Приятные последствия комы. 2 часть.

***

Два дня. Сорок восемь часов тяжелого, липкого времени, пропитанного запахом лекарственных трав, пыльных страниц и немой тревогой. Воздух в комнате Лололошки казался застывшим, несмотря на приоткрытое окно, впускающее ночную свежесть и серебристый свет бесчисленных звезд. Они мерцали холодными алмазами на бархате неба, безмолвные свидетели бессильного ожидания. Воланд сидел на своем привычном месте у окна, подперев тяжелую, рогатую голову кулаком. Красные глаза, обычно полные огня, сейчас были притушены усталостью и глубокой, грызущей озабоченностью. Его взгляд, как магнит, был прикован к неподвижной фигуре на кровати. Два дня. Мысль отдавалась тупым ударом в висках. Его собственное признание – влюблённость – висело в сознании тяжким, смущающим грузом, но сейчас оно было оттеснено более простым, животным страхом: "А что если...?" Он сглотнул, гоня прочь мрачные образы. Рядом, на стуле, дремал, склонившись, Бастиан. Его седая борода лежала на груди, лицо в морщинах казалось еще более изможденным во сне. Эмрис, зеленокожий и вечно настороженный, тихо перебирал какие-то корешки на столе, его черные глаза метались между спящим магом и Ло, излучая скрытое беспокойство. Джейс отсутствовал – ушёл за успокоительным чаем. Тишину нарушали лишь тиканье старых часов, то прерывистое дыхание Бастиана. Воспоминания от лица Джодаха резко обрываются... Перед глазами лишь чёрная пустота. Резкая боль пронзает голову... Лололошка вздрогнул всем телом. Не крик, а скорее хриплый, прерывистый стон вырвался из его пересохшего горла. Глаза, темно-синие, как ночное море, резко распахнулись, уставившись в потолок, но не видя его. В них читался первородный ужас, глубокое смятение, отголосок тех кошмарных видений, что только что разорвались в его сознании. Голова раскалывалась от боли, будто по ней ударили кувалдой. Он судорожно вдохнул, ощущая каждую мышцу скованной, одеревеневшей от долгой неподвижности. Движение и стон были как удар тока в застывшей комнате. Эмрис вскинул голову, роняя корешок. Его маленькая фигурка напряглась, черные глаза расширились до предела. "Не может быть..." Бастиан вздрогнул и проснулся мгновенно, как по сигналу тревоги. Его фиолетовые глаза, мгновенно прояснившись от сна, устремились на кровать с лихорадочной надеждой и страхом. Воланд вскочил так резко, что стул с грохотом отъехал назад. Его красное лицо исказила гримаса шока, неверия и дикого, всепоглощающего облегчения. Он сделал шаг вперед, замер, сжав кулаки так, что побелели костяшки. ...он просыпается. Лололошка медленно, с невероятным усилием, повернул голову. Его взгляд, ещё мутный от боли и дезориентации, скользнул по знакомым лицам, сгрудившимся вокруг кровати в считанные секунды. Селести, всегда быстрая и эмоциональная, уже рванула вперед, её глаза сияли невыплаканными слезами радости. Перед ним находились его знакомые из ордена, которых он давно не видел, по ощущениям. Они рады что Лололошка очнулся, ведь думали что это было уже навсегда. – Он... он очнулся! – голос Селести сорвался на высокую, счастливую ноту. Она порывисто схватила его руку, ее пальцы дрожали. – Лололошка! Я так рада... так рада! – В её глазах светилось чистое, безудержное счастье, смешанное с остатками страха. Она боялась поверить. Эмрис, придя в себя первым после первоначального шока, глубоко выдохнул. Его маленькая грудь заметно поднялась и опустилась. В его черных глазах читалось глубокое, осевшее облегчение, как будто с плеч свалилась гора. – Так-так... – пробормотал он, его голос был непривычно тихим, почти нежным. Он осторожно поправил очки. – Ну наконец-то. Два дня... – Он не договорил, лишь покачал головой, но в этом жесте была вся накопленная тревога. Воланд стоял как вкопанный, всего в паре шагов от кровати. Красная кожа на его скулах горела. Он видел, как темно-синие глаза Ло медленно фокусируются, как в них рассеивается ужас и появляется слабое, неуверенное узнавание. В груди демона что-то сжалось – невыносимо сладко и больно. Он открыл рот, пытаясь выдавить что-то привычно-грубое, саркастичное, но вместо этого получился сдавленный, хриплый звук, полный нескрываемого волнения: – Эй, ты чего, блин, клетчатый... – он назвал его старым, глупым прозвищем, но в его голосе не было ни капли привычной насмешки, только сырое, неуклюжее беспокойство. – Ты не пугай так... – Он закончил почти шёпотом, отводя взгляд, словно пойманный на чем-то постыдном. Его рога казались особенно яркими на фоне бледности лица. Бастиан не выдержал. Слёзы, которые он сдерживал два дня, хлынули градом. Он не плакал, он рыдал – тихо, содрогаясь всем телом, но от этого еще сильнее. Его морщинистые щеки блестели. Он протянул дрожащую руку, коснулся плеча Лололошки с благоговейной осторожностью, будто боясь, что