1.

      Райкина видит Бокова только тогда, когда вплотную подходит к бару. Хотелось, конечно, посидеть в одиночестве, но сейчас его компания не ощущается раздражающе, и Надя выдыхает, заказывая коньяк.        — Че, Надя, совесть замучила? — Боков подъебывает и ухмыляется, чувствуя собственную победу. — Нормально тебя разворотило. А я предупреждал.       Она выдыхает и прикрывает глаза, обхватывая бокал противно-горького коньяка. Вспоминает его слова перед тем, как она ушла с Козыревым: «Сначала чай, потом водка, потом ебля, а потом ты, Наденька, с ума сойдешь». Ночь с Валерой она восприняла как вынужденное обстоятельство, которое как бы сбросило ее чрезмерное ощущение стресса. Чувство грязи и использованности она выбросила по дороге из гостиницы, и сейчас осталось только опустошение. Весь мир катился в пизду, и она летела уверенно вместе с ним.       Женя тяжело выпускает клуб дыма изо рта и замер. Райкина очень тихо и неспеша подходит и садиться рядом, ощущая, как их локти сталкивается на барной стойке. Минута тишины ломает их обоих.       Надя никогда никому не жаловалась. В детстве мать с отцом часто говорили, что слезы — это слабость. А муж чудесным образом делал так, что несчастья обходили ее стороной. И когда его не стало, пришлось снова становиться непробиваемой стеной, которая только и делает, что держится, держится, держится.       И в эту минуты тишины, Райкина чувствовала, как стержень у нее внутри ломается. Огромная лавина чувств рвалась наружу, и стена, которая держалась очень и очень долго, начала рушиться. И Надя сдалась. Хриплым надломленным голосом тихо начала:       — Завтра у Санька свадьба. Она в истерике, меня ненавидит.       Боков принимает правила игры и тоже начинает говорить.       — Меня из гостиницы выселили.       — Витя Кочерга увез девушку и сейчас ее где-то убивает.       Гребанные убийства стоят уже поперек горла, душат и вызывают тошноту своей извращенностью.       — Мой друг спит с моей… девушкой.       С каждой новой фразой его голос звучит все тише и все более уставше. Надя слегка поворачивается и видит, как тяжело он моргает: устал.       — Я не могу сделать экспертизу, которую от меня требует мэр. И Ершову отдают не мне, а в детский дом.       Лицо девчонки снова перед глазами. Маленькая, светлая — и от этого еще более тошно, еще более противно. От самой себя, от слабости своей идиотской.       Боков молчит немного, впитывает, а потом выдает:       — Ты выиграла.       Надя смотрит на него из-под ресниц и думает. Будь они слегка в других обстоятельствах, на его «выиграла» она бы без сожаления съездила ему кулаком по морде. А сейчас… Сейчас она видит, как и ему тошно, как и ему это все уже поперек горла стоит.       Они выпивают, в тишине, каждый по глотку, и морщатся. Алкоголь согревает, и смешивается с давлением в груди, словно расслабляя этот узел.       Райкина ломается, кажется окончательно. Еще больше оголяет душу и говорит то, что боялась произонсить не то, что вслух, а просто в своей голове:       — Боков, зачем я живу? — если бы она умела плакать, то зарыдала бы. Но не получается, слезы исчезли вместе с некогда счастливой жизнью. — Мне всегда казалось, что я должна поставить Санька на ноги. А теперь я думаю, может я ничего не должна. Жить, чтобы сделать мир лучше? Бред какой-то. Невозможно изменить ад. Может удовольствие получать от жизни? Так я давно его уже не получаю. У меня даже друзей нет. Или близкой подруги. Меня все ненавидят.       И последнее на выдохе, тихо и даже с насмешкой. Нет в этой жизни человека, который ее бы любил. Который просто был бы рядом.       — Мне кажется, что вокруг меня смерть одна, — Надя на Женю не смотрит, но каждое его слово впитывает, также как он впитывал ее. — Ничего живого нет. Все мертвое.       Наде это чувство почему-то знакомо. Даже сейчас. Они сидят рядом друг с другом, словно мертвые, неживые. И она смотрит на Бокова и тихо говорит, как девчонка. Она давно не слышала у себя такой голос.       — Может из-за осени?       Наивно и по-детски, и Боков пожимает плечами и слегка улыбается. Как будто оба поверили в эту маленькую сказку про осень. Чтобы было легче.       