3.

      Наде уже давно ничего не снилось. Желание о прекрасных добрых снах ушло с ее приходом в милицию. Потом были кошмары. Кровавые, жестокие. Там постоянно умирали близкие, за ней гнались, ее пытались убить. Со временем она перестала на них реагировать, перестала резко просыпаться и пытаться забыть ужасы. Сны позже воплотились в жизнь, и Надя перестала их бояться. Страшные картинки в ее подсознании больше не пугали, и чуть позже ушли и они. Теперь, когда она спала, то видела только черный экран.       Но сегодня впервые за долгое время Надя видит четкую картинку. Счастливую, какую-то очень нежную и чересчур реалистично желанную. Надя входит на какой-то участок: что-то типа дачи, с огородом, небольшим домом и газоном, на котором есть беседка и качели. Единственное, что не нравится ей, это внутреннее ощущение. Райкиной кажется, что она сюда не вписывается. Она ощущает себя серой, далекой, хмурой, сильно выделяющейся на фоне яркой природы.       Это ощущение перебивается детским криком. Радостный визг заставляет Надю повернуться к дому. С крыльца спрыгивает маленький паренек, которому едва исполнилось два года. Черные волосы торчат во все стороны, и Надя улыбается: такие же были у папы. Мальчишка бежит босиком по траве к огороду. За ним из дома выбегает юная девушка. Она тоже смеется, вытягивает руки вперед, чтобы поймать мальчугана.       Саня кажется в этом сне более взрослой. Детские черты лица обретают четкие контуры, но в глазах остается все то же озорство и те же капризы. Она останавливается на пороге, складывает руки на груди и смотрит вслед мальчишке:       — Ну смотри, поймаю тебя! — грозит ему шутливо, почти несерьезно, и выдыхает. Переводит взгляд на Надю и снова улыбается. — Ну и что ты встала, Надя? Иди садись, скоро ужин будет готов. Ты, наверное, устала?       Райкина усмехается: Саня никогда не была такой заботливой. И все-таки материнство ей к лицу. Она выдыхает и ищет к беседке по зеленой траве. Делая первый шаг, Надя понимает: она тоже босая. Ей становится смешно от того, насколько этот сон сладок. Все слишком-слишком хорошо и ей не хочется думать, почему так.       Возле беседки Надя останавливается и слышит позади себя топот маленьких ножек. Она думает, что это ее племянник, но вдруг снизу раздается знакомый тоненький голосок.       — Надя, а мы сегодня пойдем гулять к речке?       Руки девчонки обхватывают ее талию и сжимают очень и очень крепко. Райкина удивляется: глаза Маши светлые, чистые и настолько радостные, что своим глазам совершенно не верится. Надя гладит ее по светлым и кудрявым волосам и чувствует, как сердце внутри плавится от количества тепла вокруг. А Маша все смотрит, как ангел, пока вдруг не оборачивается и не убегает в сторону ворот.       — Дядя Женя! Дядя Женя!       Райкина оборачивается и видит его. Как и всегда темная одежда, хмурый лоб, но на губах улыбка при виде девочки. Он лохматит ее волосы, что-то говорит и идет к Наде. Он подходит очень близко и Райкина чувствует, как нос пробивает горький запах сигарет и пороха.       — Ну и что ты, Надежда? Куда же ты пропала? — он говорит с улыбкой, как у мартовского кота.       — Куда я пропала, Женя? — Надя впервые подает голос и удивляется от того, насколько он хриплый.       — Зачем ты ушла, Надь? Ты ведь нам там нужна. Ты мне там нужна.       Надю трясет. Боков берет ее за руку и чуть сжимает ее холодные пальцы своими горячими. Она моргает два раза, и Женя вдруг пропадает. Его просто нет, как будто и не было никогда.       — Женя? Женя, где ты? — Райкина оборачивается вокруг себя и ищет его глазами в чересчур яркой картинке. — Маша? Саня?       Вокруг становится темно. Исчезают люди, исчезает дом, огородик, беседка и качели. Исчезает абсолютно все, и этот странный яркий мир накрывает огромная туча.       Откуда-то сверху она слышит голос Жени: хриплый, уставший такой. Надя не понимает слов, только какие-то обрывки фраз.       Во всей этой темноте ее куда-то тянет, и Надя идет. Словно по облакам она шагает медленно и совсем бесшумно.       — Реанимация!       Сверху снова слышатся голоса. Надя молча продолжает идти, видя в конце какой-то свет. Так получается все так? Все настолько глупо заканчивается? Она просто видит свет в конце туннеля и умирает. Надя не могла подумать, что смерть окажется настолько банальной.       