видение рассыплется. – Он очнулся! – выдохнул старый маг, его голос дрожал и прерывался. – С ним все в порядке! Слава всем древним силам... – В его фиолетовых глазах, сквозь слезы, сияла чистейшая, безмерная радость и глубочайшая благодарность. Ученик жив. Его мальчик вернулся. Эмрис тут же нахмурился, его рассудительность взяла верх над эмоциями. Он тронул рукав Бастиана. – Бастиан, тише, – сказал он мягко, но настойчиво. – Он ведь ещё не успел прийти в себя. Голова, наверняка... – Он кивнул в сторону Ло, который слегка поморщился от громких звуков и слезных рыданий. Бастиан тут же сглотнул слезы, стараясь взять себя в руки. Он быстро вытер морщинистые щеки тыльной стороной ладони, смущенно кивая. – Да-да... совсем позабыл... – прошептал он, пытаясь улыбнуться сквозь остатки слез. – Прости, Ло... – Его рука все так же лежала на плече ученика, передавая тепло и поддержку. Беннет, обычно такой сдержанный, стоял чуть поодаль, но его глаза тоже блестели. Он нервно переминался с ноги на ногу. – А я уже думал бежать за цветами крокуса... – пробормотал он, стараясь шутить, но голос выдавал глубокую, не до конца отпустившую тревогу. – Ох, и напугал ты нас всех... – Он посмотрел на Ло с нежным упреком и огромным облегчением. Цесанна, всегда чуткая к потокам судьбы, стояла бледная. Ее пальцы бессознательно сжимали складки платья. В ее глазах читался остаточный страх, отголосок кошмара. – Я так боялась... – её голос был тихим, как шелест листьев. – ...что тот сон оказался вещим... Я думала, что пророчество... означает твою смерть... – Она содрогнулась, не в силах до конца поверить в благополучный исход. Тень видения все еще лежала на ней. Люк, самый непосредственный, не мог сдержать эмоций. Он подпрыгнул на месте, его лицо сияло. – Мы все очень переживали! – воскликнул он громко, забыв про осторожность, но его искренний восторг был заразителен. – Очень-очень! Эмрис снова вздохнул, но на этот раз в его вздохе звучало уже спокойствие. Он кивнул Люку, давая понять, что кричать не стоит, но не стал останавливать. – Ну хорошо, что все обошлось, – констатировал он просто, но в этих словах была вся мудрость и облегчение прожитых тревожных часов. Факт был налицо: Лололошка был здесь, с ними, живой. Бастиан, все еще не веря своему счастью, поднял руки, словно благословляя. – Да, слава... э-э... – Он запнулся, эмоции снова подступили к горлу, мешая подобрать слова. Слава кому? Древним богам? Силам света? Просто... слава тому, что случилось чудо. Селести, не в силах сдержать переполнявшую ее радость, подхватила, сверкнув глазами: – Ура! – её короткий, звонкий возглас прозвучал как камертон чистого счастья, разрезая остатки напряжения. Она снова сжала руку Ло. Все взгляды невольно устремились на Воланда. Демон стоял, опустив глаза, его мощные плечи были напряжены. Он чувствовал на себе их взгляды – вопрошающие, ожидающие. Он крякнул, сглотнул ком в горле и наконец выдавил, глядя куда-то в угол комнаты, с преувеличенно-небрежной интонацией, которая, однако, не могла скрыть глубокого смущения и огромного облегчения: – Да-да, реально отлично... – Он махнул рукой, как бы отмахиваясь от значимости момента. – Не то, чтобы я как-то... особо переживал... – Последние слова он пробормотал почти себе под нос, но в тишине комнаты они прозвучали громко. Его красные уши явно горели. Потом диалог продолжился, перебив Воланда, начались распросы о том что тот видел. Эмрис, игнорируя последнюю реплику демона (как и все остальные, привыкшие к его маскам), осторожно наклонился к Лололошке. Его черные глаза смотрели с деликатной серьезностью. – Ло... – начал он тихо. – Как ты себя чувствуешь? Голова? – Он знал, что вопросы о видениях могут подождать. Сейчас важнее состояние мироходца. Бастиан тут же встрепенулся, кое что вспомним: – Да! Воды! Тебе нужно воды! – Он засуетился, оглядываясь в поисках кувшина, его движения снова обрели привычную для мага энергию, пусть и подернутую дрожью остаточных эмоций. Забота о ученике взяла верх. Селести, не отпуская руки Ло, добавила: – И не пытайся сразу вставать! Полежи! – В её голосе звучала нежная, но твёрдая материнская нотка. Лололошка медленно переводил взгляд с одного лица на другое, слабая, растерянная улыбка тронула его бледные губы. Темно-синие глаза постепенно прояснялись, наполняясь теплом и благодарностью за эту бурю заботы, обрушившуюся на него в первые мгновения пробуждения. Голова все еще гудела, а в памяти всплывали обрывки кошмара – холод тюрьмы времени, шёпот, лицо Узников... Но сейчас, в кругу друзей, в лучах их искренней радости и любви, эти тени отступали, растворяясь в тёплом свете ночной комнаты, залитой сиянием далёких звезд. Он был дома. Он был жив. И это было главным. Ответы на вопросы о том, что он видел в темноте комы, могли подождать.

