"Продать душу ради секса"

Полгода Мира жила в этом доме, и полгода она украдкой наблюдала за соседом напротив. Хван Хёнджин — так гласила табличка на двери. Высокий, с длинными тёмными волосами, всегда в тёмной одежде, движения точные, почти бесшумные. Он редко здоровался первым, но если она попадалась ему в коридоре, отвечал коротким кивком и лёгкой улыбкой — той, от которой у неё замирало дыхание. Она не знала, замечает ли он её взгляды. Надеялась, что нет. Боялась, что да. Сегодня она вернулась поздно — после одиннадцати. Работа затянулась, метро опоздало, ноги гудели. В подъезде было пусто, только лампочки на этажах мигали тускло. Мира зашла в лифт, нажала «9», прислонилась спиной к зеркальной стенке и закрыла глаза на секунду. Усталость навалилась тяжёлым одеялом. Двери почти закрылись — и в последний момент чья-то рука их придержала. Он вошёл. Хёнджин. В чёрной куртке, капюшон откинут, волосы чуть влажные — наверное, моросило на улице. В руках ничего, только ключи тихо звякнули в кармане. Он кивнул — вежливо, дистанцированно. — Добрый вечер. Мира открыла глаза, выпрямилась. — Добрый вечер, — ответила она тихо, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Лифт поехал вверх. Медленно, как всегда по вечерам. В зеркалах отражались они вдвоём — она в углу, он напротив, чуть ближе к кнопкам. Тишина повисла густая, почти осязаемая. Мира украдкой посмотрела на него. Он стоял, опустив взгляд на пол, но она знала: он чувствует её внимание. Полгода этого взгляда-на-миг — и вдруг они здесь, в одной коробке, без посторонних. Она кашлянула тихо, чтобы нарушить молчание. — Вы… часто так поздно возвращаетесь? Глупый вопрос. Но лучше, чем тишина. Хёнджин поднял глаза — тёмные, внимательные. На секунду показалось, что он оценивает, стоит ли отвечать. — Иногда, — сказал он спокойно. — А вы? — Тоже. Работа… — Мира пожала плечами, пытаясь улыбнуться. — Сегодня особенно затянуло. Он кивнул — не торопясь развивать разговор, но и не отворачиваясь. Лифт прополз мимо пятого этажа. — Я вас часто вижу в коридоре, — добавила она, глядя на цифры. — Но мы никогда… не разговаривали по-настоящему. Хёнджин чуть повернул голову. — Да. Я заметил. Мира замерла. Он заметил. Не просто «видел», а заметил. — Я не хотела навязываться, — быстро сказала она. — Просто… здравствуйте, и всё. Он усмехнулся уголком губ — едва заметно. — Я тоже не хотел навязываться. Шестой этаж. Седьмой. Мира почувствовала, как жар поднимается к щекам. Не от смущения — от странного, электрического ощущения, что этот разговор — уже не случайность. — Меня зовут Мира, — сказала она вдруг, повернувшись к нему лицом. — С девятого. Напротив вас. Хёнджин посмотрел прямо на неё — впервые за эти полгода без спешки, без отведения взгляда. — Хёнджин. Хотя вы, наверное, уже знаете. Она кивнула. — Знаю. Восьмой этаж. Он нажал «9» ещё раз — хотя кнопка уже горела. Ненужное движение, но оно разрядило тишину. — Вы выглядите уставшей, — сказал он тихо. — Поздно сегодня. — Очень, — призналась Мира. — Но… приятно наконец-то поговорить. А не просто кивать в коридоре. Хёнджин чуть улыбнулся — теплее, чем обычно. — Да. Мне тоже. Лифт звякнул, двери открылись на девятом. Мира вышла первой. Он — следом. Коридор был пустым, только их шаги. Она остановилась у своей двери, доставая ключи. — Спокойной ночи, Хёнджин-ssi. Он остановился у своей, вставил ключ в замок, но не повернул сразу. — Спокойной ночи, Мира. Она вошла в квартиру, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце стучало громче, чем лифт на подъёме. Полгода молчания — и вот, один поздний вечер, один лифт, несколько слов. И ощущение, что это только начало. Прошло недели три после той ночи в лифте. Три недели, которые Мира считала по улыбкам в коридоре, по коротким «привет» у дверей, по случайным встречам у почтовых ящиков. Они перешли на «ты» где-то на второй неделе — естественно, без лишних слов, просто однажды он сказал «Мира, ты опять поздно», а она ответила «Хёнджин, ты тоже». И всё. Как будто так и было всегда. Они обменялись номерами в тот же вечер, когда он принёс ей забытый на площадке шарф. Она написала ему «спасибо», он ответил «не за что», и на этом переписка замерла. Ни стикеров, ни мемов, ни «как дела». Только живые встречи — и этого хватало, чтобы внутри всё теплее становилось с каждым разом. Они стали почти настоящими друзьями. Почти. Потому что друзья не смотрят друг на друга так, будто боятся моргнуть и упустить момент. Сегодня Мира снова вернулась поздно — после десяти. Дождь моросил, куртка промокла на плечах, сумка тяжёлая от ноутбука и бумаг. Она зашла в лифт, нажала «9» и устало прислонилась к стенке. Двери почти закрылись — и в щель просунулась знакомая рука. Хёнджин вошёл, встряхнул мокрые волосы, капли разлетелись по полу. — Опять ты последняя, — улыбнулся он, глядя на неё в зеркале. — А ты опять первый, — ответила она, улыбаясь в ответ. — Мы как по расписанию. Он встал рядом — ближе, чем обычно. Плечо почти касалось её плеча. Запах дождя и его парфюма, что-то тёмное, с ноткой специй, заполнил маленькое пространство. Лифт поехал вверх. Медленно, как всегда. — Фильм про вампиров так и не посмотрели, — сказал он вдруг, глядя на цифры этажей. Мира повернула голову. — Точно. Ты же обещал, что найдёшь хороший. — Нашёл. Старый, атмосферный. Не для всех. — Он посмотрел на неё сбоку. — Может, у меня? Завтра выходной. Никакой спешки. Она замерла на секунду. Сердце стукнуло сильнее — не от страха, а от предвкушения. У него дома. В его пространстве. Где она никогда не была. — Звучит… заманчиво, — сказала она тихо. — Тогда завтра? Вечером? — Он повернулся к ней полностью. Глаза тёмные, но в них была та самая улыбка, которую она любила ловить украдкой. Мира кивнула, не отводя взгляд. — Завтра. Во сколько? — Как придёшь. Я дома. Лифт звякнул на девятом. Двери открылись. Они вышли вместе. Коридор был тихим, только их шаги и дыхание. У своей двери Мира остановилась, обернулась. — Тогда до завтра, Хёнджин. Он стоял у своей, ключ уже в руке. — До завтра, Мира. Она вошла, закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. Улыбка не сходила с лица. На следующий день она проснулась раньше обычного. Выходной. Солнце пробивалось сквозь шторы, в квартире пахло кофе, который она варила медленно, специально для себя. Она долго выбирала, что надеть — ничего вызывающего, но и не «как на работу». Чёрные джинсы, мягкий свитер цвета мокко, волосы распущены. Лёгкий макияж. Ничего лишнего. Просто она — но чуть лучше, чем обычно. Вечер пришёл незаметно. Около восьми она стояла у его двери, сердце стучало ровно, но сильно. В руках — бутылка красного вина, которую она купила днём. Предлог. Или оправдание. Она постучала — тихо, но уверенно. Дверь открылась почти сразу. Хёнджин стоял в чёрной футболке и свободных брюках, волосы собраны в низкий хвост, но несколько прядей выбились. Он улыбнулся — медленно, тепло. — Заходи. Мира переступила порог. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. И вот она здесь. В его квартире. Запах дерева, кофе, чего-то тёплого и тёмного. Свет приглушённый — только торшер и экран телевизора, уже включённый на заставку. Она протянула бутылку. — Принесла. — Спасибо, — он взял, пальцы на секунду коснулись её пальцев. — Проходи. Устраивайся. Мира прошла в гостиную. Диван большой, мягкий. На журнальном столике — два бокала, уже ждущие. Фильм на паузе — старый, чёрно-белый, название на корейском и английском: что-то про тени и вечную ночь. Она села. Он сел рядом — не вплотную, но ближе, чем в лифте. — Готова? — спросил он тихо. — Готова, — ответила она, глядя на экран, но чувствуя его взгляд на себе. Он нажал play. Фильм начался. А с ним — что-то ещё. Что-то, чему ещё не было имени. Фильм тянулся медленно, как густой сироп: чёрно-белые кадры, длинные планы пустых коридоров, шёпот, который казался живым. Вампир на экране не кусал — он смотрел. Просто смотрел, и человек забывал, кто он такой. Мира