Часть 9. Маленькая незабудка.

Экко карабкался по кривой пожарной лестнице рывками, крепко ухватываясь за холодный проржавевший металл. Каждый новый пролет казался на один вдох длиннее, чем нужно. Он опоздал, не на пару минут, не «сейчас-сейчас», а по-настоящему, так что внутри уже давно поселилось тягучее чувство вины. Паудер, наверное, сидит и ждет, болтает ногами, высматривает его в стекле. Думает, что он опять застрял в делах. Он уже во всех красках представил ее нетерпеливое раздраженное лицо. Наверху порывистый ветер казался особенно холодным и неприятным. Экко быстро перебежал открытое пространство крыши и приблизился к двери теплицы. За мутноватым стеклом угадывался привычный сумрак их тайного убежища. Он уже собирался постучать, прижаться к стеклу и сделать ту самую рожицу, на которую она всегда отвечала смехом, но вдруг застыл. Там, в тени, Паудер сидела на полу. Лицо распухло от слез, мокрые пряди прилипли к вискам, плечи вздрагивали неровно и часто. Она будто не замечала его присутствия. Казалось, сейчас она боролась сама с собой. Пальцы сжимались в кулаки, она кусала их, впивалась в кожу до красных отметин. Из-за стеклянной завесы глухо доносились ее сиплые всхлипы. Она раскачивалась взад-вперед, уткнувшись коленями в грудь. Паудер выглядела так, словно весь мир сжался до размеров этой теплицы, до стен и купола, что так давит на плечи. Экко похолодел. Он знал, что у Паудер случаются тяжелые моменты, когда ее захлестывают чувства и она не в силах с ними совладать. Конечно знал, они же лучшие друзья. Он видел последствия, слышал ее сбивчивые объяснения, видел растертые рукавом следы на руках. Вай как-то отвела его в сторонку, объяснила все спокойно и тихо: у Паудер бывает вот так, это не капризы и не вредность. Она сложный ребенок, иногда ее эмоции оказываются сильнее любых слов, и лучшая помощь — быть рядом, дышать рядом, возвращать понемногу в реальность. Он кивал, запоминал, обещал, что будет внимательным. Впервые он увидел приступ своими глазами. В груди сжалось так, что стало трудно дышать. На стекле испарялись следы его пальцев, и в этой матовой дымке ее маленькая фигура казалась еще дальше от него. Он дернул за ручку, рука провалилась в пустое движение. Замок не щелкнул, дверь осталась неподвижной. Он дернул еще раз, сильнее, услышал короткое «цап» где-то в механизме. За стеклом Паудер не шевельнулась, только вскрик сорвался еще грубее. Она снова вцепилась зубами в костяшки, и Экко в ужасе заметил тонкую красную полоску на коже. Мир сузился до одного желания — прорваться к ней, разорвать эту ловушку, которая за секунды превратила Паудер в дрожащий комок страха. Экко ударил плечом, но дверь не поддавалась. Его сердце билось в бешеном ритме, догоняя ее судорожное дыхание. Еще секунда — и она снова сделает себе больно. В груди поднималась волна ужаса: он не успеет, не сможет оказаться рядом в нужный момент. И тогда он попытался выбить дверь. Она не поддавалась, заржавевший замок держался до последнего, но Экко наваливался плечом снова и снова, не думая. И вот он ударил с такой силой, что весь ржавый механизм заскрежетал. Засов поддался, и вместе с ним жалобно хрустнула одна из петель. Дверь перекосилась, повисла, покачиваясь со скрипом. Экко ввалился следом, не обращая внимания ни на дверь, ни на боль в плече. Он подскочил к Паудер, рухнул рядом на колени, и первое, что вырвалось — обрывки, негодные на роль настоящих слов. «Эй… я… здесь… дыши… все…» Он сразу заметил, как его собственная суета отзывается в ней новой дрожью, только подливая масла в огонь. Экко вдохнул медленно, подвинулся ближе, рукой коснулся ее запястий и мягко опустил ее руки, чтобы зубам больше не к чему было тянуться. На костяшках остались влажные следы и коралловые вмятины, и он прикрыл их ладонями. По кругу повторялось одно и то же, почти беззвучно: «Ты не одна. Я здесь». И это все, что он мог предложить, пока ее дыхание постепенно переставало рваться, а плечи сотрясаться так отчаянно. Только тогда она подняла глаза. Он дышал размеренно, и она, словно нащупав знакомый мотив, постепенно подстроилась под этот ритм. Слезы больше не лились ручьем, только их влажные следы поблескивали на раскрасневшихся щеках. И когда голос нашел опору, она заговорила торопливо, сбивчиво, в том самом оправдательном тоне, которым дети пытаются пересказать вселенную за минуту. — Я слишком рано пришла… сама виновата, — всхлипы сбивали дыхание, но она продолжала. — Дверь заклинило, я пыталась, правда… потом испугалась дергать сильнее. Можно было стекло разбить, да? Но я подумала — осколки, порежусь… а если Вай узнает, будет ругаться. А ты все не шел, и время тянулось так долго, и вдруг стало тесно, и воздуха совсем не осталось… Экко слушал, не перебивал, иногда вставляя короткое и простое: «Я понимаю». Или чуть тише: «Все в порядке». Она торопливо вытерла лицо рукавом и вскинула подбородок: — А вообще я могла сама выбраться, если б захотела. Просто не хотела стекло ломать, правда. Мысль о стекле пришла только сейчас, немного смешная в своей очевидности. Конечно, можно было разбить панель и пролезть. Он машинально глянул на скошенную дверь, висящую на одной петле, и сам себе пожал плечами. В тот момент он не перебирал варианты, а сделал первое, что пришло в голову. Страх за нее никуда не делся. В этом странном, тихом остатке он вдруг уловил еще и другое чувство, скромное, теплое, стыдливо-радостное. Что это его руки удержали, его голос помог отдышаться, что она доверилась именно ему. Нужный — вот как это называлось, наверное. Он не пытался разбирать это дальше, детскому сознанию хватало простого понимания: он был рядом, когда нужно, и сделал все правильно. Дыхание Паудер стало ровным, лицо снова выглядело обычным, с тем самым упрямым прищуром, словно она вовсе не сидела здесь несколько минут назад, сжимая руки