***

Несколько дней спустя. Утренний туман, словно молочная река, стелился по низинам усадьбы ордена, цепляясь за верхушки еще не проснувшихся деревьев. Воздух был свеж, пропитан запахом влажной земли, прелой листвы и… куриного помета. Именно возле курятника, этого не самого романтичного места, и застал Эмрис Воланда. Демон, чьи могучие плечи и красные рога казались нелепо грозными на фоне суетящихся пеструшек, с неожиданной аккуратностью разбрасывал зерно из ведра. Его движения были резковаты, но старательны. На лице – привычная маска недовольства, но без обычной ярости, скорее сконцентрированное выражение человека, выполняющего важную, хоть и противную миссию. – Воланд? – Эмрис прищурил свои черные глаза, зеленоватая кожа на лбу собралась в складки недоумения. – Это… ты кормишь кур? Мир определенно сошел с оси. Демон резко обернулся, когти чуть не впились в деревянное ведро. Кроваво-красные глаза метнули на гоблиноида искру раздражения, тут же приглушенную смущением. – А что? – он буркнул, отводя взгляд к квохчущим курицам. – Кто-то же должен. Болванчик еще слаб, а ты… – он кивнул на Эмриса, – …мал ростом. Не дотянешься до насеста. – Отговорка была натянутой, и оба это знали. Эмрис лишь фыркнул, но ничего не сказал, наблюдая, как Воланд с преувеличенной тщательностью ставит ведро на место. "Странно. Очень странно." Это было лишь началом. Изменения в поведении Красного Демона стали заметны, как яркое пятно на сером камне. Они проявлялись в мелочах, в тихих, почти незаметных жестах, которые тем не менее кричали о внутренней буре. Воланд стал напоминать. Когда Лололошка, погруженный в изучение старых карт мироходцев в библиотеке, забывал о времени, в дверях возникала мощная красная фигура. – Эй, клетчатый, – раздавался низкий, нарочито грубый голос. – Солнце к зениту. Жрать пора. – И если Ло не реагировал сразу, Воланд добавлял, уже с легким рычанием, выдававшие искреннее беспокойство. Не заставляй тащить тебя за шкирку. Ослаб ещё, как щенок. – И Лололошка, улыбаясь, откладывал карты. Иногда напоминания превращались в действие. Воланд начал приносить. Неловко, будто боясь быть застигнутым, он ставил перед Лололошкой, погруженным в разбор трав для Эмриса или ремонт забора, миску с дымящейся похлебкой или ломоть свежего хлеба с сыром. – На, – бросал он, стараясь не смотреть в темно-синие глаза. – Пока не остыло. А то опять забудешь, и вечером ходить будешь, как тень. – И быстро ретировался, оставляя Ло с теплой миской и вопросом в глазах. Аромат еды смешивался со сладковато-терпким запахом Воланда – дымом и чем-то острым, демоническим. Вечерами, когда тени сгущались, а Лололошка, перегруженный дневными заботами и последствиями комы, не мог уснуть, в его комнату снова наведывался демон. Он не стучал. Просто появлялся на пороге, держа в большой, когтистой ладони кружку, от которой валил легкий пар. – Держи, – он ставил кружку на тумбочку так, что древесина скрипела под тяжестью. – Джейс говорил… этот отвар… для сна. – Он не смотрел на Ло, уставившись в угол. – Пей. И вырубайся. – Аромат успокоительного чая – мята, ромашка, корень валерианы – мягко заполнял комнату. Воланд знал рецепт. Заметил, когда Джейс готовил его для Ло на второй день после пробуждения. Запомнил. "Для сна. Чтобы он выспался." Но самым удивительным было то, как Воланд брал на себя обязанности. Он не просто напоминал или приносил – он делал. После кормления кур он шел к заросшему участку пшеничного поля. Сначала смотрел, как Лололошка, чуть согнувшись от усталости, но с привычным упорством, выдергивает сорняки. Потом, ворча что-то невнятное про "медлительных слабаков", брал вторую тяпку и начинал работать рядом. Его движения были мощными, размашистыми, иногда он чуть не выкорчевывал саму пшеницу, но… он старался. Потом, когда Ло уходил по делам ордена, Воланд возвращался и заканчивал прополку. А позже Эмрис с удивлением обнаруживал, что засеяны пустые участки – аккуратно, ровными рядами. Без единого слова. Он говорил Эмрису. Находил зеленокожего в его кладовой, заваленной склянками и сушеными травами. – Эй, коротышик, – начинал он, стараясь звучать повелительно, но получалось скорее озабоченно. – Не грузи болванчика. Видишь же – еле на ногах