Первый заказ

***

1 вариант: Время идёт, часы тикают. Вальд сидит у кровати бабушки, которой с каждой минутой становятся всё хуже и хуже. Они очень долго молчат и не знают что друг другу сказать, перед тем как она уйдёт навсегда. Но вдруг бабушка начинает диалог. – Вальд, раз осталось мне жить немного, всего лишь несколько минут или часов. То я должна тебе кое-что рассказать. – сказала тяжёлым и хряплым голосом бабуля. На что Вальд на неё удивлённо уставился, а бабушка продолжила. – Я тебе никогда не рассказывала. Но твоим троюродным дядей являлся всё это время Тадмавриэль. А так же хотела сказать, что никогда не любила своих невестушку и внучка. – глаза Вальда расширились, а она продолжила. – Я и они боялись рассказать тебе это, ведь и так знаем как ты ненавидишь его и меня. Мне жаль, что я рассказала только сейчас. Когда у тебя возникнет столько вопросов, ну прости, я поняла, что сейчас самое время. – он хотел что то уже сказать, но не успел. Ведь хватка бабушки резко ослабла, её глаза остекленели. А кожа её посерела...

***

– Да, я знаю, понять, кто руководит руководящим составом. – ответил со вздохом Лололошка. Смотря на Лайю, уставшим взглядом. А Лайя продолжала. – Нужно сделать так, чтобы процессы были пересм–... Резко послышался негромкий крик, от знакомого голоса. И негромкий звук ботинок, в которых бежали по лестнице. – Ребята! – негромко прикрикнул Вальдхар устало. – Ты как здесь оказался? – спросил удивлённо Лололошка смотря на него. А Вальд продолжил. – Ребята это просто пипец! Как же я от него устал то! – на полу вздохе проговорил он. – Можно я у вас посижу, пожалуйста? Я так больше не могу, не! Вы не представляете какой это кошмар! – Лайя решила его немного перебить. – Тихо-тихо, он же только-только забрал тебя, разве нет? – интересующим тоном спросила Лайя. – Да блин, я не могу туда вернуться! Ну Лололошка, ты то хотя бы пойми! – быстро проговорил он. – Что хотите делайте — я туда вообще ни ногой! – проговорившись он обратно поднялся по лестнице.

***

Послышалось бренчание стеклянных бутылок. – Наконец то! – радостно возгласил Вальд. А Лайя решила поинтересоваться. – Что наконец то? – в замешательстве спросила она. – Ты пробовала когда-нибудь? – с усмешкой проговорил Вальд. – Ло, если что у нас захмелеет от одного глоточка, ему пока не предлагаем. – Хм... а давай-ка! – улыбчиво сказала Лайя. – Интересно попробовать, что это такое. – Вау, честное слово не ожидал! – и послышалось открывание крышки.

***

– Вот это было пойло, конечно! Помню как сейчас. – сказал Вальд. – А вина у нас какие были! Прям отпад, не иначе, закачаешь аж! – и он продолжает – Не то что эти ваши вина современные! Тьфу блин! Даже называется отвратительно! – Обалдеть, я вообще из этого ничего не помню... – Но почему-то все равно очень переживаю за всех наших друзей. – Да, тоже тебя понимаю Ло. – качнув головой он продолжил. – Я просто хочу думать что с ними всё нормально. А если не нормально – мы их спасём, блин. – на полу вздохе сказал он. – Там, в Аддаке. Откуда я пришёл, короче. – Так назывался мир, в котором ты всё это время жил? – Ну типа того, ага. Но да ладно, проехали. – А почему проехали Вальд? – с интересом спросила Лайя. – Расскажи, как там было, интересно же послушать. – Не особо хочу поднимать эту тему, но могу рассказать кое что другое. – загадочно поговорил он – Например то что оказывается, Тадмавриэль является моим дальним родственником, если вообще так можно выразиться. А точнее троюродным дядей, Ло уже знает, а вот ты нет. – опустив глаза в пол, сказал он. Долго не хотел рассказывать, всё таки информация не из простых, сама понимаешь. – и он продолжил. – Ну ничего больше связанного с ним я разказать не могу. Потому что попросту, не знаю. Ведь это моя бабушка умирающая рассказала, когда ей совсем немного оставалась. Не успел задать вопросов, к сожалению... – с грустью, вздохнул он. – Хотя был такой шанс, но время попросту не позволило. – Ох... мне жаль что так вышло. – к сожалением сказала Лайя.