до боли. Но для Экко это никуда не делось. Он продолжал держать ее ладони, и чувствовал, как дрожь постепенно уходит. Он понимал: если спросить, если попытаться «разобрать» случившееся, Паудер тут же закроется или отмахнется. А он не хотел оставлять все на этой ноте. Вечер можно было спасти, и он упрямо решил это сделать. — Пойдем, — сказал он, поднимаясь и мягко потянув ее за собой. Перекошенная дверь протяжно скрипнула, выпуская их из душного полумрака. Снаружи ветер уже стих, осталась только легкая прохлада, щекочущая кожу. Слабое солнце пробивалось сквозь рваные облака. Экко на секунду задержал взгляд на ней и вспомнил о том, что собирался показать ей еще до того, как все пошло наперекосяк. Идея казалась простой, даже глупой, но именно она могла перетащить их на другую волну. Он улыбнулся сам себе и спросил: — Ты знаешь, что такое солнечные часы? Паудер мотнула головой, нос все еще блестел от слез, но во взгляде быстро разгоралось любопытство. Он обвел взглядом крышу. По бетонной поверхности сетью расползались трещины, напоминая узор рек на карте мира. Экко задумался на секунду, припоминая, что когда-то давно запрятал здесь длинный ржавый прут. Им они иногда царапали на стенах дурацкие надписи и каракули. Сегодня он послужит цели куда интереснее. Экко пошарил у парапета, пальцы наткнулись на знакомый холодный металл. Он дернул его пару раз, проверяя упругость, прикинул на глаз, как сделать лучше, и вжал в ямку побольше, прокручивая и надавливая, пока тот не сел плотнее. Потом собрал вокруг немного крошек и каменной пыли, прижал ладонью, укрепил основание. Теперь прут стоял ровно, как солдат, и отбрасывал длинную четкую тень в свете вечернего солнца. — Основание называется гномон, — он перевел взгляд на Паудер. — Его тень будет стрелкой. Мы отметим ее путь и у нас будут свои часы. Такие, что не остановишь и не забудешь завести. Они идут, пока день идет. — Фу, скукотища, — фыркнула она, хотя слушала внимательно. — Ну ладно, проверим, вдруг получится прикольно. Она кивнула, будто соглашаясь с самой идеей, что время можно приручить. Для любого другого ребенка это, наверное, прозвучало бы действительно скучно. Часы. Куда веселее носиться по улицам, бить бутылки или еще что-нибудь громкое и бесполезное. Но с Паудер все выходило иначе. Рядом с ней даже ржавый прут и трещина в бетоне превращались в игру на двоих. Оставалось самое главное — сам циферблат. Экко вспомнил про баночки с краской, которые они спрятали пару дней назад в теплице, собираясь разрисовать стены. Он попросил Паудер их принести, и она тут же подскочила, стремглав умчавшись, даже не дослушав его просьбу до конца. Через несколько мгновений она выбежала обратно, сияя так, словно в руках у нее не пара банок и пучок кисточек, а самое настоящее сокровище. Она присела на корточки и принялась выводить цифры. Экко подсказывал, где какая должна быть, хотя сам толком не знал, насколько это правильно. Даже если часы будут врать, у них вполне могла быть своя собственная система времени здесь. Сначала нарисовалась «три», но почему-то зеркально, с веселой рожицей в одном из полукружий. «Семь» получилась с кривыми острыми зубами. На «двенадцать» капля краски неуклюже расплылась, и Паудер хмыкнула, назвав ее «сопливой». — Ничего, — сказал он, — пусть будет такой. Это же наши часы. — Ага, наши. Но художник тут я, а ты мой помощник, — с улыбкой поддела она, — Даже если это была твоя идея. Паудер старательно выводила очередную цифру, но рука дрогнула, и на бетоне осталась очередная клякса. С лукавой искрой в глазах она обмакнула кисть поглубже и брызнула красной каплей прямо в Экко. — Эй! — он возмутился нарочито строго, смахивая краску с щеки. — Ты что творишь? Это серьезный научный проект! Паудер расхохоталась, уткнувшись носом в колени, смех вышел звонким и настоящим. Ее плечи содрогались, но теперь только от веселья. Экко поджал губы, стараясь держать важный вид, но уже через секунду не выдержал и расплылся в улыбке. — Ну и ладно, — сказал он, пожимая плечами. — Пусть будут часы с рожицами. Главное, что они наши. — Наш часовой пояс, — серьезно повторила она. — А все остальные отстают. Она взглянула на стрелку, потом на его лицо, и снова кивнула. Солнце шло своим чередом, тень не стояла на месте, и он чувствовал, как неприятный осадок растворяется в этом простом, понятном движении. На краю зрения все еще торчала перекошенная дверь теплицы, но сейчас она уже не выглядела поломкой, скорее напоминанием: есть двери, которые отныне не должны быть для них закрыты. *** На последнем метре лестницы Джинкс резко подтянулась, перевалившись на крышу, и наконец выдохнула. Впервые она поднималась сюда с протезом, и одна из ржавых перекладин сыграла с ней злую шутку. Металлическая нога соскользнула, потеряв опору, и на долю секунды она уже видела свою глупую смерть там, внизу. «Споткнулась и упала с лестницы» было бы написано на ее скромной могилке в качестве последней шутки. Но пальцы успели ухватиться покрепче. Движение вышло слишком резким, от чего треснули и поломались ногти на руке, некоторые прямо в мясо. Джинкс выпрямилась, рассматривая руку и оголенные окровавленные полоски кожи на пальцах. Скорее мерзко, чем больно. Она равнодушно провела рукой по куртке, размазывая алые точки по грубой ткани, и тут же забыла о них. Перед тем, как зайти в теплицу, взгляд отчего-то задержался на бетонной поверхности крыши. Все тот же узор трещин, напоминающий карту. Из глубины памяти вынырнула давно забытая картинка. Она замерла, пытаясь совместить отрывки воспоминаний с тем, что было перед глазами. Самая крупная трещина нашлась сразу, как шрам, который невозможно спрятать. Но ни торчащего ржавого прутика, ни тени, ни красочных цифр. Время стерло все без остатка. Она хмыкнула почти беззвучно и сказала самой себе: — А ты говорил, что они будут идти