была полностью поглощена. Она сидела, поджав колени к груди, подбородок на них, глаза блестели от света экрана. Внутри горел настоящий интерес — тот редкий, когда забываешь о времени, о комнате, о себе. Хёнджин сидел расслабленно, почти лениво: спина откинута, ноги чуть шире, чем нужно для приличия, одна рука под подбородком, пальцы касаются нижней губы в задумчивой позе. Он не комментировал фильм, не ёрзал, не тянулся за вином. Просто смотрел — но Мира чувствовала: его внимание делится пополам между экраном и ею. В какой-то момент спина затекла. Она медленно потянулась, выгнула спину с тихим вздохом облегчения. Ноги спустились на пол, она переложила подушку под поясницу, устроилась удобнее — чуть повернувшись к нему боком, ближе, чем раньше. И вот тогда — всего на долю секунды — она посмотрела в его сторону. Он уже смотрел на неё. Не на экран. Прямо в глаза. Мира замерла. Дыхание остановилось где-то на полпути к лёгким. Его взгляд был спокойным, почти нежным — но в нём сквозило что-то слишком глубокое, слишком голодное. Лёгкая улыбка — та самая, уголком губ — и вдруг глаза изменились. Сначала зрачки сузились. Медленно, плавно, как у кошки, которая увидела мышь в темноте. Щели стали тонкими вертикальными линиями, радужка почти исчезла, оставив только узкую полоску тёмного карего. Свет от экрана отразился в них странно — не как в человеческих глазах, а как в чём-то гладком, холодном, неживом. Время растянулось. Мира почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок — не страх, а что-то острее: осознание, что она смотрит в бездну, которая смотрит обратно. Она не моргнула. Не смогла. Сердце ударило один раз — громко, эхом в ушах. Потом ещё. — Ты… — выдохнула она, голос едва слышный, дрожащий. И в этот миг зрачки распахнулись. Не просто расширились — взорвались. Чёрные круги выросли мгновенно, поглотив всю радужку, вытеснив её к краям, пока глаза не стали почти полностью чёрными — бездонными колодцами, в которых не отражался ни свет экрана, ни лампа в углу комнаты. Только тьма. Густая, живая, пульсирующая. Как будто внутри них шевелилось что-то огромное, древнее, и оно смотрело на неё — прямо в душу, мимо кожи, мимо мыслей. Мира почувствовала, как мир качнулся. Комната сузилась до его лица, до этих глаз. Воздух стал густым, сладковатым, как перед грозой. Её собственные зрачки отреагировали — расширились в ответ, зеркально, будто тело пыталось подстроиться, впитать, не отставать. По коже побежали мурашки — горячие, электрические, от затылка до кончиков пальцев. Это было страшно. И невыносимо притягательно. Он моргнул. Один раз. Медленно, как будто опускал занавес. Всё исчезло. Глаза снова обычные — тёмно-карие, с мягким блеском от света. Радужка вернулась, зрачки сузились до нормального размера. Улыбка осталась — чуть мягче, чуть виноватее, будто он сам удивлён тому, что только что произошло. — Что «я»? — спросил он тихо, голос низкий, ровный, как ни в чём не бывало. Мира сглотнула. Горло было сухим, как песок. — Ты… смотрел на меня, — прошептала она, пытаясь вернуть голосу лёгкость. Но он дрожал. — Да, — ответил он просто. И добавил тише: — Ты красивее любого фильма. Она почувствовала, как щёки вспыхнули. Отвернулась к экрану, но кадры расплывались — слёзы? Нет, просто адреналин всё ещё гулял по венам. Руки слегка тряслись, когда она взяла бокал с вином. Сделала глоток — слишком большой, вино обожгло горло. Хёнджин не стал давить. Просто потянулся, взял свой бокал, сделал глоток. Положил руку на спинку дивана — не касаясь её, но близко. Очень близко. — Продолжим? — спросил он, будто ничего не случилось. Мира кивнула. Медленно. — Продолжим. Фильм шёл дальше. Но теперь каждый раз, когда она чувствовала его взгляд — боковым зрением, краем сознания — она знала: там, под этой человеческой маской, прячется что-то, что только что показало себя. И оно не ушло. Оно ждёт. Фильм продолжался, но Мира уже не видела его так ясно. Кадры мелькали — тени на стенах, силуэт