стоит. – Если Эмрис начинал возражать про важность дел или обязанности, Воланд нависал над ним, используя свой рост, но без настоящей угрозы. – Слышал? Поменьше нагрузки. Или… – он искал аргумент, – …или качество работы страдать будет. Ордену в убытки. – "Не ему страдать", – думал он про себя, глядя, как Лололошка, бледный, пытается поднять тяжелый мешок с зерном для мельницы. И Воланд, скрипя зубами от собственной "слабости", шагал через двор, вырывал мешок из рук мироходца с рычанием "Дай сюда, неумеха!" и тащил его сам. Ну и попутно с этим он удивлялся, как Лололошка успевает столько всего делать? Стоя на пороге амбара, куда он только что закинул тот самый мешок, Воланд смотрел, как Лололошка уже помогает Люку чинить телегу, объясняя что-то о спицах. Потом вилкой переворачивает сено на конюшне. Потом беседует с Бастианом о новых рунах. Потом спешит к Селести, которая зовёт его посмотреть на странный гриб. День Лололошки был калейдоскопом дел, забот, помощи. Без паузы. Без жалоб. "Как?" – мысль проносилась в голове Воланда с нарастающим недоумением и тревожным восхищением. "Откуда столько сил? Это же… немыслимо. Кормить, сеять, чинить, учить, помогать… Я бы… я бы разорвал кого-нибудь на части после половины этого. А он…" Он наблюдал, как Лололошка, остановившись на мгновение, чтобы перевести дух, слегка опирается о стену, закрывая глаза. Как тень усталости скользит по его лицу, тут же сметаемая доброй улыбкой, когда к нему обращались. "Он выдыхается. Но не останавливается. Почему?" В этом неистовом потоке заботы о других Воланд видел силу, совершенно отличную от его собственной, разрушительной мощи. Силу, которая пугала своей устойчивостью и… притягивала. Ему хотелось оградить её, защитить от перегрузки, дать ей отдохнуть. Отсюда – его помощь. Его тихое взятие части груза на свои, казалось бы, не предназначенные для этого плечи. Ну так же не обошлось без распросов Лололошки. Они участились. Темно-синие глаза мироходца, обычно спокойные и доверчивые, теперь все чаще смотрели на Воланда с тихим, настойчивым вопрошанием. Особенно после явных актов заботы. Как-то вечером, когда Воланд почти силой усадил Ло за стол, поставив перед ним тарелку с ужином (который, конечно, "просто оказался лишним"), Лололошка не стал сразу есть. Он положил руки на стол, его взгляд был прямым и мягким. – Воланд… – начал он. – Зачем? Зачем ты мне так… помогаешь? Последние дни… ты везде. С курами, с полем… даже Эмрису говоришь, чтобы давал мне меньше работы. – Он слегка наклонил голову. – Почему? Демон почувствовал, как жар разливается по шее и щекам, поднимаясь к основанию рогов. Он откашлялся, отодвинул тарелку (хотя сам еще не ел), уставился в стену. – Пф, – он сделал отмахивающий жест. – Ты важен ордену, клетчатый. Связи твои, знания мироходца… без тебя они тут как слепые котята. – Он говорил быстро, нарочито пренебрежительно. – Вот и помогаю. Чтобы побыстрее оклемался и был полезен. Всё. Другой раз, когда Воланд буквально выдернул тяжелую корзину с бельем из рук Лололошки, направлявшегося к ручью, и сам потащил её (под предлогом, что "так быстрее, а я тороплюсь"), вопрос прозвучал снова: – Ты… выгораживаешь меня, Воланд? Перед работой? Зачем брать на себя мои обязанности? Воланд замер, корзина в его руке казалась легче пуха. Он чувствовал на себе взгляд – спокойный, но видящий слишком много. – Обязанности? – он фыркнул, стараясь звучать презрительно. – Ты сейчас к ручью рухнешь вместе с этой тряпкой, и кто тебя вытащит? Опять все бросятся спасать? – Он резко повернулся и зашагал к воде, бросая через плечо: – А еще… ты был дорог Люциусу. Старый болван о тебе заботился. Вот и… э-э… продолжаю традицию. Ордену нужны его столпы крепкими. Всё просто. Конечно, по сути говоря его слова были правдой, ну по большей части он это сделал по другой причине. Влюблённость в Лололошку. Каждое такое объяснение оставляло во рту Воланда привкус лжи. Да, Ло важен ордену. Да, Люциус его ценил. Но это было как верхушка айсберга. Глубинная, невыносимо огромная часть правды была в том тепле, что разливалось в груди, когда он видел, как Лололошка наконец-то садится отдохнуть, выпив принесенный им чай. В том щемительном беспокойстве, когда он замечал тень усталости