вечно, Экко. На губах мелькнула кривая тень улыбки. Джинкс качнула плечами, стряхивая наваждение, и толкнула перекошенную дверь в теплицу. До сегодняшнего дня она была уверена, что больше сюда не вернется. Казалось, это место осталось где-то по ту сторону времени. Все выглядело почти так же, как в вечер их последней встречи. В дальнем углу зияла пустота на месте разбитого стекла. Она помнила, как случайно задела его в момент их драки. Рука сама скользнула по другой опустевшей раме, где она, уходя, нацарапала на стекле язвительное послание. Джинкс не сомневалась, чьими руками оно было разбито. Думал ли он в тот момент, что вернется сюда еще раз? Что снова увидит ее? Осознавал ли, что вдвоем они буквально разрушали это место, без метафор, по-настоящему. Она подошла к зияющей дыре, там, где когда-то влепила ногой, и опустилась на пол, лицом к этой пустоте. Сквозь нее тянулся мир за пределами стеклянной клетки, и сегодня она не хотела забывать о его существовании. Джинкс попыталась устроиться поудобнее, подогнув ногу и придвинув к себе. Неизвестно, сколько придется ждать. В мыслях опять всплыло то злосчастное старое воспоминание, как в детстве она пришла слишком рано и прождала почти весь день, а Экко все не было. Это место само тянуло ее в прошлое, и именно за это она его ненавидела. Вот почему не хотела возвращаться. На секунду она даже немного обрадовалась, что лекарство все еще иногда путает память. Значит, не получится утонуть в ностальгии с головой. И все равно, вот она здесь, и даже не знает наверняка, появится ли Экко. «Я буду ждать в нашем месте» — короткая фраза, переданная через Севику, звучала слишком расплывчато. Что, он каждый день сюда приходил? Смешно и верится с трудом. Пальцы наощупь нашли ремешок сумки с колбами, привычная проверка, на месте ли ее запас мерцания. Она стянула с плеча и отложила мешочек в сторону, чтоб не маячил перед глазами. Потом сняла куртку и укрыла колени. Не хотелось, чтобы Экко первым делом уставился на железо, когда придет. Да и самой от этого становилось чуть спокойнее. За окном медленно сгущался вечер. Несколько капель дождя упали на стеклянный купол. Джинкс подалась чуть ближе к краю. Колено скрипнуло, металл проскрежетал о бетон. Она склонилась и выглянула вниз. Высота не вызывала ничего, ни страха, ни головокружения, только короткая мысль: упадешь — будет больно. Сухой факт, такой же, как-то, что у нее теперь нет ноги. Как-то, что она пришла сюда первой. Как-то, что он, скорее всего, все-таки придет. Ожидание не мучило и не тревожило. Время тянулось вяло, как в спектакле, концовку которого знаешь наперед. Удивительно, как быстро жизнь теряет оттенки, когда перестаешь чего-то ждать. И только сейчас, расправляя складки грубой ткани куртки, она заметила — на полу ни одного осколка. Кто-то навел порядок. Экко? Ха. Ну да, конечно. Он еще и метлу сюда принес, и совочек, и теперь здесь у них уютный клуб для встреч. Джинкс усмехнулась сама себе. И все же отрицать бессмысленно, осколки не исчезли сами. Значит, он приходил и пытался хоть что-то исправить. Пока она всеми силами старалась забыть это место, вычеркнуть из памяти и теплицу, и их «часы», и его самого, Экко явно не спешил все отпускать. Дверь у нее за спиной откликнулась на чье-то движение тихим скрипом. Джинкс не обернулась, даже не вздрогнула. Не нужно было видеть, чтобы знать — он пришел. Экко не спешил. Его шаги звучали приглушенно, но в тишине теплицы отчетливо слышался каждый. Вот он остановился у старого стола, вот что-то положил. Звук был тихий, но отчетливый. Потом шаг ближе. Кто заговорит первым? И что вообще они должны сказать друг другу? Вопросы роились, но ответа не было. Их разговор мог стать чем угодно, как признанием, так и дракой. Джинкс прикусила язык, сдерживая слова. Она не собиралась уступать, как в старые времена, когда они играли в детское упрямство: кто дольше не моргнет, не засмеется, не заговорит первым. В конце концов, встреча была его идеей. Пусть и он начнет. Экко наконец нарушил тишину: — Я должен тебе все объяснить. Джинкс взглянула украдкой. В руках Экко была маска совы. Символ мудрости, если верить чужим словам. Он медленно опустил ее на стол, будто складывал оружие. — А… Ты об этом. Скукота, — она снова отвернулась. Он замер на секунду, собираясь с духом, и все же продолжил: — Я был не прав, надо было рассказать все гораздо раньше. — Экко перевел дыхание, и, будто цепляясь за выученную последовательность мыслей, продолжил. — Но, если честно, у нас было маловато шансов на разговор, пока мы пытались друг друга поубивать. Джинкс слушала молча. Если бы она действительно захотела — могла бы понять все еще тогда, на мосту. Его движения, удары, сбивчивые паузы. Все было уже знакомо. Она стреляла в него не раз, но всегда мимо, как будто где-то внутри уже знала, кто перед ней. Тогда она была слишком сосредоточена на себе и своих проблемах, и не замечала очевидного. Наверное, именно поэтому его нынешние оправдания казались такими несущественными. — И что дальше? Ты пришел, признался, молодец. Какие еще у тебя планы на вечер? Она развернулась к нему и впервые посмотрела открыто. Было уже невыносимо слушать его аккуратные фразы. Экко застыл. Маска совы лежала на столе, белое пятно в полумраке. Он долго подбирал слова и наконец заговорил: — Я только хотел сказать, что не хочу снова тебя потерять. Не прошу «как раньше». Хочу хоть какой-то контакт. Чтобы ты была, хоть как-то. К концу фразы голос дрогнул. Он наконец решился поднять глаза и ответить на ее прямой, колючий взгляд. Ей не понравилось, как слово «потерять» отозвалось где-то под ребрами. Хотелось сказать «иди домой» и закрыть навсегда эту тему, что так было трудно начать. Но язык не повернулся. Кровоточащие пальцы напомнили о себе зудящей болью, и она машинально спрятала руку в рукав. — «Хоть