Женя наливает себе водки, и Надя пьет с ним. Они сидят в тишине еще немного, а затем Боков толкает ее локтем и предлагает пройтись. В баре слишком душно, и морозный ноябрьский воздух пробирает до костей, будоражит и немного отрезвляет.       Они идут молча, просто вдоль улицы, в неизвестном им обоим направлении. Ночь на Курортный опустилась темная и на редкость холодная. Боков идет нараспашку, даже не дрогнет, а Надю начинает трясти. Сил становится все меньше, ее ломает. Она прикрывает глаза и идет в темноте. Слышит рядом, как шагает Женя, и только этот звук и запах его очередной сигареты держит ее в сознании. С закрытыми глазами она конечно не замечает кочки на неровном тротуаре. Надя только шумно вздыхает, раскрывает глаза и чувствует, как каблук подворачивается, сбивая ей равновесие.       Женя далеко не промах, подхватывает ее быстро, резко и держит за плечи. И теперь Наде не скрыть свою слабость: она дрожит в его хватке, дрожит от холода, страха, усталости, мыслей.       — Ты болеешь что ли? — Боков хмурится и вглядывается в ее лицо.       Надя только хмурится от боли в ноге и мотает головой.       — Нормально все.       — Пойдем-ка, Наденька. Идти можешь?       Райкина кивает и идет, лишь слегка прихрамывая. Подвернула на самом деле не больно, пройдет уже завтра утром, но сейчас это ощущается как последняя капля во всей этой лавине пиздеца.       Боков придерживает ее за талию, и Надя ощущает его прикосновение жарким пламенем. В голове муть — это от усталости и стресса.       Женя доводит ее до первой попавшейся гостиницы, и Надя не задается вопросом, почему он не ведет ее домой. Он словно чувствует: если вернуть ее к Саше, то все с ней точно будет понятно.       В каком-то тумане Райкина слышит, как он снимает комнату и ведет ее туда. Боль в ноге почти прошла, только немного ноет. Надя поднимает взгляд на него и рассматривает. Видит в нем себя. Вечно серьезный, нахмуренный, а когда уходит в себя становится испуганно-потерянным.       — Женя…       Он останавливается и смотрит. Смотрит обеспокоенно, потому что она звучит не так, как раньше, не так грубо. И впервые по имени. Надя вглядывается в карие глаза напротив, бегает от одного расширенного зрачка к другому. В коридоре темно, и снова становится душно, и сердце снова затевает быстрый ритм. Оно ноет, плачет, жаждет спокойствия. Тянется к теплу, к чему-то знакомому и неизвестному. Тянется к такому же изрезанному вдоль и поперек. И Надя тянется тоже.       Она делает маленький шаг и прижимается к его губам. Губы у Бокова обветренные, искусанные, пропитанные сигаретами. Райкина буквально слышит как бьется собственное сердце, и сквозь куртку почти чувствует, как стучит его.       Они стоят так всего несколько секунд, и Надя отстраняется сама. Уже начинает себя корить за ошибку, думает сбежать, хочет отвернуться, но не может, потому что натыкается на его глаза. Опять.       Боков смотрит… и растерянно, и с интересом, и с усталостью, и с желанием. Эту последнюю ноту Надя успевает уловить, прежде чем он делает шаг к ней и тут же сам прикасается к ее губам.       Надя в этот раз на поцелуй отвечает. Чувствует, как на талию, уже под пальто проползает его рука, и ощущается она снова как ожог самый сильным адским пламенем. Боков целует далеко не осторожно. Целует настойчиво, словно желая обладать, забирая ее последние силы.       Надя кладет руки ему на шею, касается кончиками пальцев коротких волос и спускается к плечам. Дальше не идет, все еще боится, но Женя своими действиями будто говорит ей: не бойся. Он цепляет пальцами свитер, вытаскивает рубашку из пояса юбки и касается горячей кожи. Райкина снова дрожит, но уже от прикосновений, от его пальцев, которые сначала блуждают по животу, а потом поднимаются по спине, цепляя каждую косточку ребер.       Она снова отстраняется. Дышит тяжело, смотрит рассеяно, чувствует, как руки обоих застыли на том же месте. Надя смотрит на него и пытается спросить без слов: а что будет потом?       