***

На протяжении всего диалога, Тадмавриэль просто стоял за стенкой в начале у лестницы. Сначала диалог был неинтересным, не информативный. И он думал уже пойти и накричать на него, и заодно дать лещей за то что украл его Вино. Но вдруг тема диалога как будто резко сменилась, и тогда стало поинтереснее. Он слушал и впитывал всю информацию, его удивлению и шоку не было предела. Неужели все это время, это прости Господи. Был одним из его родственников?! Какой ужас это было так отвратительно, что не передать словами. В нём смешались разные чувства, с одной стороны хотелось ему накостылять. А с другой хотелось поговорить и наорать, как будто звучит и так и так не очень. Как же ему было теперь это всё переварить? У него не было ответа на этот вопрос, поэтому он просто решил вернуться обратно и обдумать хоть что. А затем вернуться и уже накостылять, и поговорить серьёзно.

***

2 вариант: Тиканье часов на тумбочке резало тишину комнаты. Каждый щелчок – как удар крошечного молоточка по натянутым нервам Вальдхара. Он сидел на краю жесткого стула у кровати, его пальцы бессознательно сжимали и разжимали край простыни. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом лекарств, пыли и… угасания. Неприятной сладостью тления, которую не мог перебить даже букет сирени у окна. Бабушка лежала неподвижно, лишь слабое, хриплое дыхание выдавало в ней еще живое существо. Ее кожа, когда-то румяная, теперь напоминала пергамент, натянутый слишком туго над хрупкими костями. С каждым вдохом казалось, что этот пергамент вот-вот порвется. Вальд смотрел на нее, чувствуя ледяной комок в горле. Что сказать? "Спасибо"? "Прости"? "Не уходи"? Все слова казались фальшивыми, пустыми пузырями, лопающимися в этой гнетущей тишине перед неизбежным. Он ловил ее мутный взгляд, скользящий где-то по потолку, и понимал – она тоже не знает, как пробить эту стену молчания между жизнью и не-жизнью. И вдруг ее губы, сухие и потрескавшиеся, дрогнули. Слабый звук, похожий на шелест сухих листьев, вырвался наружу: – Вальд… – Голос был чужим, хряпающим, словно ржавые петли. Он заставил его вздрогнуть всем телом. – Раз… осталось… мне… жить… немного… – Каждое слово давалось с усилием, вытягивалось из глубины угасающего тела. – Всего… лишь… минуты… или… часы… – Она сделала паузу, собирая силы. Вальд замер, инстинктивно наклонившись вперед, предчувствуя что-то тяжелое, неотвратимое. – То… я… должна… тебе… кое-что… рассказать… Ее мутные глаза медленно, с нечеловеческим усилием, сфокусировались на его лице. В них не было тепла. Только странная, леденящая ясность. Вальд почувствовал, как по спине пробежал холодок. Его собственные глаза расширились, предвосхищая удар. – Я… тебе… никогда… не рассказывала… – продолжила она, и каждое слово падало, как камень в бездонный колодец его души. – Но… твоим… троюродным… дядей… являлся… все это время… Тадмавриэль… Воздух вырвался из легких Вальда со свистом. Тадмавриэль? Человек, чье имя было синонимом всего самого мерзкого, подлого, ненавистного в его мире... Его кровь? В голове мгновенно стала пустота, а затем резкие слова. Он теперь его родственник. Мир перевернулся с ног на голову. Он ощутил внезапную тошноту, горький привкус на языке. Но бабушка не закончила. Ее следующий удар был точнее и беспощаднее: – А так же… хотела… сказать… – Она сделала паузу, и в ее глазах мелькнуло что-то… незнакомое. Не раскаяние. Скорее, усталое признание факта. – Что… никогда… не любила… своих… невестку… и… внучка… Тиканье часов превратилось в грохот. Комната поплыла. Вальд ощутил, как почва уходит из-под ног. Невестку? Его мать? И внучка? Его? Все эти годы… ложь? Вежливая улыбка на семейных сборах, подарки на праздники, редкие похвалы – все это было фальшью? Холод, начавшийся в спине, разлился по всему телу, сковывая мышцы, леденил кровь в жилах. Он смотрел на эту иссохшую женщину, на ее безжизненные глаза, и видел не бабушку, а чужого, жестокого человека, сидевшего у его кровати все его детство с каменным лицом. Предательство было таким полным, таким оглушающим, что перехватило дыхание. – Мы… и они… боялись… рассказать… тебе… это… – ее голос ослабевал, становился едва слышным шепотом. – Ведь… и так… знаем… как ты… ненавидишь… его… и… меня… – В ее признании не было просьбы о прощении. Только констатация. – Мне… жаль… что… рассказала… только… сейчас… Когда… у тебя… возникнет… столько… вопросов… – Ее веки дрогнули, взгляд начал расфокусироваться, снова уходя в пустоту потолка. – Ну… прости… я… поняла… что… сейчас… самое… время… – Б– – успел выдавить из себя Вальд, комок в горле мешал говорить. Он хотел закричать. Спросить "ПОЧЕМУ?". Потребовать объяснений. Обвинить. Но… Хватка ее руки, лежавшей поверх одеяла и которую он даже не заметил, когда держался за простыню, резко ослабла. Пальцы разжались, безжизненные, восковые. Ее голова чуть откинулась на подушку. Глаза… остекленели. Стали плоскими, бездонно пустыми, как темные озера, в которых навсегда погас свет. Цвет кожи, и без того бледный, приобрел мертвенный, пепельно-серый оттенок. Воздух в комнате замер. Тиканье часов заглушило громкое, окончательное Молчание.