как-то»? — повторила она тихо, не скрывая сарказма. — Как романтично, аж мурашки по коже. — А ты чего ждала? Что я приду с готовой речью? У меня нет правильных слов. Есть только… — он запнулся, мотнул головой. — Ты тут. Я тут. И я не хочу, чтобы это снова пропало. Джинкс усмехнулась, опустив взгляд куда-то в пол: — Ну и звучишь ты, как идиот. Экко на это даже хохотнул, нервно и коротко. — Пусть так. Но я говорю серьезно. — Да мы с тобой в последнее время вообще все из себя такие серьезные, аж тошнит. Экко нахмурился, и этот взгляд только подстегнул ее дальше нести чушь. — Боюсь, твое хрупкое и неопределенное «хоть что-то» может не выдержать всей этой серьезности. Слова сорвались и растворились в тишине, а внутри все клокотало от нелепости происходящего. Джинкс оказалась просто не готова к его прямоте. Что я вообще, блять, несу? Да ведь она пришла сюда не за этим. Не за тем, чтобы кривляться и передразнивать его, как ребенок, не за тем, чтобы отводить глаза каждый раз, когда он смотрит так… Так, будто она не стреляла в него, будто не предавала, украв камень и сбежав. Она же видела то стекло, разбитое им. Она сделала ему больно. Неужели все равно? Настолько, что он приходит сюда со своими нескладными «что-то» да «как-то» и говорит, что не хочет ее терять? А ведь она ждала этого разговора. Боялась, злилась, но ждала. Ей казалось, что, может, хоть раз они смогут сказать все как есть. Но стоило встретиться взглядами — и она отшатнулась, спряталась за кривые смешки. Так и не случилось того нормального, простого и такого важного разговора, которого он заслуживал после всего. И не могло случиться. Она испугалась быть с ним искренней. А он… он, черт возьми, так легко с этим справился. Без щита, без стен, будто и вправду готов был обнажиться до последней жилки, если она захочет. Невыносимо. Хочется сдвинуться, поменять опору, но любое движение выдаст ногу. Не сейчас. Оставалось только сидеть, вгрызаясь взглядом в куртку, словно та могла стать стеной между ними. В груди давило то самое чувство, когда хочется одновременно встать и уйти, и прижаться ближе, и закричать. Экко помрачнел. Его терпение таяло на глазах. Плечи напряглись, пальцы сжались в кулаки и снова разжались — нервное движение, как у человека, который слишком давно держит себя в руках. Он шагнул ближе, ладонь скользнула по краю стола, в голосе уже не было ровности: — Хватит этого цирка, Джинкс. Хватит делать вид, что тебе плевать. Ты же не железная, и я это вижу. От ироничной точности его формулировки Джинкс на секунду поперхнулась слюной. Она с трудом подавила порыв раскашляться. Как точно ты попал. Легкий смешок вырвался сам, короткий и неловкий. Он резко вскинул голову, в глазах вспыхнуло раздражение. — Тебе смешно? Я тут, как дурак, говорю всерьез, а ты… смеешься? Он подошел, сокращая расстояние между ними почти вдвое. Вся его собранность, с которой он пришел, осыпалась, и на поверхности осталась только злость и усталость. Джинкс вздрогнула и попыталась оправдаться: — Да нет же… — Ты думаешь, это игра? Думаешь, я тут ради забавы? Годы, Джинкс. Годы я носил это в себе. Ты стреляла в меня, предавала, исчезала, снова появлялась, и каждый раз я оставался с этим один. В груди неприятно кольнуло от стыда. Не потому, что она так и не смогла произнести вслух ни капли правды, не потому что он повысил голос и вот-вот перейдет на крик, а потому что он тратится на нее так, по-настоящему. Злится, пытается что-то доказать. Было бы лучше, если б она не пришла. Для него же лучше. Не стоит оно того, не трать слова на такую, как я. Вслух вышло совсем иначе. — Ну а что ты хотел, Экко. Вот она я — худший вариант из всех возможных. Главный провал твоей жизни. — Хватит, — оборвал он. — Ты сама себя грызешь и выставляешь это как истину. Думаешь, если повторишь вслух достаточно раз, я поверю? Нет. Я знаю, что ты делаешь. Удобная, выходит, у тебя позиция, чтобы можно было не отвечать за свои поступки. Чтобы никто не подобрался ближе. На последней фразе он приблизился настолько, что между ними оставалось не больше метра. Джинкс дернулась от резкого движения, руки сами скользнули к куртке, поправить, проверить, что протез все еще укрыт целиком. Пальцы ощутили привычный холод металла сквозь ткань. Экко притих. После его гневной речи тишина ощущалась чужеродной и неуютной. Джинкс медленно подняла взгляд, и только тогда заметила, как неотрывно он следил за движением ее руки. Блять. — Что с рукой? — спросил он негромко, без следа былого раздражения. Улыбка вышла кривой и полной фальши. Не успела она подумать, как с языка сорвалось: — Это ты еще ногу не видел. Она тут же пожалела, прикусив язык, но было слишком поздно. Слова повисли в воздухе и отмотать назад было невозможно. Ну вот, сейчас все покатится к тому, что она так старательно оттягивала. Разговор, каким бы он ни был, теперь переломится. Молодец, Джинкс, так держать. Экко шагнул ближе, и от этого сердце пропустило удар. — Подожди, — пискнула она, пытаясь отползти назад. Колено вторило ей предательским скрежетом, протез взвизгнул металлом об бетон. Джинкс крепче ухватилась за куртку, но та только сползла. Экко замер всего на секунду, потом все равно потянулся рукой. Ей хотелось заорать, но его пальцы тут же сдернули ткань. Экко отшатнулся, будто не поверил глазам, лицо исказил ужас, жалость, и много чего еще, будто он впервые увидел ее настоящую. Вернее то, что от нее осталось. Вот он, занавес. Момент, которого она боялась больше всего. В ушах застучала кровь, дождь барабанил по стеклу. — Кто это с тобой сделал? — голос сорвался в хрип. — А я сама справилась. Она почти физически ощутила его взгляд, прожигающий, беспомощный, полный боли. По шее побежали мурашки. Экко не сказал ни слова. Секунда… две… и эта пауза была хуже любых слов. Он опустился на корточки рядом. Металл блеснул тусклым