Одна рука с ее спины пропадает, и Женя пару секунд роется в кармане своей куртки. Они были рядом со своим номером, и он просто протягивает вперед руку, чтобы открыть комнату. Надя от усталости падает спиной на стену, но все еще чувствует его пальцы на ребрах, все еще держит свои ладони на его плечах.       Делая шаг спиной в темную и холодную комнату, Надя выдыхает и тут же отключает голову. Целует уже сама; настойчиво, желанно, даже грубо. Глаза погружаются в полную темноту, Боков на ощупь ведет ее к кровати, придерживая за талию.       Кожа у Бокова почему-то холодная. Надя своими прикосновениями к животу, к спине словно пытается его согреть. Пальто и куртка летят на пол и путаются у них в ногах. Женя губами перемещается на щеку, потом на шею, впивается в изгиб. Надя задыхается, воздуха ей катастрофически не хватает. Она стягивает свитер с себя, расстегивает рубашку дрожащими пальцами, а потом тянется снова к нему. Снимает его свитер и снова целует. Тело у Жени подтянутое, холодное и в шрамах. Надя проводит по зажившим рубцам пальцами и слышит, как он шумно вздыхает.       Надя буквально стряхивает с ног сапоги и становится еще на несколько сантиметров ниже его. Боков держит ее за талию и мягко опускает на кровать. Давит, заставляя отползать назад. Райкина по торсу спускается к ремню его джинс, и здесь Боков замирает. Его руки останавливаются на пуговице на ее юбке, и он поднимает голову, вглядываясь в ее лицо. Надя смотрит в ответ, чуть привстает, опираясь на локти и смотрит внимательно, выжидает.       - Ты понимаешь, к чему это все приведет?       Голос у него хриплый, низкий, такой, что Надю будоражит. Она опускает взгляд вниз: смятая юбка, его шрамы и его чертовы глаза. Надя знает, куда это все ведет. В пропасть бесконечную, потому что она понимает все, понимает, что ничего не получится. Но сейчас так сильно нужен кто-то рядом, и даже не кто-то, а именно он. Ее отражение. И она, хмурясь, кивает, облизывает губы и снова его целует.       Теперь Боков не медлит. Быстро стягивает с нее остальную одежду, снимает брюки и, опускаясь губами на ключицу, движется руками к груди. Он и ласкает, и делает больно, заставляя Райкину стонать и вздыхать резко и прерывисто. Женя поднимает руки к ее шее, цепляется за волосы и, снова целуя, входит.       Надя задыхается. Задыхается натурально, воздух вокруг будто исчезает, и она остается в сознании только благодаря его поцелую. Женя двигается ровно, входит полностью, но не спешит. Райкина вцепляется ногтями в его плечи, вдыхает шумно и прижимается ближе.       Он вскоре ускоряется, кладет руку ниже, лаская ее. Целует шею, ключицы, опускается к груди. Убирает с лица пряди непослушных волос и снова целует в губы. Надя дышит тяжело, чувствует скорый пик и напрягается, прижимаясь ближе.       Она кончает немного быстрее его. Боков надавливает внизу, вдруг замедляясь, и Надя вздыхает рвано, выгибаясь в спине. Руками цепляясь за простынь, она застывает, чувствуя, как эмоциональный бочонок переполняется снова и в уголках глаз скапливаются слезы. Боков делает еще пару движений и застывает. Утыкается в ее открытую шею, стонет, а потом опускает ее лицо и целует, прижимаясь лбом ко лбу.       Слеза скатывается по щеке и утопает в простыни и Надя смаргивает наваждение. Внутри становится легко и пусто, и она расслабляется в его хватке.       Женя тяжело встает с нее, подтягивает покрывало и накрывает им Райкину. Сам садится на край и тянется вниз: за сигаретой. Достает из пачки одну, зажимает между зубов и протягивает одну Наде: она принимает. По очереди закуривают прямо в комнате и рядом вот так в тишине находятся.       Надя натягивает покрывало до груди и смотрит в потолок, совершенно ни о чем наконец-то не думая. Ее клонит в сон, и уже в полудреме она чувствует, как он забирает из ее пальцев дотлевший окурок. Райкина ежится от холода и в этот же момент чувствует, как Женя укрывает ее покрывалом до шеи. Ей почему-то кажется, что он сейчас уйдет. И она тихо говорит, практически шепотом:       — Только не уходи далеко. Будь где-то неподалеку.       Перед тем, как уснуть, она слышит:       — Хорошо, Надя, хорошо.