на его лице. В том необъяснимом удовлетворении, когда он делал что-то за него, облегчая его ношу. В том жгучем смущении и сладкой панике, когда их пальцы случайно касались при передаче ведра или инструмента. В том, как запах карамели и ромашек (теперь он точно знал, что это его образ и запах) сводили его с ума. Он был влюблен. Безнадежно, глупо, по-демоньи страстно и по-человечески нежно. И эта влюбленность проявлялась не в громких признаниях или поступках, а в этой тихой, ежедневной, бытовой заботе. В желании видеть его отдохнувшим, сытым, не перегруженным. В стремлении оградить его мир, такой хрупкий и такой важный для всех, от лишних тягот. Пусть даже для этого Красному Демону приходилось кормить кур, полоть пшеницу и варить успокоительный чай. Пусть он прикрывался интересами ордена и памятью Люциуса. Он знал правду. И от этой правды его рога горели, сердце бешено колотилось, а мир вокруг Лололошки казался единственным местом, где он, вопреки всему, нашёл что-то… настоящее. И это было одновременно страшно и прекрасно.

***

Время. Оно текло теперь для Воланда не линейно, а странными, пульсирующими волнами. То растягивалось в бесконечность томительного ожидания, когда он ловил каждый взгляд Лололошки, каждую его улыбку, пытаясь прочесть в них хоть намёк на ответ. То сжималось в мгновение, когда их пальцы случайно касались при передаче инструмента, или когда он заставал мироходца спящим у книг – безмятежного, с темно-шоколадными прядями, упавшими на лоб. Сколько времени прошло после того как он влюбился в Лололошку? Он не смог бы ответить. Дни слились в недели, недели, возможно, в месяцы. Календарь был не для него. Единственной мерой были биение его собственного сердца при виде Ло и медленное, но неуклонное заживление ран – как физических после битвы с Джодахом, так и душевных. Ну то что он знает точно, то что теперь всё наладится. Эта мысль была его якорем. Ведь джодаха больше нет. Тень, нависавшая над орденом, над Лололошкой, рассеялась. Воздух, казалось, стал чище, свет – ярче, даже обычные звуки усадьбы – смех Люка, ворчание Эмриса, споры Селести и Беннета – обрели какую-то беззаботную полноту. И самое главное: Лололошка остался с ними. Живой. Целый. Пусть еще иногда тень усталости ложится под его глазами, но он здесь. Улыбается. Помогает. Живет. Для него это самое главное. Все его демонье естество, вся ярость и эгоизм, сконцентрировались теперь на этом одном пункте: Ло здесь, он жив, он с нами. Этого было достаточно, чтобы мир обрел смысл и даже... подобие спокойствия. И Люциус теперь с ними тоже. Возвращение старого полубога, пусть и не в прежней плоти, а в новой, хрупкой еще оболочке, восстановленной магией и волей ордена, было еще одним чудом. Его мудрость, его спокойная сила, его едкая ирония – все это вернулось, заполнив пустоту, оставшуюся после его ухода. Воланд, несмотря на всю свою показную независимость, дышал глубже, зная, что его лучший друг, его брат по духу, снова рядом. Они снова могли сидеть на закате у костра, молча пить вино (Люциус – свой травяной настой), делясь тишиной, которая говорила громче слов. Но именно эта близость, эта проницательность Люциуса и стала источником новой, тихой бури. Но кажется он начинает что то подозревать. Воланд чувствовал это на себе – тяжелый, изучающий взгляд старого мага, когда он неловко отдергивал руку, случайно коснувшись Ло. Замечал едва уловимую улыбку Люциуса, когда Воланд, ворча, ставил перед мироходцем тарелку с самым большим куском пирога. Чувствовал этот взгляд в спину, когда он слишком долго задерживался у двери комнаты Лололошки, просто чтобы убедиться, что тот спит. И вот однажды, когда вечернее солнце окрашивало каменные стены усадьбы в золото и багрянец, Люциус нашел Воланда на их «месте» – старой скамье под развесистым дубом с видом на долину. Демон сидел, напряженный, будто ожидая удара, глядя куда-то вдаль, где клубились вечерние тени. Люциус опустился рядом без стука, с тихим стоном, выдававшим остаточную слабость его нового тела. Пахло сухой травой, нагретым камнем и легкой горечью его настоя. Минуту царило молчание. Потом Люциус заговорил, его голос был спокойным, но в нем вибрировала сталь неотступного вопроса: – Красный, – начал