светом. — Черт, Паудер… Джинкс захотелось рассмеяться, закричать, плюнуть ему прямо в лицо, но внутри все перекосило. И в этот момент прозвучал тонкий девичий голос, до боли знакомый, слишком отчетливый, чтобы списать на собственные мысли: — Как же ему жалко. Жалко, жалко, жалко меня. Па-а-ау-дер Джинкс стиснула виски ладонями, пытаясь вытравить голос из головы. Лекарства должны были держать это под контролем. Они держали! Все было тихо. А теперь — снова. — А ты вообще заткнись, — прошипела она сквозь зубы. И голос действительно затих. — Что? — отозвался Экко растерянно. Все, чего она хотела в эту секунду — чтобы разговор закончился. Чтобы снова оказаться в своей темной, душной комнатушке в «Последней капле», где стены пахнут гарью, а ее слепленное из металлолома тело выглядело уместно. Там не было этих глаз. Там никто не смотрел на нее вот так, с ужасом, с болью, от которой хотелось биться головой о стену. Рука Экко снова дрогнула, потянулась ближе. Джинкс отпрянула, сердце ухнуло вниз. — Лучше бы ты надел свою маску обратно, — выдохнула она сипло. — Тогда бы я не видела этот взгляд. Как же жалко это прозвучало. Не дерзко, не в ее духе, а именно жалко, как обломок старой защиты, которая давно уже не спасала. Экко одернул руку, как от огня. — Вот как, — сказал он, обернувшись к столу, бросив взгляд на маску, будто на секунду и вправду подумал об этом. Джинкс потянулась к сумке с колбами, дернула ее к себе. Она действительно собиралась подняться и уйти, пока этот звон в голове не превратился в крик, пока ее приступ не накрыл ее с новой силой. Но не успела даже оторваться от пола. — Ну давай, доведи дело до конца. Испорть все окончательно. Голос отозвался болезненным звоном, который, казалось, отдавал прямо в кости и мог расколоть череп изнутри. Джинкс вцепилась в волосы, сжала так, что кожа на голове заныла. Еще немного, и она бы вырвала у себя целый клок. — Что ты делаешь?! — в голосе Экко прорезалась паника. — Ухожу! Она дернула протез, пыталась разогнуть, чтобы наконец встать на ноги. Металл предательски не слушался. Экко рванулся к ней слишком резко. Хотел перехватить руку, остановить, но для Джинкс этот рывок стал последней каплей. Все смешалось: голос, неисправное колено, его шаг слишком близко. Ее будто ударило током. — Уничтожь это «мы» прежде, чем оно уничтожит тебя. Чтобы не было пути обратно. Рука сама взметнулась, без единой мысли, чистый рефлекс. Сумка со всей силы полетела в него и врезалась в плечо. Звон стекла прозвучал отчетливо, будто в тишине теплицы раскололся сам воздух. И только спустя секунду до нее дошло, что именно она бросила. Колбы. Запас. Ее страховка. Экко тут же перехватил сумку и застыл, пока по плечу медленно растекалась розовая субстанция, просочившаяся сквозь тонкую ткань. В полумраке потеки казались чем-то средним между кровью и слезами, странная, болезненная пародия на человеческие раны. Мерцание. Та дрянь, с которой он воевал все это время. Та, к которой он не прикоснулся бы по доброй воле никогда. Экко оцепенел, дышал рвано, с перебоями, будто его только что ударили прямо в лицо. Потом тряхнул плечом, сбросил сумку на пол, изнутри донесся последний жалобный звон осколков. Шум его дыхания отражался от стеклянного купола и возвращался обратно, усиливаясь, превращаясь почти в рык. Он подался вперед. На секунду это движение показалось Джинкс настолько пугающим, что внутри все сжалось, тело было уже готово встретить удар. Она в тот же миг вскочила, пошатнулась. Протез нехотя разогнулся и с металлическим лязгом уперся в пол. Хромая, она сделала шаг назад, потом еще один. Они не отводили глаз ни на секунду. Как в детстве, кто первый моргнет — тот проиграл. Джинкс едва дышала, но не отпускала его взгляд. Казалось, сейчас произойдет что-то страшное. Они стояли в шаге от обрыва, и любой звук мог сорвать их вниз. Голоса больше не было. Та навязчивая, тонкая нота, терзавшая ее сознание минуту назад, исчезла без следа. Внутри воцарилась странная, пугающая тишина. Мысли стали чистыми и ясными. Ее необдуманный бросок сделал за них выбор. Теперь не нужно было угадывать, тянуть, сомневаться. После этого они не выйдут отсюда «почти друзьями». Между ними снова все стало просто, как в драке. Она пятилась, пока спиной не почувствовала холодную стену, и вдруг поняла: страха нет. Это было знакомо, почти удобно. Их старый танец, удары и ответы, раз за разом, пока не захлебнешься в крови или смехе. Это было куда проще, чем тщетные попытки договориться, услышать друг друга, «поговорить как люди». Вот оно, доказательство. Со мной ему всегда будет плохо. Давай, ненавидь меня, Экко. Так даже лучше. Он приближался угрожающе, тень ложилась на ее лицо. Если это и конец, пусть будет красивым, достойным прощанием. — Ну и что ты сделаешь? — бросила она с ухмылкой. — Сломаешь пару ребер? Сунешь пальцы в рот… или еще куда-нибудь, как в тот раз? — Ты… — начал он, но голос сорвался и захлебнулся в тишине. Да, она попала в уязвимое место. Экко рванулся вперед, и она рефлекторно выставила металлическую ногу, словно таран, надеялась, что это станет преградой. Но он не остановился. Даже не замедлил шаг. Его рука грубо оттолкнула протез в сторону. Теперь они были так близко, что воздуха между ними почти не осталось. Его колено оказалось между ее ног, не оставляя пространства отступить. Стекло холодило спину, горячее дыхание обжигало. Еще час назад она бы дала голову на отсечение, что в такой момент оттолкнет его, вывернется, укусит, ударит хоть чем-то, лишь бы сохранить дистанцию. Но сейчас… Она замерла, прижатая его телом. Страх близости, который все утро жег под ребрами, куда-то растворился. Осталось только странное, щекочущее любопытство: а что дальше? Любое ее слово вот-вот доведет его до предела. И от этого внутри разгоралось что-то другое, живое, горячее. — Ну давай, — прошептала