Свет приближается медленно и приобретает какой-то силуэт. Он расплывчатый, да, приобретает какие-то более четкие очертания, но все равно остается неизвестным и далеким. Единственное, почему его узнает Райкина — голос.       — Здравствуй, Надя.       Остатки ее сердца, за которое где-то наверху боролись врачи, дрогнули. Облик мужа все равно размытый, слишком непонятный, и Надя все равно сомневается в том, что это он.       — Зачем ты пришла? Тебе рано еще.       Он берет ее за руку, но Надя не чувствует прикосновения. Только бесконечный холод вокруг.       — Я устала, — Надя выдыхает и сама не слышит себя. Голос отбивается от холодного ветра эхом.       — Тебя там ждут, Надя. Нельзя сейчас сюда. Нельзя.       Ей хочется ухватиться за него крепче, хочется остаться еще на минуту.       — Стой!       Откуда-то издалека слышится ее имя. Она чувствует теплую руку Бокова, знает, что он рядом.       В теле невероятная тяжесть, ей становится тяжелее дышать. Она слышит очередное «Надя» от Бокова и снова засыпает. Везде темнота и невыносимый холод перед тем, как провалиться в бездну.

***

      Настоящее сваливается обухом. Белые стены слепят глаза, а сухое горло сдавливает хрипом. Кислород ощущается как что-то инородное, и она начинает задыхаться, отдаленно слыша крик Бокова.       — Врача сюда! Где врач?!       Легкие, казалось, разрывает огнем. Мутным взглядом она видит человека в чем-то белом. Он успокаивает, приводит в порядок ее состояние, но единственное, что приводит ее в чувства — пальцы Жени, сжимающие ее собственные. Постепеннно Надя начинает дышать, медленно и размеренно, делает пару глотков воды и привыкает к реальности.       — Что со мной? — произносит она первое, после того, как доктор, убедившийся в ее безопасности, выходит из палаты.       — Пуля в живот, застряла в мышце спины, так что повезло. Операция, два дня в отключке и ты снова огурцом, — Женя пытается шутить после страшной диагностики, и Наде действительно становится спокойнее.       Она жмурится, детально вспоминает все события: Саша, ребенок, Злобин… Злобины.       — Что с ребенком Саши? Все в порядке? И Злобин.ны? Что это было?       — Да, мальчик жив и здоров. Их с Саней вроде выписывают завтра, — он проводит ладонью по немного отросшим волосам, в которые, как замечает Надя, закралась седина. — А Злобины, что с ними. Тот, что детей крал, жив. Я ему в плечо попал только, так что жить будет, и отсидит по полной программе. А Ваня наш несчастный по дороге в больницу сдох, сука.       Надя выдыхает, прикрывает глаза и вспоминает все детально. Слова, крики и выстрелы. Все кажется просто идиотским сном и больной фантазией, потому что ну не может быть так.       Боков снова берет ее за руку. Поглаживает тыльную сторону ладони большим пальцем и смотрит на нее как будто сквозь.       — Что дальше будет? — она задает вопрос и сама не понимает зачем. Не понимает смысла и сути этого вопроса, потому что не может даже понять к чему он.       — Не знаю я, Надя, — он говорит очень тихо, и Райкина только сейчас замечает темные круги под его глазами. Он вообще спал эти двое суток? — Сложно все дальше и страшно. Непонятно.       — Ты, наверное, в Москву сейчас, да? Дальше столичные дела разбирать?       Боков кивает и свободной рукой протирает глаза. Ей хочется улыбнуться, чтобы улыбнулся он, чтобы ему хоть немного стало легче. А он смотрит на нее своими глазами щенячьими и вдруг выдает:       — Поехали со мной в Москву? Хочешь — увольняйся, хочешь — я тебе должность дам. Квартиру обеспечим и девчонку твою перевезем. Ты мне там… Ты там будешь нужна, Райкина.       Ей страшно. Она мгновенно придумывает миллион отговорок: тут и Саня с ребенком, тут и высшая должность, тут и дом как-то, семья, тут все. Курортный мозгами отпускать не хочется. Москва всегда казалась чем-то страшным, грязным и неискренним. Говно в золотистой обертке, если сказать проще.       