он, используя старое прозвище. – Что-то с тобой... не так. Давно. Воланд напрягся, как струна. Сердце забилось тревожно где-то в горле. Он не повернул головы. – Что не так? – пробурчал он, стараясь звучать естественно. – Всё как всегда. Джодах мёртв, орден цел... – Он махнул рукой, охватывая весь мир. – Не корми старую лису соломой, – Люциус отхлебнул из кружки. Его глаза, мудрые и усталые, прищурились, изучая профиль демона. – Ты... другой. Мягче. Осторожнее. Словно ходишь вокруг чего-то хрупкого, боясь раздавить. Или кого-то. – Пауза. Воздух сгустился. – Это Лололошка, да? Имя, произнесенное вслух в таком контексте, ударило Воланда, как обухом. Он сглотнул, почувствовав, как предательский жар заливает его щеки и основание рогов. Он резко отвернулся, уставившись на свои когтистые ладони. – Не придумывай, Люц, – вырвалось у него, но голос дрогнул, выдавая панику. – Я просто... слежу, чтобы болванчик не надорвался опять. Ордену нужен. Ты же сам... – Ордену нужен целый Лололошка, да, – перебил Люциус мягко, но неумолимо. – Но то, что я вижу... Воланд, это выходит далеко за рамки заботы о ресурсе ордена. Ты смотришь на него... – Он подобрал слово. – ...как на чудо. Как на единственный источник света в кромешной тьме. Как влюбленный юноша на предмет своего обожания. И воланду по итогу пришлось признаться, ведь это его лучший друг. Тишина повисла тяжким покрывалом. Воланд сжал кулаки так, что когти впились в ладони. Внутри бушевал ураган: стыд перед своей "слабостью", страх быть осмеянным или отвергнутым, паника от того, что его тайна, его святая святых, раскрыта. Но сильнее всего было глубокое, тоскливое облегчение. Это был Люциус. Его друг. Тот, кто знал его насквозь, со всеми демоньими тараканами, и все равно оставался рядом. Солгать ему было... немыслимо. Предательством. Он закрыл глаза. Дышал тяжело, как после долгого бега. Когда он заговорил, голос был хриплым, сдавленным, лишенным всякой бравады: – ...Да. Одно слово. Но в нем был целый мир муки и признания. Оно сорвалось с губ, как камень, и Воланд почувствовал, как что-то внутри... лопнуло. Освободилось. Люциус не засмеялся. Не сморщился от отвращения. Он просто вздохнул – долгим, понимающим вздохом. – Я так и думал, – произнес он тихо. Потом положил свою костлявую, еще не окрепшую руку на могучую, напряженную красную руку демона. Жест был простым, но невероятно значимым. Принятие. Поддержка. – И что ты собираешься с этим делать, Красный? Воланд вздрогнул от прикосновения. Он все еще не смотрел на друга. – Ничего, – прошептал он. – Просто... буду рядом. Как есть. Чтобы он... был цел. Счастлив. – "Чтобы видеть его улыбку", – добавил он мысленно. – Хм, – промычал Люциус. Он отпил из кружки. – Стратегия, конечно. Но... тупиковая. – Он повернулся к Воланду, заставляя того встретить его взгляд. В глазах мага светилась не насмешка, а твердая убежденность. – Ты обязан признаться. Ему. Воланд отпрянул, как от удара током. Красные глаза расширились от чистого, животного ужаса. – Что?! Нет! Ни за что! Он... он... – Он не нашел слов, чтобы описать глубину своего страха перед отторжением, перед тем, чтобы разрушить хрупкий мир, в котором они сейчас существовали. – Потому что уже всем очевидно что ты влюблён, – Люциус говорил спокойно, но каждое слово било точно в цель. – Эмрис хихикает за твоей спиной. Бастиан умиленно вздыхает. Селести строит романтические догадки. Даже куры, кажется, квохчут по-особенному, когда ты рядом с Ло. – Он чуть улыбнулся. – И Лололошка как минимум не отреагирует плохо. Воланд замер. "Не отреагирует плохо..."тЭти слова эхом отдались в его смятенном сознании. – Как... как ты знаешь? – выдохнул он. – Потому что знаю его, – ответил Люциус просто. – Он добр. Чуток. И... он видит тебя, Воланд. Видит твою заботу. Твои поступки. Для него это не пустой звук. Он ценит тебя. Как друга. Как часть ордена. Как... силу, на которую можно положиться. – Маг сделал паузу. – Открытость – это риск. Но молчание – это гарантированная пытка. Для тебя. И, возможно, для него тоже. Он может чувствовать твою напряженность, твое смущение, и не понимать причины. Не оставляй его в неведении. И себя – в аду ожидания. Воланд сначала очень напугался и не знал что сказать. Сердце