжёлой, но уверенной руке. — Открой рот, Хант, — тихо, но жёстко сказал он, и сам, как с ребёнком, приподнял её подбородок. Таблетка оказалась во рту, и вода скользнула за ней, оставив горький след. Одри смотрела на него широко распахнутыми глазами, умоляюще, будто в неё и правда вливали яд. Она что-то сбивчиво бормотала о свободе, о том, чтобы он отпустил её, но слова тонули в тяжелеющем дыхании. Через пару минут веки опустились, и девушка утонула в глубоком, тяжёлом сне. Малек ещё мгновение сидел рядом, глядя на неё — слишком хрупкую, слишком уязвимую. Затем тихо выдохнул, будто сам отодвинул от себя ненужное искушение. На утро Одри разбудил не сам Синнер, а его помощник. Тихо вошёл, без лишних слов, и оставил на прикроватном столике аккуратную деревянную доску с завтраком. На ней был целый набор: хрустящие круассаны, ещё тёплые, с трещинками на румяной корочке; маленькая баночка сливочного масла и густого клубничного джема; тонкие ломтики сыра бри и пармезана; пара ломтиков прошутто, свёрнутых в аккуратные рулончики; мисочка с йогуртом, усыпанным гранолой и дольками манго; и высокий бокал апельсинового фреша. Рядом стояла чашка, из которой поднимался ароматный пар — крепкий эспрессо. — Можно… я уже уйду? — чуть охрипшим голосом спросила она, приподнявшись на подушках и сощурившись сквозь ещё не до конца ушедшую сонливость. Помощник отрицательно покачал головой. — Боюсь, нет. Мне велели передать, что о ваших пропусках на учёбе господин Синнер уже позаботился. — Он выдержал паузу, как будто проверял, слушает ли она. — А свои условия он озвучит вам позже. Но только если вы будете, цитирую: «Хорошей девочкой и в ясном уме». Одри почувствовала, как по телу пробежал холодок, и невольно сжала одеяло крепче. Кстати, таблетки исчезли: профессор позаботился о том, чтобы больше не оставить ей шанса повторить вчерашнюю глупость. Теплая вода стекала по плечам, смывая остатки сна и оставляя только гул мыслей в голове. Девушка закрыла глаза, прижимая ладони к лицу, и не могла понять: как вообще так получилось? Он позвал её, вроде бы просто поговорить… а она уже третьи сутки сидит здесь, в его номере, в странном подвешенном состоянии. Не то пленница, не то гостья. С каждым мгновением всё больше раздражало то, что она лишилась своих очков. Без них мир был размытым пятном, словно реальность упрямо отказывалась складываться во что-то цельное. Сбежать? Вырваться? Она мысленно прокручивала разные варианты, но каждый упирался в то, что прыгать с одиннадцатого этажа — звучит романтично только для идиотов. И без очков её шанс сорваться и разбиться был слишком реальным. — Чёрт… — выдохнула она, откидывая голову под струю воды и чувствуя, как раздражение скатывается вместе с каплями по коже. Мысли о том, чем сейчас занят профессор, не давали покоя. Чем дольше он молчал, тем сильнее она накручивала себя. Успеваемость, экзамены, сессия… он сказал, что о пропусках позаботился. Но позаботился — это как? Подмазал, договорился? Или наоборот, всё усугубил, подставил её? Одри поймала себя на том, что злость и тревога смешиваются, вытесняя даже страх. Она хотела маску. Хотела ясности. Хотела уйти. Но вместо этого стояла под душем, как будто в каком-то чужом ритуале очищения, не имея ни малейшего представления, что ждёт её дальше. Сомнус, нервно расставив руки в стороны, словно удерживая в воздухе невидимую тяжесть, с досадой повторял: — Как это Одри нет? Эта девушка сведёт меня с ума! Звонки не берёт, дома никого! Он метался по кабинету, а Синнер, напротив, держал себя холодно-сдержанно: его вызвали в учебную часть, и он стоял там с привычно выпрямленной спиной, сложив руки за собой. — Она взяла справку, — ровно сказал он, слегка наклоняя голову. — Обещала вернуться в сроки. Причин не объяснила. Тон был таким, будто он лишь констатировал сухой факт, и тем самым оставлял без внимания каждую нервную искру Сомнуса. Но, заметив, что тот и не думал угомониться, профессор добавил чуть жёстче, перебивая поток вопросов: — И давайте сразу прекратим этот допрос. У меня график забит до отказа. Второй курс практически целиком на моих плечах. Он сделал шаг в сторону окна и хмыкнул, будто самому себе: — А между прочим, эта белая курица Микаэль расхаживает себе спокойно без дополнительных часов, а я — тащу всё это. В словах Синнера сквозило раздражение, но было трудно понять, что в нём настоящего: усталость ли от работы, или умелая попытка уйти от разговора об Одри, от её исчезновения, о котором он явно знал больше, чем демонстрировал другим. Сомнус, поняв, что Синнер вновь завёл свою привычную шарманку, выхватил нужное со стола и направился к двери. Но профессор шёл за ним, не переставая трындеть, словно каждая фраза давала ему жизненное топливо: — Почему я должен исправлять ошибки других? А этот график! Второй курс, первая пара, а у меня… — он махал руками, будто пытался показать всю тяжесть мира, — Да и Микаэль твой меня по горло… Сомнус тяжело вздохнул, ускоряя шаг, взглянул на часы на запястьи и сказал сухо: — Первый курс, кажется, заждался. Пара началась. Как по щелчку, Малек резко дернул дверь нараспашку и вошёл в кабинет, словно взрывом, и это сразу заставило студентов, собравшихся вокруг одного большого стола, быстро разбрестись по местам. Стол этот был центром подпольного «клуба математиков» — почти легендой в универе. Студенты садились, доставали тетрадки и решали