Но именно в этот момент Москва начинает казаться тем самым лучом света в темном туннеле. На каждую отговорку находится своя: и Саня отвергла, и пора ей самой, взрослой, строить свою жизнь и семью. И должность эта, полная той же пошлости и грязи, заставляет переступать через вечные принципы и забывать о человечности, к которой всегда так сильно сама стремилась. И семьи, и дома тут уже давно нет. Все чужое. Единственное приблизительно родное сейчас смотрит прямо на нее.       Женя кажется каким-то ангелом-спасителем, хотя внешне больше походит на демона. Он протягивает ей руку с ключом от двери в ее новую жизнь, а она почему-то мечется и боится взять. Боится снова обжечься, показав чувства.       Сжав сухие губы она кивает. Доверяет и надеется, что все будет хорошо.       — А мы?       Вопрос слетает с языка раньше, чем она успевает вообще о нем подумать. И звучит так по-детски и наивно. Как будто ей 17 лет, и она пытается понять что-то из отношений с парнем.       Боков смотрит в упор и глаза не отводит. Рассматривает и изучает ее болезненное лицо, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ее ладони. Он размышляет и взвешивает. Пытается представить — а в их жизнях возможно хоть какое-то «мы»?       — Что-нибудь придумаем, Надя. Будем рядом просто.       Она кивает и поджимает губы. В груди появляется какая-то непреодолимая тяжесть, которая, как ей кажется, останется там очень надолго. Но Надя искренне верит и надеется, что они и правда будут рядом. И не будь в ее жизни последних пятнадцати лет, она бы может и представила большую дачу, с ярко-зеленой травой и небольшим домиком. Там была бы Саша с ее ребенком, она с Машей, и Боков с его извечным сарказмом и улыбкой до ушей. Она бы может позволила себе поверить в настолько большую сказку, ну а пока разрешает себе представить, что все у них будет хорошо.       И Боков вдруг улыбается.

***

два года спустя

      — Маша, ну ты собираешься? Выходить через 15 минут, помнишь?       — Надя, а ты заплетешь мне хвостики? — Маша даже не собирается делать вид, что услышала вопрос Нади. А на утвердительный ответ радостно взвизгивает, и по квартире раздается топот из детской комнаты в прихожую.       Надя поправляет рубашку и выходит в прихожую. Там Маша уже буквально дерет свои волосы маленькой желтой расческой. Волосы у нее пушистые, те, что путаются от дуновения ветра. Но любимое занятие Нади вечером — читать малышке книгу и перебирать пряди между пальцами.       И сейчас она мягко собирает сначала одну сторону резинкой, а потом второй. Но второй пучок распадается прямо из ее рук в момент, когда в дверь раздается звонок. Маша подскакивает и сразу бежит открывать крича:       — Женя!       На пороге обивается счастливый Боков. Он наверняка с работы: все еще не переоделся из штанов и рубашки в импортные джинсы и футболку. Но на плечах уже привычный кожаный бомбер, в которые он постоянно сует руки. Весна в Москве на удивление теплая и совсем не дождливая в этот год.       Маша тут же пропадает в его крепких объятиях и заливисто смеется от щекотки. Когда их бурное приветствие заканчивается, Боков окончательно заходит в квартиру и улыбается Наде. Они здороваются, и Райкина, положив руку на его плечо, целует в щеку. Больше близким друзьям не положено.       Надя заплетает Маше второй хвост, накидывает на ее и свои плечи пальто, и все вместе они выходят из квартиры. Райкина идет все время молча: Маша щебечет, радостно рассказывая Бокову все события, которые произошли за две недели его отъезда в Ростов. В этих срочных новостях и новая подружка в полуденном садике, и новый вкус эскимо в магазине за домом, и очередной выпуск в «Спокойной ночи, малыши».       Женя смеется, кивает в нужный момент и даже задает вопросы. За этим диалогом они неспеша доходят до парка Горького, проходят Новую Третьяковку и находят их небольшое кафе, обязательно с мороженым и детской площадкой. Боков покупает девчонке шоколадный рожок, себе и Райкиной берет по кружке черного кофе. Они садятся за столик и еще с минуту смотрят, как Маша доедает мороженое и убегает на детскую площадку.       Надя смогла забрать Машу спустя всего два месяца после больницы. Она прошла восстановление, а Боков все это время занимался ее документами. Все подготовил: квартиру, рабочее место, со всеми договорился, и уже после Нового года маленькая Ершова обрела опеку.       