вампира в дверном проёме, его глаза, которые становились всё чернее с каждым взглядом на жертву. Она дышала ровно, медленно, но каждый вдох будто тянул воздух через тонкую нить. Она чувствовала: что-то внутри неё отзывается на него. Не страх. Не желание. Что-то среднее — как будто её собственные глаза учатся у его, повторяют движение, копируют глубину. Она даже не представляла, насколько сильно влияет. Просто сидела рядом, и этого хватало, чтобы комната казалась меньше, воздух гуще, а тишина — живой. Когда она поворачивала голову, чтобы поправить прядь волос, её взгляд невольно скользил к нему — и задерживался. Она повторяла: чуть сужала глаза, когда он смотрел в экран, чуть расширяла, когда он поворачивался к ней. Как будто училась дышать его ритмом. Первая часть фильма закончилась. Экран потемнел, пошли титры — тихие, почти без музыки. Настала тишина. Настоящая, бархатная, в которой слышно было только их дыхание. Мира усмехнулась — нервно, тихо, сама себе. — Я слишком увлеклась фильмом, — сказала она, откидываясь на спинку дивана. Голос вышел чуть хриплым. Она повернулась к нему. Полностью. Без отговорок. — Твои глаза… Хёнджин медленно наклонил голову набок — движение плавное, почти кошачье. В нём не было удивления. Только интерес. — Что с ними? — спросил он тихо, голос низкий, обволакивающий. Мира сглотнула. Не отводила взгляда. — Просто они… — Она запнулась, подбирая слова. — Они… другие. Когда смотришь. Он не ответил сразу. Просто смотрел на неё — спокойно, но так интенсивно, что она почувствовала, как кожа на затылке натягивается. А потом он пододвинулся ближе. Не резко. Медленно, как будто давал ей время передумать и отодвинуться. Но она не отодвинулась. Расстояние между ними сократилось до ладони. Она чувствовала тепло его тела, запах — дождь, специи, что-то тёмное и сладкое. Его лицо теперь было совсем рядом. И тогда его глаза опять сузились. Сначала зрачки стали тонкими вертикальными щелями — как в тот раз, но теперь медленнее, осознанно. Радужка сузилась до узкой полоски, свет от торшера отразился в них странно, металлически. В них не было отражения её лица — только тьма, которая смотрела. Он наклонился ещё ближе — так, что их дыхание смешалось. — Так? — спросил он шёпотом, почти касаясь губами её уха. Мира не моргнула. Её собственные зрачки расширились в ответ — зеркально, инстинктивно. Она почувствовала, как внутри что-то переворачивается: не страх, а эхо. Как будто её тело учится быть ближе к нему, повторять его. Дышать его. Смотреть его глазами. — Да, — выдохнула она. — Именно так. Он не отодвинулся. Только улыбнулся — медленно, уголком губ, но в этой улыбке уже не было ничего человеческого. — Ты быстро учишься, Мира. Она не ответила. Только смотрела в его глаза — в эти чёрные щели, которые теперь казались дверью в то, что он прятал. И впервые за весь вечер она не захотела отвести взгляд. Она хотела видеть дальше. Тишина в комнате стала ещё гуще. Фильм давно закончился, но настоящий просмотр только начинался. Мира смотрела в его глаза — теперь снова обычные, карие, с мягким человеческим блеском. Но она знала: это маска. Тонкая, искусная, но уже треснувшая. И трещина эта росла с каждым её взглядом, с каждым её вдохом, который он, кажется, слышал лучше, чем она сама. Она не отодвинулась. Не отвернулась. Просто смотрела — и чувствовала, как внутри неё что-то сдвигается, как будто её собственная тень начинает шевелиться отдельно от тела. — Кто ты? — прошептала она наконец. Голос вышел тихим, но твёрдым. Не вопрос жертвы. Вопрос той, кто уже переступила порог и не собирается возвращаться. Хёнджин не улыбнулся. Не отшатнулся. Он просто смотрел на неё — долго, неподвижно. А потом медленно, очень медленно, наклонился ещё ближе. Их лица теперь разделяли считанные сантиметры. Она чувствовала тепло его дыхания на своих губах. — Ты правда хочешь знать? — спросил он шёпотом, и в этом шёпоте уже не было ничего от «соседа Хёнджина». Мира кивнула — один