задания, будто это была самая обычная лекция. Но посередине стола лежала дополнительная тетрадка, под которой разыгрывался покер. Если дело пахло жареным, страницы переворачивались, и ребята реально решали математику. А если рядом стояли зрители — просто объясняли им, что творится на бумаге, не выдавая азартной сути. Синнер сразу заметил что-то неладное и минут десять стоял над головой Лестера, который из последних сил пытался справиться с объяснениями Ноа. Ноа, сидя сбоку, спокойно смотрел на него через очки, и с каждой секундой казалось, что Лестер вот-вот спалится… И так и случилось. Синнер, наконец, поняв, что Лестер не имеет ни малейшего понятия в том, что тот вещает по математике, велел студентам рассказать правду о том, чем они на самом деле занимаются. Лэйн, как староста, шагнула вперёд: — Профессор, — спокойно сказала она, — я не вижу здесь никакой проблемы. Вы лезете именно в наш кружок. Синнер нахмурился, прищурившись: — Кружок? — переспросил он, будто пытался осмыслить сказанное. — А я вижу карты, фишки… это всё «кружок»? — Да, — кивнула Лэйн, — а доказать, что мы играем в карты, вы не сможете. Вы пришли сюда без оснований, а мы просто собираемся обсудить математику. Синнер сделал шаг к столу, оценил, как студенты быстро спрятали фишки, и ответил: — Лэйн… играйте как хотите. Но помните, я вижу больше, чем вам кажется. Любое движение, любая ошибка — и последствия будут плачевны. Мне плевать, а вот если бы здесь был кто-то другой… Лэйн лишь слегка пожала плечами, вернувшись к группе, а студенты переглянулись. Малек, хоть и подозрительно прищурившись, решил отступить. «Это проблемы Сомнуса, не мои». День клонится к вечеру, и второй курс спускается за ним в морг. Металлическая дверь с характерным скрежетом открывается, в лицо студентов ударяет сухой запах антисептиков, формалина, перемешанный с холодом кафельных стен. Малек идёт первым, руки за спиной, как всегда — шаг уверенный, без пауз. Студенты второго курса, облачённые в белые халаты поверх повседневной одежды, наконец натянули латексные перчатки и маски — кто-то торопливо, с заметным волнением. — Судебная психиатрия, — произносит он, словно вводит их в особый храм. — Это не только работа с живыми. Иногда именно мёртвые дают больше ответов, чем пациенты в палате. Он откидывает простыню с ближайшего стола. Перед ними — тело мужчины средних лет. Лёд на коже, белесые ногти. — Сегодня вы должны научиться читать тело как текст, — продолжает Малек. — Вот, взгляните на запястья. Шрамы. Старые и свежие. Повторные попытки самоубийства. Перед вами человек, чья психика годами кричала о помощи, но его крик оставался без ответа. Он берёт металлический зонд, аккуратно приподнимает руку: — Врач обязан различать — это жест отчаяния или имитация, чтобы привлечь внимание. Видите направление порезов? Горизонтальные, поверхностные. Это больше о демонстрации. Но свежая рана… вертикальная. Он решился. Студенты переглядываются, кто-то отводит взгляд. Профессор обходит стол и откидывает ткань дальше. — А здесь — петехии на глазных яблоках. Кто скажет, откуда? — Удушение? — робко отвечает кто-то. — Верно, — кивает он. — Но не преступление. Перед вами — комбинированный случай. Человек наложил на себя руки через повешение. Судебная психиатрия требует от нас не только понять «как», но и «почему». Он идёт дальше, к другому столу. Там — тело молодой женщины. — А здесь обратите внимание на зубы и слизистую. Следы коррозии от химикатов. Суицидальная попытка с применением кислот. Важно знать: отчаяние имеет почерк, и этот почерк врезается в ткани. Малек поворачивается к группе, его голос становится резче: — Никогда не забывайте, студенты: тело в морге не просто объект. Это финальная страница жизни, которую нужно уметь прочесть. Судебный психиатр работает не только скальпелем, но и глазами, и умом. В тишине слышится только гул вентиляции. У некоторых руки дрожат: слишком наглядный урок. Синнер привычным движением открыл металлический шкаф-холодильник, и тело мужчины в белой простыне перекочевало на стол. Он небрежно окинул взглядом группу: — Первое, чему вы должны научиться, — не бояться документа так же, как не бояться тела. Протокол — это ваша защита и ваш инструмент. Он раскрыл толстую папку и начал диктовать: — «Протокол судебно-медицинского исследования тела. Дата, время, место. Объект: мужчина, примерно сорока пяти лет. Телосложение астеническое. Трупные пятна выраженные, локализуются на задней поверхности тела…» — Теперь вы, — Малек поднял глаза. — Кто скажет, как фиксировать внешние особенности? Робкая рука в перчатке поднялась. — Рост, масса тела… наличие повреждений? — Верно. Но не забудьте о волосах, зубах, ногтях. Всё фиксируем, даже то, что кажется мелочью. В психиатрической экспертизе именно мелочь иногда решает исход дела. Он слегка приподнял руку покойного с помощью зонда и показал на запястье: — Внесите: «Множественные линейные рубцы на ладонной поверхности левого предплечья, ориентированы поперечно. Одна свежая рана продольная». Подчеркните: такие сведения помогают отличить имитацию от истинного намерения. В углу аудитории одна из девушек-студенток побледнела, отшатнулась к стене, прижимая маску ближе к лицу. — Вам плохо? — сухо спросил профессор, даже не прекращая диктовать. — Если мутит — выйдите. Здесь никто вас не осудит.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!