***

– Да, я знаю, – голос Лололошки был плоским, как доска, лишенным обычной энергии. Он сидел за столом, заваленным бумагами и схемами, и смотрел на Лайю усталым, потухшим взглядом. – Понять, кто руководит руководящим составом… Головоломка. – Он потер переносицу. Усталость висела на нем тяжелым плащом. Лайя, собрав волосы в беспорядочный хвост, кивнула, ее пальцы нервно барабанили по столу: – Нужно сделать так, чтобы процессы были пересм–... – Как же он меня уже достал! Резкий, сдавленный полукрик, прорвавшийся сверху, оборвал ее. Знакомый голос. И сразу – быстрые, тяжелые шаги по железной лестнице, торопливые, спотыкающиеся. – Ребята! – Вальдхар стоял на пороге, опираясь о косяк. Он был бледен, как стена за его спиной. Дышал прерывисто, будто пробежал марафон. Глаза – дикие, с расширенными зрачками, в которых застыл немой ужас и… гнев. Глубокая усталость залегла тенями под ними, делая его лицо старше. Одежда – та же, что и днем, помятая, словно он в ней не спал. Лололошка вскочил, отодвинув стул с оглушительным скрежетом. – Ты… как здесь оказался? – спросил он, не скрывая изумления. – Ты же… должен был быть… – Ребята, это просто пипец! – перебил его Вальд, его голос сорвался на хрип. Он вошел, шатаясь, и прислонился к стене, словно не мог держаться на ногах. – Как же я от него устал то! От всего! – Он провел дрожащей рукой по лицу, смахивая несуществующую грязь. – Можно я у вас посижу, пожалуйста? Я так больше не могу, не! – В его глазах стояла мольба, граничащая с истерикой. – Вы не представляете, какой это кошмар! Лайя осторожно подошла, ее взгляд был полон тревоги и недоумения. – Тихо-тихо, Вальд, – заговорила она мягко, но настойчиво, как с испуганным зверем. – Он же… только-только забрал тебя, разве нет? – она не договорила, но все поняли. – Да блин, я не могу туда вернуться! – Вальд резко оттолкнулся от стены, его голос стал громче, пронзительнее. Он уставился на Лололошку. – Ну Ло, ты то хотя бы пойми! Ты же знаешь, что он… что он… – Он задохнулся, не в силах выговорить только что обретенное родство. – Что хотите делайте — я туда вообще ни ногой! – Выпалив это, он резко развернулся и почти побежал обратно к лестнице, наверх, в относительную безопасность комнат Лололошки, подальше от воспоминаний о ненавистном логове Тадмавриэля.

***

В комнате наверху царил яркий свет. Вальд сидел у стены, смотря на потолок. В ушах заново зазвенели последние слова бабушки, мертвенный цвет ее кожи, пустота в глазах. И поверх этого – яростное, животное отвращение к Тадмавриэлю, усугубленное теперь клеймом родства. Ему нужно было что-то. Что угодно, чтобы заглушить этот ад внутри. И он вспомнил… Что у него всё это время была бутылка Вина. Дорогое, выдержанное вино Тадмавриэля, спрятанное, видимо, на черный день или для особого случая. Вальд тогда схватил первую попавшуюся. Тяжелая, темно-рубиновая жидкость забулькала внутри.