она, едва не касаясь его губами. — Разозлись еще сильнее. Что-то теплое, липкое коснулось ее через ткань. Она опустила взгляд. Мерцание отпечаталось на груди и пропитало одежду насквозь. Экко тоже это заметил. Та самая дрянь, которую он ненавидел всем сердцем, теперь связала их в один узел. Она открыла рот, собираясь выдать очередную колкость, но в голову ничего острого не пришло. Слова выходили какими-то бессвязными и глупыми. — Смотри… теперь мы… в одном цвете. Мысли путались, и ее собственная улыбка показалась ей чересчур детской. — Хватит меня дразнить, — голос низкий, с надрывом, на пределе. — Тогда хватит упираться мне в бедро чем-то твердым, — выпалила она, даже не подумав. Экко застыл, ошарашенный ее прямотой, отстранился на полшага, и пространство между ними вдруг показалось ей невыносимым. Не хотелось воздуха, не хотелось паузы. Тело само потянулось вперед, пальцы вцепились в его одежду, плечи рванулись ближе. Он уловил этот импульс и будто сам сорвался с цепи. В следующий миг они снова впечатались в стену с грохотом, что отозвался эхом под куполом. Они не успели понять, кто первый поддался. Столкновение было резким, даже болезненным. Поцелуй был не нежностью, а пощечиной. Взрыв. Жадный, грубый, как удар кулаком. В редкие секунды, когда они отстранялись, чтобы глотнуть воздуха, слова срывались сами собой. — Так много лет… — прошептал Экко прямо в ее губы. — Я убеждал себя, что ты — скверна. Ее смех вырвался в тот же миг, короткий, горький. Щеки горели, дыхание рвалось, но ответ прозвучал мгновенно: — И был прав. И прежде, чем он успел отреагировать, она снова вцепилась в его губы без единой капли раскаяния. Его пальцы обхватили ее запястья так крепко, что она ощутила пульс под кожей. Держал, будто боялся, что она снова вырвется и исчезнет. Джинкс засмеялась тихо и прерывисто. — Вот, так привычнее, да? — выдохнула она. — Ты держишь, я пытаюсь вырваться. Она дернулась, рука выскользнула из его хватки. Пальцы вцепились в его плечо, ногти скользнули по коже через ткань. Экко стиснул зубы, но не отстранился. Металлическое колено жалобно скрипнуло и вдруг подкосилось, лишая опоры. Джинкс потеряла равновесие, тело пошло вниз. Экко тут же рванулся удержать ее, но она упрямо вцепилась в его одежду, утянув за собой. Их тела с глухим ударом рухнули на холодный бетон. Воздух выбило из легких, но ни он, ни она не отпустили друг друга. Жадные торопливые поцелуи скатились к шее. Экко прижимался к ее коже, горячее дыхание оставляло влажные следы, а она задыхалась, то смеясь, то срываясь в стон, не различая одно от другого. Пальцы блуждали по его спине, цеплялись за волосы, то резко дергали, то притягивали ближе. Мерцание, оставшееся на ее груди, размазалось по одежде, и оба знали — это яд, проклятье. Но именно эта светящаяся метка, как их общий шрам, связывала сильнее. Джинкс прижала его бедрами, проверяя, как далеко он готов зайти. Экко сорвался в глухой стон, губы с жадностью нашли ее ключицу. И даже в эти короткие мгновения, когда они отрывались друг от друга, их взгляды снова сцеплялись, будто они оба спрашивали: «Правда ли это?» В какой-то момент она извернулась, резко толкнула его и сама навалилась сверху. Бетон под ладонями был холодным и шершавым, но это не имело значения. Металл скрипнул, нога дернулась — мешала, мешала, и от этого поцелуй был еще безумнее. Она сидела на нем, опершись коленями по обе стороны. — Вот так, — выдохнула она, ухмыляясь криво. — Теперь не убежишь. Внутри пульсировало что-то горячее, беспорядочное, и она позволила этому вести себя. Экко дернулся, попробовал вывернуться, но только для вида, ведь если бы он и вправду попытался скинуть ее с себя, вышло бы легко. А в ответ она цеплялась, ногтями, зубами, до боли. — Ненавижу… — процедил он глухо. Джинкс рассмеялась, склонившись ближе, так что их носы почти коснулись. Смех звучал слишком звонко, голова пошла кругом. — Скажи еще раз, — прошептала она. — Ну же. Громче. — Я ненавижу тебя, Джинкс. Его руки рванулись, притянули ближе к себе. Джинкс откликнулась мгновенно, позволяя ему перехватить инициативу, удерживая их в этом странном равновесии, то она властвовала, то он. Все внутри кричало: да, дальше, плевать, пусть рушится все вокруг. И вдруг… что-то изменилось. Его хватка ослабла, руки, которые секунду назад держали так крепко, соскользнули и бессильно упали на бетон. Губы перестали отвечать на поцелуй, дыхание сбилось. Джинкс не сразу поняла, что случилось, но, отстранившись, увидела его лицо. Экко лежал на полу, раскинув руки, грудь все еще тяжело вздымалась, но взгляд… он был расфокусированным, устремленным куда-то сквозь нее, к мутному стеклу потолка. Губы приоткрыты, на висках выступили капли пота. Казалось, он слышит что-то недоступное ей. — Эй? — звук тут же утонул в гулкой тишине. Она уже видела это раньше. И слишком хорошо знала признаки. Нет. Джинкс провела рукой по шее, по ключицам, по груди, там, где тлела память о его поцелуях. Кожа была влажной. Пальцы заскользили, и в тусклом свете теплицы на них остался розовый отблеск. Мерцание. Вот и ответ. Заметил ли он сам, как это произошло? А она? Джинкс облизнула губы, прислушалась к себе, чувствуя приторный, химозный привкус на языке. Головокружение, шум в ушах, взгляд поплыл. Но это все. Она даже не заметила этого в пылу. Ее организм уже привык, лекарства и так каждый день вгоняли в кровь микродозы. А для него… Она рывком поднялась на ноги. Металлическое колено взвизгнуло, протестуя, но она даже не заметила, так оглушительно гудело в ушах. Экко пошевелился, тяжело, будто через силу, и потянулся к ней рукой. Пальцы судорожно ухватились за голень протеза. Металл, беспощадный к человеческому теплу. В этом жесте немая просьба: останься, не уходи, скажи хоть что-то. Каждый раз. Каждый, мать его, раз я думаю, что хуже уже некуда. Что все, предел. А