раз, резко. Он не ответил словами. Вместо этого он закрыл глаза. На секунду. Две. А когда открыл — это уже были не его глаза. Радужка потемнела до глубокого, почти чёрного бордо. Зрачки остались вертикальными щелями — но теперь они пульсировали, как будто внутри билось отдельное сердце. Вокруг зрачков проступили тонкие золотистые нити — словно паутина, которая медленно разрасталась по всей радужке, образуя узор, похожий на древний символ или карту звёзд, которую никто из людей не видел. Мира почувствовала, как её собственные зрачки снова расширились в ответ — зеркально, жадно. Она не могла отвести взгляд. Не хотела. Он не останавливался. Кожа на его скулах стала чуть темнее — не загар, а что-то вроде тени, которая ползла под поверхностью, как дым под стеклом. Она видела, как вены на его шее на миг проступили ярче — не синие, а тёмно-алые, будто кровь в них светилась изнутри. Потом они исчезли, но ощущение осталось: под этой кожей течёт что-то живое, древнее, голодное. А потом — зубы. Он слегка приоткрыл рот — всего на миг, чтобы она увидела. Клыки удлинились. Не резко, не как в дешёвом фильме. Медленно, плавно, как будто они росли из его собственной воли. Верхние — острые, изогнутые, цвета старой слоновой кости с лёгким красноватым отливом у основания. Нижние — короче, но тоже заострённые. Когда он закрыл рот, они снова стали обычными человеческими зубами. Но Мира знала: они там. Ждут. Всё это длилось секунд десять. Не больше. Но этих секунд хватило, чтобы воздух в комнате стал тяжёлым, горячим, пропитанным чем-то сладковато-металлическим. Он отстранился — всего на несколько сантиметров. Достаточно, чтобы она могла дышать. Его глаза всё ещё были бордовыми, с золотыми нитями. Он смотрел на неё — спокойно, почти нежно. — Это пока не всё, — сказал он тихо. Голос стал ниже, с лёгкой вибрацией, как будто в нём звучит эхо из другого места. — Но этого хватит, чтобы ты поняла. Мира молчала. Дыхание было прерывистым. Руки лежали на коленях — она не замечала, как сжимает ткань брюк до белых костяшек. — Ты… не человек, — выдохнула она наконец. Это не был вопрос. Это было признание. Хёнджин чуть наклонил голову — движение, от которого его волосы упали на лицо, и на миг в них мелькнула тень чего-то большего, чем просто прядь. — Нет, — ответил он. — Не человек. Он не стал оправдываться. Не стал говорить «но я не причиню тебе вреда» или «это шутка». Просто смотрел — и ждал. Мира почувствовала, как внутри неё что-то ломается. Не страх. Не отвращение. Что-то другое — любопытство, смешанное с желанием, смешанное с ощущением, что она наконец-то видит правду. Тишина в комнате стала почти осязаемой — густой, горячей, как дыхание, которое они делили на двоих. А потом он двинулся. Не резко. Медленно, но неотвратимо — как тень, которая накрывает свет. Его тело наклонилось вперёд, и Мира почувствовала, как диван прогнулся под его весом. Она откинулась назад инстинктивно, спина легла на мягкие подушки, колени раздвинулись чуть шире, чтобы он мог поместиться между ними. Он навис над ней — полностью, полностью закрывая собой свет от торшера. Его руки упёрлись по обе стороны от её головы, волосы упали вперёд, касаясь её щёк. Мира лежала под ним. Сердце стучало так сильно, что казалось — он слышит каждый удар. Хёнджин наклонился ниже. Его губы оказались у её шеи — не касаясь, но так близко, что она чувствовала каждый выдох. Горячий. Медленный. Как будто он пробовал её на вкус одним дыханием. — Либо уходи, — прошептал он прямо в кожу, голос низкий, вибрирующий, с той же эхом-ноткой, что и раньше. — Либо заключи со мной контракт. Мира замерла. Дыхание сбилось. — Что?.. — выдохнула она, не понимая, но уже чувствуя, как это слово проникает внутрь. Он не отстранился. Только поднял голову — ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. Его глаза всё ещё были бордовыми, золотые нити пульсировали медленно. — Твоё тело, — сказал он тихо, без нажима, без угрозы. Просто факт. — Я хочу