***

– Наконец-то! – Его возглас прозвучал неестественно громко, почти истерично-радостно в тишине комнаты. Он спустился вниз, держа бутылку как трофей, как доказательство своего маленького бунта против всего мира. Лайя смотрела на него с возрастающим замешательством. – Что наконец-то? – спросила она, ее взгляд скользнул с его бледного, напряженного лица на бутылку. Вальд усмехнулся, уголок его рта криво поднялся. В улыбке не было веселья, только вызов и горечь. – Ты пробовала когда-нибудь? – он потряс бутылкой, красные блики заплясали по стенам. – Настоящее, не то пойло, что в лавках? – Его взгляд скользнул на Лололошку, который мрачно наблюдал за происходяствием. – Ло, если что, у нас захмелеет от одного глоточка, ему пока не предлагаем. Слабак. – В словах была бравада, попытка вернуть хоть каплю контроля, хоть тень прежнего, дерзкого себя. Лайя посмотрела на бутылку, потом на изможденное лицо Вальда, на его глаза, где боль смешивалась с вызовом. Она сделала глубокий вдох. Что-то щелкнуло внутри – жалость, солидарность, простое человеческое любопытство к запретному плоду в такой странный вечер. – Хм… а давай-ка! – Ее улыбка была осторожной, но решительной. – Интересно попробовать, что это такое. Вальд замер на секунду, явно не ожидая такого поворота. Его брови поползли вверх. – Вау, честное слово не ожидал! – В его голосе прозвучало что-то похожее на искреннее изумление, смешанное с горьковатой благодарностью за этот жест. Он резко, почти яростно, провернул штопор, и хлопок откупоренной пробки гулко отозвался в тишине комнаты, как выстрел, возвещающий начало чего-то нового и неведомого.

***

– Вот это было пойло, конечно! – Вальд откинулся на спинку стула, держа в руке граненый стакан с темно-рубиновым остатком. Его щеки порозовели, глаза блестели влажным, неестественным блеском. Голос стал громче, жесты – размашистее. Алкоголь снял остроту, но не убрал боль, лишь прикрыл ее хмельной дымкой. – Помню как сейчас. Аромат! Букет! – Он смаковал воспоминания, как вино. – А вина у нас какие были! В старых погребах! Прям отпад, не иначе, закачаешь аж! – Он с отвращением скривился. – Не то что эти ваши вина современные! Пластиковая кислятина! Тьфу блин! Даже называется отвратительно! "Пати-кола для взрослых"! Лололошка сидел напротив, осторожно пригубливая свой стакан. Его лицо было серьезным, взгляд – чуть затуманенным, но сосредоточенным на Вальде. Он молчал, слушая. – Обалдеть, – пробормотал он наконец, поставив стакан. – Я вообще из этого… – он махнул рукой в сторону Вальда, – …ничего толком не помню. – Он потер виски. – Но почему-то все равно очень переживаю. За всех наших… За тех, кто там остался. – Да, тоже тебя понимаю, Ло, – Вальд качнул головой, и тень снова скользнула по его лицу, пробивая хмельную завесу. Он посмотрел в стену, словно видя что-то там. – Я просто хочу думать… что с ними всё нормально. Что они до сих пор живы. – Голос его стал тише, хриплее. – А если… если не нормально… – Он сжал стакан так, что костяшки пальцев побелели. – …мы их спасем. – Это прозвучало как клятва, вырванная из самой глубины души, с полувздохом, полным усталости и решимости одновременно. – Там. В Аддаке. Откуда… откуда я пришёл, короче. Где все это началось и… закончилось для меня по-новому. Ло, осторожно смакуя непривычно терпкий напиток, поднял глаза. – Так назывался мир? – спросил он тихо. – В котором ты всё это время жил? Аддак? – Ну… типа того, ага, – Вальд махнул рукой, отгоняя воспоминания, как назойливую муху. Говорить о доме, о прошлой жизни сейчас было невыносимо. – Но да ладно, проехали. Не о том сейчас. – А почему "проехали", Вальд? – Лайя наклонилась вперед, ее глаза ловили его взгляд. В них не было нажима, только искренний интерес и… осторожное участие. – Расскажи. Как там было? Интересно же послушать. Хотя бы немного. Вальд замер. Он посмотрел на нее, потом на Лололошку, который тоже молча ждал. Хмель немного рассеялся под этим вниманием. Внутри снова зашевелились черви воспоминаний. Но говорить об Аддаке… о доме… было все равно что ковырять открытую рану. Его взгляд упал на бутылку Тадмавриэля. И тут его осенило. Была другая правда. Столь же горькая, но… менее личная? Или более? – Не особо хочу поднимать эту тему… – начал он медленно, избегая их глаз, его пальцы нервно барабанили по столу. – …но могу рассказать кое-что… другое. – Он поднял голову, и в его глазах появился странный, почти исповедальный блеск, смешанный со страхом. – Например… то, что оказывается… Тадмавриэль… – имя он выговорил с усилием, – …является моим… дальним родственником. Если вообще… так можно выразиться. – Он бросил быстрый взгляд на Лололошку. – А точнее… троюродным дядей. Ло… Ло уже знает… – Лололошка кивнул, его лицо оставалось непроницаемым. – …а вот ты нет, Лайя. Он опустил глаза, уставившись в темное пятно вина на столешнице. Сказать это вслух кому-то новому было почти физически больно. Информация горела внутри, как раскаленный уголь. – Ну… ничего больше… связанного с ним… я рассказать не могу. – Голос его стал тихим, сдавленным. – Потому что… попросту… не знаю. – Он сглотнул ком в горле. – Ведь это… моя бабушка… умирающая… рассказала… когда ей… совсем немного оставалось… – В его голосе прозвучала настоящая, глубокая горечь. – Не успел… задать вопросов… к сожалению… – Он замолчал, сжимая и разжимая кулак. – Хотя… был такой шанс… но время… попросту… не позволило. Отняло. Как все самое важное. Лайя смотрела на него, ее глаза были огромными от потрясения. Она осторожно положила руку на его сжатый кулак. Прикосновение было теплым, неожиданным. – Ох… Вальд… – ее голос дрогнул. – Мне… мне так жаль. Что так вышло. Что ты не успел… Что она сказала это… так.