потом… нахожу новый способ все уничтожить. Губы Экко дрогнули. Сначала едва заметно, потом снова, медленно, по слогам, будто он пытался ухватиться за единственное слово, которое еще держалось в сознании. — П-а-у… Внутри все оборвалось. И в ту же секунду детский голос внутри взорвался пронзительным смехом. — Даже так, даже сейчас! Смотри, смотри, как он цепляется… Мир вокруг пошел волнами. Стеклянные панели множились, уходили в бесконечность. Экко был то в метре от нее, то за десятками шагов, и от этого становилось только страшнее. Джинкс отшатнулась, сделала шаг назад, еще один. Не потому, что хотела бросить его. Потому что оставаться рядом оказалось страшнее, чем бежать. Потому что именно ее присутствие превращало все происходящее в кошмар. Купол давил сверху, стены подступали ближе. Если она останется, то рухнет вместе с ним, и в этом бреду обязательно сделает что-нибудь ужасное. Больше не приду. Никогда. Ни сюда, ни к нему. Иначе добью его окончательно. А я умею только это. Ломать. Портить. Оставлять после себя пустоту. Шаг назад, и его пальцы соскользнули по металлу, рука безвольно упала на пол. Она шепнула еле слышно: — Прости. И только дождь, дробящий по стеклу, ответил ей. Джинкс развернулась и, хромая, поковыляла к выходу. Мир оставался зыбким, как дешевая хрупкая декорация, готовая рассыпаться от любого неверного движения. Под ногами мелькнуло голубое пятно, едва заметное на сером фоне, и тут же исчезло под массивной железной ступней. Джинкс машинально приподняла протез, посмотреть, на что наступила, и увидела раздавленный цветок. Незабудка, кажется. Маленькая, жалкая. Лепестки смялись, прилипли к бетону, как штрих дешевой краски. Она моргнула, не веря глазам. Настоящий цветок. Здесь, в этой ржавой дыре. Джинкс огляделась и заметила на полу еще пару таких же, крошечных и блеклых. А на старом столе — целый пучок, нелепый, будто сорванный в спешке. Видимо, их раскидало сквозняком, гуляющим через разбитые местами стены. Он… принес это. Для нее. Сраные незабудки. Вот что он положил, едва вошел. Она даже не удосужилась поднять глаза, не заметила. Слишком занята была своими дешевыми колкостями, своим жалким цирком. Мысль полоснула так больно, что дыхание сбилось. Он хотел показать, что помнит, что все еще держит в себе их прошлое. Хотел разделить с ней. А она, как всегда, растоптала. Слезы подступили резко, как спазм. Она стиснула зубы, пытаясь подавить их. Еще один всхлип прорвался, и Джинкс почти зарычала, глотая его. Слабость. Опять. Никогда больше. Никогда не дам себе шанса снова сломать его. Пусть он забудет. Пусть будет счастлив где-то, где меня нет. Даже если это значит, что я больше никогда не увижу его. Осторожно она поддела стебелек трясущимися пальцами, пытаясь расправить лепестки. Ничего не вышло, они всё равно оставались смятыми. Но цветок был всё ещё цветком. И она взяла его. Не букет, не целую горсть, а только один, именно тот, который раздавила сама. Спрятала в ладони, прижала к себе и поспешила к двери, прочь отсюда. Дождь бил по стеклу, приглушая звук ее тяжелых шагов. Теплица погрузилась в гулкое молчание, только за ее спиной, на старом столе, оставались невзрачные цветы и белое пятно маски. *** Под утро его шатало так, что приходилось считать шаги, иначе мозг начинал подсовывать ненужные картинки, и тогда ноги сами останавливались. Раз, два, три… поворот. Мокрая одежда липла к спине и к груди, воротник натирал шею, в кроссовках чавкала холодная вода. Перед тем, как вернуться, он облил себя ледяной водой, смыл розовые разводы, будто это могло вымыть из него лишние мысли и хоть как-то привести в чувства. Не помогло. Просто стало зябко до стука зубов, зато дрожь хоть немного забивала мысли. Туннель повел вниз. Хорошо. Тут тихо. Никто не задает вопросов. Ладонь скользила по стене, так проще держать равновесие, когда все вокруг плывет. В висках мерцало тупым светом. Не вспоминать. Еще шаг. Еще. Он поймал себя на том, что дышит по счету. Четыре секунды, пауза, медленный выдох. Когда-то это помогало ей. Сейчас он пытался хоть как-то помочь себе. Глоток воздуха вдруг вызвал тошноту. Ладонь соскочила со стены, он успел ухватиться другой, подождал, пока мир перестанет переворачиваться. Экко присел на секунду, закрыл глаза, и на миг снова оказался там. Лежал на холодном бетоне, не в силах подняться. Собственное тело ощущалось неподъемным. Сколько прошло времени? Казалось, вечность. Он смотрел сквозь мутное стекло купола, и картинка менялась, медленно и неумолимо. Красное зарево расползалось по облакам, и не поймешь, вечер ли это или уже утро. Свет то багровел, то гас, и в этом зыбком танце красок было что-то завораживающее. Он думал об одном: никогда не видел ничего прекраснее. Она не видела этого неба. Не видела огня в облаках, не делила с ним этот странный миг. Может быть, со временем, это воспоминание вытеснит другое — голубые волосы, тонкие пальцы, кривая усмешка. Но что-то внутри обреченно подсказывало: никогда. Экко привалился к двери в убежище. Руки дрожали, плечо ломило, как после боя. Он дернул дверь, но та не поддалась. Силы кончились. Пальцы соскользнули, и он тяжело выдохнул, прислонившись лбом двери. Экко отбарабанил короткий знакомый перестук, надеясь, что с обратной стороны кто-нибудь услышит. Спустя несколько секунд дверь приоткрылась. — Экко…? — голос прозвучал осторожно. Он едва поднял взгляд и увидел Глинта. Тот стоял удивленный и растерянный, впервые видя своего лидера таким. Экко вяло кивнул в знак приветствия, и не дожидаясь вопросов, проскользнул мимо. Глинт потянулся к нему, хотел что-то сказать, но Экко молча заковылял в сторону своей норы. Парень все же догнал его. — Слушай, — голос его прозвучал осторожно, даже виновато, — в твоей комнате… тебя ждут. Давно уже. Говорят, надо поговорить. Экко резко остановился, обернулся так, что Глинт