колотилось, как бешеное, в висках стучало. Перед глазами вставали картины катастрофы: Лололошка, отшатнувшийся в ужасе, его спокойные глаза, полные жалости или, что хуже, насмешки, конец их хрупкому миру заботы и случайных прикосновений. Холодный пот выступил на красной спине под рубахой. Он открыл рот, чтобы отказаться наотрез, сказать, что Люциус сошел с ума... Но потом решил, что всё таки стоит попробовать. Мысль пришла неожиданно, как луч света в кромешной тьме его страхов. "Может быть... Может быть Люциус прав? Может быть... это будет даже взаимно?" Всплыли моменты: как Лололошка доверчиво улыбался ему, как его темно-синие глаза светлели, когда Воланд невзначай помогал; как он однажды поправил демону прядь черных волос, спадавшую на лоб, и Воланд чуть не задохнулся от близости... Было ли в этом что-то большее, чем дружба? Он не знал. Но надежда, хрупкая, как первый лед, но невероятно сладкая, вдруг пробилась сквозь толщу страха. Он поднял голову. Встретил взгляд Люциуса. В его кроваво-красных глазах все еще читалась паника, но теперь ее теснила решимость, рожденная отчаянием и этой новой, безумной надеждой. – ...Ладно, – выдохнул он, слово вырвалось тихо, но твердо. – Я... попробую. – Он встал, его тень, длинная и рогатая, легла на золотящуюся траву. – Но если он... если всё пойдет не так... – Он не закончил, лишь сжал кулаки. Люциус улыбнулся своей старой, чуть усталой улыбкой. – Тогда скажешь, что это я тебя надоумил. А теперь иди. Пока не передумал. И помни: он видит тебя. Видит давно. Воланд кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он сделал шаг, потом другой, отходя от скамьи, от друга, в сторону усадьбы, где в одном из окон уже зажегся теплый, знакомый свет. Навстречу своему страху. Навстречу своей надежде. Навстречу Лололошке. Сердце бешено колотилось, но в груди, рядом со льдом страха, теперь горел и маленький, упрямый огонек – может быть, это будет даже взаимно?

***

Лес под холмом тонул в бархатной синеве ночи, окутанный серебристой дымкой лунного света. Воздух, прохладный и свежий, пах влажной землей, хвоей и чем-то неуловимо цветочным. Высоко над головой, в бездонном черном бархате неба, висела луна – не просто светило, а огромный, залитый холодным сиянием диск, отливающий перламутром. Она заливала склон мягким, призрачным светом, рисовала длинные, таинственные тени от редких сосен и от двух фигур, сидящих на краю обрыва. Воланд сидел, подтянув колени к груди, его мощная спина была напряжена, как тетива лука. Он смотрел не на лес, не на звезды, а на свои когтистые руки, сжимающие горсть сухой травы до хруста. Сердце колотилось с такой силой, что, казалось, эхо его ударов разносилось по всему склону. Ночь, договоренная встреча, признание... Мысль вызывала волну тошнотворного страха и сладкой, безумной надежды. Он чувствовал тепло Лололошки рядом, слышал его ровное дыхание, улавливал тот самый, сводящий с ума сладко-терпкий аромат карамели и ромашек, смешанный с ночной свежестью. Тишина между ними была густой, звонкой, напитанной невысказанным. Каждая секунда давила на него свинцовой гирей. Он больше не мог ее выносить. И Воланд всё таки решил прервать эту злосчастную тишину своими словами. Он резко вдохнул, будто ныряя в ледяную воду, и повернул голову. Лололошка сидел рядом, его темно-синие глаза были прикованы к лунному диску, профиль в серебристом свете казался спокойным, задумчивым. Воланд открыл рот. Голос вышел неожиданно хриплым, сдавленным, лишенным всякой демоньей мощи, но удивительно тихим: – Луна... – он сглотнул ком в горле, – ...сегодня красивая, правда? – И это были не просто слова. Это был древний, универсальный шифр, мостик, переброшенный через пропасть нерешительности. Признание в завуалированной форме, которое используют многие, боясь назвать чувства своими именами. Он вложил в эти простые слова всю свою напряженную нежность, всю глухую панику, всю исступленную надежду. И он начал ожидать ответа, нервно отводя глаза куда то в сторону. Его взгляд скользнул вниз, на темные кроны деревьев, будто ища спасения от возможного разочарования в их безмолвной глубине. Готовясь ко всему что угодно. К смеху? К недоумению? К вежливому согласию и возвращению к тягостному