Сначала она почти не говорила. Сидела в своей комнате, мало ела, играла сама с собой с единственной оставшейся куклой. Всегда ходила с опущенной головой и часто плакала. В тот момент Надя набралась терпения и, взяв бессрочных отпуск в новом отделении, полностью погрузилась в девочку. Медленными и верными шагами они пришли к тому, что Маша снова начала смеяться. Перед сном у них появилась традиция: обниматься, смотреть вместе «Спокойно ночи, малыши», а потом рассказывать какие-нибудь истории и секреты.       Надя, как и обещала, стала девочке другом. Она бережно оберегала ее. Спустя год Маша вдруг случайно назвала Надю мамой. Райкина замерла и посмотрела на девочку, у которой глаза тут же наполнились слезами. Она зарыдала в голос и крепко обняла Надю за шею. И после всегда называла только по имени.       Боков начал появляться в их жизни совсем недавно. Когда Райкина только переехала в Москву, он оставил ее. Долго не заявлялся на порог, не писал и не звонил, хотя имел все контакты. Надя об этом старалась не думать. Идиотского «мы» не случилось, а значит к лучшему. Но душа встала поперек горла и тянулась к нему. Она скучала по его прикосновениям, словам, голосу, глазам. Она тосковала по нему.       И он первым заявился к ним на порог, спустя почти полгода после ее переезда. Взял за руку, виновато опустил голову, извинился и поцеловал. Надя, конечно, пустила. Даже не думала о том, чтобы выставить за порог.       Они переспали раз. Второй, а затем и третий. В моменте ей казалось, что Женя поселился в их с Машей квартире. Девочка, на удивление, достаточно быстро привыкла к нему. Словно сочла: друг Нади — мой друг.       Прошел месяц, или два, таких встреч, и что-то пошло не так. Райкина начала выходить в отдел, а Женя начал срываться. У Нади начали появляться какие-то странные сомнения.       Дело было до ужаса простое. Пойти можно было двумя путями, и они вдвоем боролись за разное. Ситуация стала совсем неуправляемой в момент, когда Боков в ярости скинул со стола подставку для ручек, отбросив ее в стену. Вместе с ней зацепил и графин воды, который разлетелся по всему кабинету. Райкина в тот момент едва дрогнула и замерла. Смогла двинуться только тогда, когда в кабинет вошел Козырев, чтобы проверить, что за ужас здесь творился.       Выйдя на улицу, она закурила. Руки неумолимо тряслись, а внутренности вдруг начали падать в глубокую бездну. И в голове только одно слово: «не получится».       Ее душа рвалась. Тянулась и разрывалась на маленькие кусочки. Но вдруг из ниоткуда стало ясно: не будет ничего. Любви до гроба не будет, счастья и большой, дружной семьи.       И в тот вечер Боков к ней так и не подошел.       Явился на порог спустя три дня. Выпивший, печальный и серьезный. Сел на кухне, закурил в открытое окно и закрыл глаза.       Надя в тот момент знала, что скажет. Знала, но сказать не могла. Сердце, почему-то, не позволяло. Душа все еще тянулась, но реальность била обухом по голове.       — Ничего не получится, Жень, — произнесла она после двух выкуренных им сигарет. — Не сможем.       Он ничего не сказал: только обречено кивнул и провел пятерней по коротким волосам. Тяжело вздохнул и закурил еще раз. А потом неожиданно для самой Райкиной сказал:       — Но ты мне нужна. Я хочу быть рядом, Надя.       Прикрыв глаза, она сложила руки на груди и прислонилась плечом к косяку. Ей тоже хотелось. Ей так сильно и отчаянно хотелось быть рядом. Хотелось защитить его от бед этого мира, укрыть от ужаса. Хотелось укрыться в нем самой.       — Тогда будь просто рядом.       Женя снова кивнул. Они молчали несколько минут, а потом Боков встал и обнял ее. Они простояли так не меньше пяти минут, пока не затекли конечности.       С тех пор у них выстроилась почти идеальная стратегия: работали над разными делами, пересекались редко, а раз в две недели Женя приходил к ним с Машей домой и проводил с ними время.       В те редкие моменты, что они оказывались рядом, Надя чувствовала себя гораздо спокойнее. Все тревоги и страхи растворялись в простом объятии. В его запахе. В его шутках и смехе. Они прятались друг в друге от всех ужасов, что происходили вокруг. Спасались вместе, но не позволяли себе лишнего. Близким друзьям такого не положено.       