чуть не врезался в него. — Скажи им, чтоб шли к черту, — хрипло отозвался он. — Я не собираюсь сейчас ни с кем разговаривать. Он хотел пройти дальше, но в этот момент за спиной раздались шаги. — Разговаривать все равно придется, — голос Скара резанул воздух. Экко обернулся. Скар стоял, сложив руки на груди. Он видел все: и его шаткую походку, и этот взгляд, в котором что-то погасло. — Не сейчас, — процедил Экко, уже почти срываясь. — Сейчас, — отрезал Скар. Внутри мгновенно вспыхнуло раздражение. Ему меньше всего сейчас хотелось, чтобы кто-то указывал, что делать. Он прищурился, на миг показалось, что вот-вот сорвется, рявкнет, пошлет обоих. Но в словах Скара не было ни просьбы, ни лишней суеты, только уверенность. Если уж он настаивает, значит стоит хотя бы понять, в чем дело. И ладно. Все равно не отвертеться. Если «гости» сидят в его комнате, придется говорить, как минимум для того, чтобы поскорее выставить их за дверь. Экко медленно поднялся, чувствуя, как каждое движение дается тяжелее предыдущего. Перед дверью он остановился, прислушался. По ту сторону звучал тихий шепот, неразборчивый, но явно женский. Один голос был резкий, нетерпеливый, другой — мягче, но настойчивый. Он узнал их раньше, чем слова стали различимы. Только не сейчас. Он толкнул дверь, комната встретила его тусклым светом, шепот затих. Вай выглядела напряженной. Она оперлась на край его стола, скрестив руки. Рядом, чуть позади, стояла и та, что вечно ходила за ней тенью. Кейтлин, кажется. Их присутствие было таким естественным, будто это он здесь гость. — Где она? — Вай заговорила первой. Никаких предисловий, ни «привет», ни «ничего, что мы вот так ворвались?». Все прямо в лоб. А Экко… все еще в сырой одежде, бледный, с красными глазами. Он долго обрабатывал сказанное, пытаясь понять, чего от него вообще хотят. Но Вай продолжила: — Ты последний, кто ее видел. Не говори, что не знаешь. Слова дошли с задержкой. Он-то видел. Только вот как можно было так сходу все объяснить. — И даже не пытайся мне втирать, что она действительно… умерла, — ее голос дрогнул на последнем слове. — Я не поверю в эту чушь. Несколько секунд Экко пытался выдержать ее выпытывающий взгляд, но сдался. Он опустился на стул, ноги едва держали. Резкое движение отозвалось мгновенной темнотой перед глазами. Пришлось переждать, моргнуть пару раз, чтобы вернуть зрению четкость. Любая мысль о Джинкс откликалась тупой болью где-то под ребрами. — Она жива, — выдохнул он наконец. Слова повисли в воздухе. Экко впервые пожалел, что не солгал. Было бы проще сказать, что он ничего не знает. Теперь же каждое эхо этого «жива» резало по нервам, словно он сам себе вынес приговор. Перед глазами все плыло, и он изо всех сил цеплялся за остатки контроля, чтобы не сорваться прямо здесь, не рухнуть на глазах у них. Холодное стекло, больной смех, блеск металла и розовые разводы на ткани. Экко вцепился пальцами в виски, но образ не уходил. Он не мог подобрать ни одного слова, чтобы объяснить больше. Вай шагнула вперед, почти нависла над ним, глаза сверкали. — Ты ее видел? Когда? — слова сыпались градом, резкие, нетерпеливые. — Да почему ты, блять, молчишь?! С каждым вопросом голос становился все выше, резче, пока она пыталась вытрясти из него хоть что-то. Кейтлин дотронулась до ее локтя, пытаясь притормозить этот поток, но Вай лишь отдернула руку. — Видел, — сказал он коротко, и Вай тут же вскинулась, готовая ухватиться за любую крошку информации. Экко качнул головой, — Но тебе не нужно ее искать. Она теперь не та, которую ты ждешь увидеть. — Опять заводишь эту песню. Мне все равно, Экко. Она жива, значит, я должна ее увидеть — Джинкс не услышит тебя. Не поймет. И если попытаешься… ты пожалеешь. — Что это еще значит, а? — С каждым словом в голосе крепла злость. — Перестань увиливать, Экко! Ты либо говори прямо, либо заткнись. Хватит этого — полусловами, намеками! Экко стиснул зубы, терпение лопнуло: — Да что ты хочешь услышать?! Что каждый раз, когда я ее вижу, она ближе к краю? Думаешь, от этого станет легче? Думаешь, она сама захочет с тобой говорить? Нет! Она… — слова сорвались, он понял, что уже сказал слишком много. Взгляд случайно упал на Кейт, притихшую в стороне, и это взбесило. Он не хотел, чтобы кто-то посторонний видел его таким сломанным. — А что она вообще тут делает? Это ее никак не касается. Вай вспыхнула мгновенно, не дав ему продолжить: — Не смей так с ней разговаривать. Кейт напряглась, явно смущенная тем, что оказалась свидетелем этой разборки, бросила неловкий взгляд и сказала тихо: — Все в порядке, я подожду снаружи, — и вышла, тихо прикрыв дверь. Повисла тишина. Экко сидел, не поднимая глаз, пальцы все вжимались в виски. Он ждал от Вай нового наезда, обвинений. Привычного огня, который всегда легче вынести, чем тишину. Но вместо этого раздалось тихо и даже робко: — Она сделала тебе больно? Попала. На миг даже показалось, что он ослышался. Вай никогда не славилась проницательностью. Она редко подбирала «правильные» слова, чаще рубила с плеча, сносила препятствия прямотой и кулаками. Но сейчас… попала. Слишком точно. Наверное, потому что знала и его, и Джинкс. Знала слишком хорошо, несмотря на все годы разлуки. Сейчас перед ним была просто Вай. Та же, что когда-то была старшей сестрой для всех них, оборванцев. Экко провел ладонью по лицу, будто хотел стереть все сразу: пот, усталость, и это гадкое чувство, что его разоблачили. — Всегда, Вай… — выдохнул он глухо. — Каждый раз. Он даже не понял, когда голос сорвался. Прежде, чем Экко успел сказать что-то еще, она подошла и сгребла его в грубое объятие. Стиснула своими сильными руками так, что где-то внутри тихо хрустнуло. Он позволил себе выдохнуть и понял, насколько устал держаться. Устал существовать наедине со своими мыслями, шрамами, и этой чертовой, нахуй никому не нужной любовью.