молчанию? Сердце замерло в груди, сжавшись в комок ледяного страха. Ответ пришел. Не сразу. Тишина протянулась еще несколько мучительных мгновений. Потом Лололошка медленно повернул голову. Его темно-синие глаза, обычно такие ясные и спокойные, сейчас отражали лунный свет, сияя изнутри какой-то глубокой, теплой тайной. На его губах играла мягкая, понимающая улыбка. – И правда, – его голос был тихим, как шелест ночного ветерка, но невероятно звучным в тишине, – луна красивая. – Он не просто согласился. Он повторил шифр. И повернулся к Воланду не просто лицом, а всем своим существом, его взгляд был прямым, открытым, видящим. Сказать, что Воланд в шоке, ничего не сказать. Воздух вырвался из его легких со свистящим звуком. Он резко повернулся всем корпусом, кроваво-красные глаза расширились до предела, в них читалось глубокое, потрясенное непонимание, смешанное с диким, нарастающим смущением. Его рот приоткрылся, губы дрогнули. Он собрался спросить. Собрался выпалить: "О чем ты? Что это значит? Ты понимаешь, что я...?" Ну не успел что то сказать... Лололошка двинулся. Быстро, решительно, без тени сомнения. Его рука – нежная, но сильная – **схватила его за футболку в районе груди. Не грубо, но твердо. И притянула к себе. Воланд, могучий демон, привыкший сносить преграды, поддался этому движению как тростинка. Его мир сузился до темно-синих глаз, до лунного света на шоколадных волосах, до сладко-терпкого запаха, заполнившего все пространство. И тогда Лололошка поцеловал его. Нежно. Коротко. Но в этом мгновенном прикосновении губ было всё. Вся его добрая, открытая душа. Вся его ответная нежность. Вся его готовность принять этого вспыльчивого, сложного, невероятно искреннего демона. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй признания, принятия, глубокой симпатии, переросшей в нечто большее. Высказывая все свои чувства без единого слова. Воланд замер. Время остановилось. Звуки ночи – шелест листвы, далекий крик совы – исчезли. В его голове грохотала только одна мысль: "Он... Он поцеловал... Меня..." Тело охватила волна жара, смешанная с ледяным ознобом. Он не дышал. Потом он отодвинулся, уже тоже смущённо. Лололошка отвел взгляд, легкий румянец окрасил его щеки в лунном свете. Его губы, только что коснувшиеся Воланда, слегка улыбались, но в этой улыбке читалась и робость, и ожидание. Воланд смотрел на него. Шок медленно отступал, уступая место чему-то новому, невероятно теплому и светлому, что разливалось из самой глубины груди, сметая страх, сомнения, стыд. Это было *ослепительное счастье. Чистое, немыслимое облегчение. Глубочайшая благодарность. Он не думал. Действовало тело, ведомое этим новым, хлынувшим чувством. Он медленно поднял свою большую, когтистую руку. Нежно, с почти благоговейной осторожностью, коснулся пальцами щеки Лололошки, чувствуя под кожей жар румянца. Потом наклонился. И Воланд на этот нежный поцелуй, ответил поцелуем в щеку. Прикосновение губ к теплой коже было мимолетным, трепетным, полным невысказанной нежности и огромного уважения к смелости, которую проявил мироходец. Он не отстранился. Его рука скользнула ниже, нежно обняла за талию, притягивая Лололошку ближе, но без силы, а с ощущением защиты и притяжения. Их лбы почти соприкоснулись. Воланд смотрел в темно-синие глаза, теперь уже без страха, а с безмерной теплотой и тихим изумлением от случившегося чуда. – Я... – его голос был низким, хриплым от переполнявших чувств, но удивительно мягким. – Я очень рад... – Он сделал паузу, собираясь с духом, чтобы произнести самое главное. – ...что мои чувства взаимны. – Слова были простыми, но они означали всё. Признание. Принятие. Начало чего-то нового и невероятно важного. Лололошка ответил не словами. Он прижался лбом к плечу Воланда, его рука легла поверх демоньей на талии. Его тихий, счастливый вздох был красноречивее любых речей. Они сидели так, на краю склона, под сияющей луной, в объятиях друг друга и ночи. Лес внизу казался теперь не бездной, а волшебным королевством. Тишина больше не была тягостной – она была наполнена биением двух сердец, нашедших, наконец, свой ритм. Страхи отступили. Осталась только эта хрупкая, невероятная реальность: они были вместе, и их чувства были взаимны.