Кофе оказывается ужасно горьким, и Боков говорит о том, что наверное уже стоит прекратить ходить именно в это кафе, несмотря на то, что мороженое здесь отменное. Он кратко рассказывает ей о делах на работе, она делится делами и они оба смеются с очередного проёба Козырева. И когда на минуту между ними повисает минута тихого ожидания, Боков берет Райкину за руку.       — Как у тебя дела?       Вопрос, устоявшийся в таких их встречах. Это были минуты искренности и открытой души. Те моменты, где они оказывались именно «рядом».       — Выдохлась что-то немного. Опять после зимы дурацкой. А ты?       — Да тоже так… Никак как-то. Но у Машки все хорошо?       — О, ну у нее лучше всех нас. У врача уже все открыто говорит, рассказывает, не боится. Говорят, скоро к самой терапии перейдут, по семье. Да и в садике адаптируется. Через недельку попробую ее до сон часа оставлять. А там глядишь и на полный день может. Смогу, может, снова на работу выходить.       Женя улыбается и кивает. Он искренне за девочку переживает, постоянно о ней спрашивает и волнуется.       В этом кафе они сидят еще недолго. Говорят в основном о работе: о том, как бездельничает Валера, как вливаются новенькие, как пока что в Москве спокойно. И все это время Боков держит Райкину за руку. Невесомое тепло согревает и успокаивает. И Наде хочется остаться навечно в этом мгновении, в этих руках, глазах и улыбке.       К вечеру начинает холодать. Надя натягивает Маше на голову шапку, сама сильнее кутается в пальто, и все вместе они выходят в сторону дома. Идут, слушают щебетание Маши, смеются и подыгрывают ей в ее рассказах.       Может, где-то в идеальном мире, они бы смогли быть вместе. Надя бы готовила завтраки, Женя накрывал бы ужины, они собирались одной большой семьей, приглашая своих родственников. Маша была бы именно их дочерью. Саня никогда бы не отвергала Надю, а Женя бы очень много шутил. В этом идеальном мире они, пожалуй, не узнали бы столько ужаса на работе в милиции. Они бы работали где-то там, где спокойно, да и в мире было бы спокойно. По выходным ходили бы вместе в парк аттракционов, а по пятницам устраивали бы себе небольшие свидания с прогулками в кино или парк. В этом идеальном мире они оба были мягче. Оба могли бы смиряться с невзгодами и быть вместе несмотря ни на что. И наверное там они все были бы по-настоящему всегда счастливы.       — Когда думаешь вернуться в отдел? — Боков вырывает Райкину из раздумий, когда они уже подошли к подъезду.       — Не знаю пока, — Надя пожимает плечами и становится напротив. Отдает ключи Маше и отпускает ее к подъездной двери, а сама задерживается, заглядывая в карие глаза напротив. — Сейчас Маша в детском саду освоится, и я думаю, что смогу выйти. Надеюсь, по крайней мере.       — Да и мы все надеемся… — Боков вдруг улыбается своей кошачьей улыбкой и протягивает: — Надежда…       Они улыбаются друг другу, и Женя снова берет ее за руку. Поглаживает большим пальцем обветренные костяшки. Где-то в параллельной вселенной руки у нее всегда мягкие. А у него ладони без трещин и ссадин.       Надя кивает в знак прощания и обнимает Женю. Кладет руки на плечи и чувствует, как его ладони падают ей на спину. Пальцы проходятся вдоль позвоночника и останавливаются где-то на ребрах, между легкими и сердцем. Райкина глубоко вздыхает и прижимается сильнее. Чтобы как-то запомнить, чтобы этого объятия хватило до следующей встречи.       — Давай, Надя, приходи, — говорит он в шею. — Я там, все-таки, скучаю.       Она первая разрывает объятия. Смотрит очень тепло, также, как и он. Еще раз чувствует поглаживание на ладони, и после он опускает руки. Делает два шага назад и уходит, перед этим кивнув в знак прощания.       Надя идет к уже открытой подъездной двери и треплет Машу по голове. Девочка бежит вперед, чтобы быстрее открыть квартиру, а Надя замирает в дверях.       Чувствуя на спине взгляд, она оборачивается и встречается снова с ним. Боков поджигает сигарету.       В том идеальном мире они бы оба не курили. И были бы, наверное всегда, вместе. А здесь остается довольствоваться малым. Тем, что они просто рядом. Неподалеку.