его. Всё. Полностью. Без остатка. Мира смотрела в него — в эти нечеловеческие глаза, в это лицо, которое она знала полгода как «соседа», а теперь видела как что-то гораздо большее. Страх был — тонкий, как игла. Но под ним горело другое: желание, любопытство, готовность. Она не думала долго. Не могла. — Хорошо... — прошептала она. Хёнджин замер. На миг — всего на миг — в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Или на боль. Потом он наклонился снова — и в этот раз его губы коснулись её шеи. Не поцелуй. Укус. Мягкий, но глубокий. Зубы вонзились — не больно, а сладко, как будто он пил не кровь, а саму её суть. Мира выгнулась под ним, пальцы вцепились в его плечи. Мир сузился до этой точки — его рот на её шее, его тело над ней, его дыхание внутри неё. И в этот момент, когда жар разлился по венам, она подумала: «Он не похож на демона». Он замер. Зубы всё ещё в её коже, но движение остановилось. Он медленно отстранился — ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Его взгляд был… другим. Не голодным. Задумчивым. — Как они выглядят? — спросил он тихо. Голос почти человеческий, но с той же вибрацией. — Демоны. Как ты думаешь, они выглядят? Мира сглотнула. Горло горело там, где он только что был. — Рога… — начала она шёпотом. — Чёрные. Изогнутые. Как у дьявола из старых картин. Он улыбнулся — медленно, почти грустно. И тогда рога появились. Тонкие, цвета старой крови, изогнутые назад, как корона из кости и тени. Они выросли из его висков плавно, без боли, без звука — просто были. Секунду спустя исчезли, растворившись в воздухе, как дым. — Крылья, — продолжила она, голос дрожал. — Тёмные. Кожистые. С перепонками. За его спиной сгустился мрак. Не просто тень — крылья. Огромные, из чёрного дыма и чего-то плотнее, чем дым. Они расправились на миг — полностью, закрыв собой свет от окна, — и сложились обратно, исчезнув так же мгновенно. — Алые глаза, — добавила она тише. — Настоящие. Горящие. Он моргнул. И глаза стали алыми. Полностью. Не бордо, не карие — чистый, светящийся алый, как раскалённые угли. В них отражалась она сама — маленькая, дрожащая, но не отходящая. — Демоны выглядят так, — сказал он тихо, глядя ей прямо в душу, — как ты хочешь, чтобы было легче получить доверие. Слова упали между ними — правда без оправданий, без смягчения, без лжи. Мира смотрела на него — на эти алые глаза, на лицо, которое всё ещё было красивым, всё ещё знакомым, но теперь она видела: под ним — бездна. Поцелуй начался не как обещание, а как захват. Хёнджин прижал её губы к своим — сильно, но без спешки, будто хотел впитать каждый её вздох, каждую дрожь. Его язык скользнул внутрь — не робко, а уверенно, исследуя, требуя ответа. Мира ответила — не пассивно, а жадно, впиваясь пальцами в его плечи, притягивая ближе. Она чувствовала вкус металла и специй, его тепло, которое было слишком горячим для человеческого тела. Он оторвался от её губ только чтобы переместиться ниже — к подбородку, к шее, туда, где ещё горело от предыдущего укуса. Зубы снова коснулись кожи — не прокусывая, но надавливая ровно настолько, чтобы она выгнулась под ним. Его руки скользнули под свитер, ладони горячие, жёсткие, прошлись по рёбрам, по талии, сжимая так, будто проверял, насколько крепко она держится. Мира не сопротивлялась. Она помогала — стянула его футболку через голову одним движением, провела ногтями по его спине, оставляя лёгкие красные следы. Кожа под пальцами была горячей, почти обжигающей, и она знала: это не жар лихорадки. Это он. Настоящий. Хёнджин перехватил её запястья одной рукой — не сильно, но твёрдо — и прижал их над её головой к подушке дивана. Вторая рука спустилась ниже — расстегнула её джинсы, стянула их вместе с бельём одним плавным движением. Она выгнулась ему навстречу, дыхание сбилось, губы приоткрылись в беззвучном стоне. Он не торопил. Но и не нежничал. Он вошёл в неё медленно — на грани боли и удовольствия, давая ей почувствовать каждый сантиметр, каждое движение. Мира