***

За толстой стеной, в свете узкого коридора у начала лестницы, стоял Он. Тадмавриэль. Он пришел сюда, как громовержец, готовый разразиться гневом. Узнал о пропаже вина – своего лучшего, выдержанного десятилетиями. Предвкушал момент, когда ворвется, накричит, всыплет "лещей" этому наглецу Вальдхару за кражу и за бегство после их договорённости. Его пальцы уже сжимались в кулаки от ярости. Первые обрывки диалога, доносившиеся из-за двери, лишь подливали масла в огонь: пьяный бахвальство Вальда, его презрение к "современным винам" – пластиковая кислятина!" – мысленно думал Тадмавриэль, готовый хоть сейчас прям там его вырубить. Но потом… тон разговора изменился. Стал… тише. Серьезнее. Пробирающе. И слова… Эти слова заставили его застыть как вкопанного, прижав ухо к прохладному железу. "...оказывается, Тадмавриэль является моим дальним родственником..." "...троюродным дядей..." "...бабушка умирающая рассказала..." Слова падали, как камни, прямо в центр его существа. Сначала – непонимание. Потом – ледяной удар шока. Родственник? Этот наглый, вечно все портящий, ненавистный выскочка? Вальдхар, серьёзно? В голове пронесся вихрь: постоянные попытки перечить, сама его сущность, казавшаяся Тадмавриэлю воплощением всего раздражающего и чуждого. И теперь – родственники? Отвращение, острое и физическое, подкатило к горлу. Это было… неправильно. Осквернение. Как будто грязь вылили на его безупречную, пусть и мрачную, генеалогию. Но под волной отвращения забурлило что-то еще. Растерянность. Глухая, всепоглощающая. Все его представления о мире, о врагах, о самом себе, вдруг дали некую трещину. Если это правда… то кто он, Тадмавриэль? Тот, кто годами ненавидел свою же плоть и кровь? Его железная уверенность в своей правоте легонько пошатнулась, вызвав приступ дурноты. В нем смешались дикие, противоречивые чувства: ярость – за обман (если это правда!), за то, что его сделали дураком, за саму эту чудовищную связь, и пустота – зияющая пропасть, куда рухнули старые, надежные ориентиры. Он стоял в свете, прижавшись лбом к холодной стене, слушая, как Лайя выражает Вальду свои жалкие соболезнования. Его кулаки, еще недавно сжатые для удара, бессильно повисли вдоль тела. Накричать? Сейчас? После этого? Это казалось вдруг мелочным, жалким. Но и оставить все так… Невозможно. Мысли метались, как пойманные в ловушку птицы, не находя выхода. Переварить. Вот что было нужно. Осмыслить этот взрыв. В одиночестве. В тишине его собственных мрачных залов. Беззвучно, как тень, Тадмавриэль отодвинулся от стены. Его шаги по железному полу коридора были бесшумными, но тяжелыми, будто он нес на плечах невидимый груз. Он не пошел ворваться. Он повернулся и медленно зашагал прочь, обратно в свои владения. Чтобы обдумать. Чтобы решить, как теперь быть с этим… с этим родством. И в глубине души он уже знал: когда он вернется (а он вернется), это будет не для крика. Это будет для разговора. Тяжелого, невыносимого, но серьёзного. А уж потом… потом, возможно, и "лещей". Но сначала – нужно было понять, как жить с этой новой, отвратительной правдой, впившейся в него, как нож в спину.