закусила губу, чтобы не закричать сразу. Его глаза — всё ещё алые, светящиеся изнутри — смотрели на неё сверху вниз, ловя каждую эмоцию на её лице. Он двигался — глубоко, ритмично, с той самой грубой нежностью: толчки сильные, но точные, руки сжимали её бёдра, прижимая ближе, но пальцы гладили кожу почти ласково, контрастируя с силой. Каждый раз, когда она стонала, он наклонялся и целовал её — жадно, кусая нижнюю губу, выпивая звуки. Мира отвечала тем же — выгибалась, царапала его спину, шептала его имя, как заклинание. Она отдавала всё: тело, дыхание, страх, желание. Каждое «ещё» было добровольным, каждое сжатие мышц — согласием. В какой-то момент он замедлился — почти остановился, оставаясь внутри неё полностью. Прижался лбом к её лбу. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. — Ты отдаёшь слишком много, — прошептал он хрипло, голос дрожал от напряжения. — Я не просил души. Мира открыла глаза. Смотрела прямо в его алые зрачки — близко, без страха. — Я сама, — ответила она тихо, но твёрдо. — Я сама отдаю. Он замер. На миг в его глазах мелькнуло что-то человеческое — боль, удивление, что-то похожее на нежность. Потом он наклонился и поцеловал её снова — уже не захватывая, а принимая. Глубоко, медленно, как будто ставил печать на её словах. И продолжил двигаться — теперь ещё интенсивнее, ещё ближе к краю. Она кончила первой — резко, с криком, который он заглушил своим ртом. Тело содрогнулось под ним, мышцы сжались вокруг него так сильно, что он зарычал — низко, по-звериному. Через несколько толчков он последовал за ней — вливаясь в неё полностью, до предела, до конца. Они замерли. Он всё ещё внутри неё, она — всё ещё под ним. Дыхание смешалось. Пот стекал по вискам. Сердца стучали в унисон — слишком быстро, слишком громко. Они не стали оставаться на диване — слишком тесно, слишком открыто, слишком много света от торшера. Хёнджин просто встал, подхватил Миру на руки — одной рукой под колени, другой под спину — и понёс её через квартиру. Она не сопротивлялась: обвила его шею, уткнулась носом в изгиб его шеи, вдыхая запах кожи, пота и того тёмного, почти металлического аромата, который теперь ассоциировался только с ним. Его шаги были бесшумными, как всегда, но дыхание — тяжёлое, прерывистое. Дверь в спальню была приоткрыта. Он толкнул её плечом, не включая свет. Только луна через неплотно зашторенное окно — серебристый прямоугольник на полу и на большой кровати с тёмным покрывалом. Он опустил её на матрас медленно, почти церемонно. Мира легла на спину, волосы разметались по подушке. Он встал над ней на колени — колени по обе стороны от её бёдер, нависая, но не прижимаясь сразу. Просто смотрел. Алые глаза тлели в полумраке, как два уголька. — Здесь лучше, — сказал он тихо, голос всё ещё хриплый после всего, что было. — Здесь только мы. Мира кивнула. Протянула руку — коснулась его груди, провела пальцами вниз по прессу, остановилась на линии, где кожа становилась ещё горячее. Он перехватил её запястье, но не оттолкнул — прижал к матрасу над её головой, наклонился и поцеловал. Глубоко, медленно, с языком, который исследовал её рот так, будто запоминал каждый уголок. Он опустился ниже — губы по шее, по ключицам, по груди. Зубы слегка прикусывали кожу — не до крови, но достаточно, чтобы оставить следы. Мира выгнулась, тихо застонала, когда он взял сосок в рот — посасывая, покусывая, проводя языком по кругу. Его свободная рука скользнула между её ног — пальцы нашли её, уже мокрую, чувствительную, и начали ласкать медленно, круговыми движениями, надавливая ровно настолько, чтобы она задрожала. Она не выдержала — потянула его вверх, ногами обхватила его талию, притягивая ближе. — Хочу тебя… снова, — прошептала она, голос дрожал. Хёнджин не заставил ждать. Он вошёл одним толчком — глубоко, до конца. Мира ахнула, впиваясь ногтями в его плечи. Он замер на секунду — давая ей привыкнуть, привыкнуть к полноте, к тому, как он заполняет её полностью. Потом начал двигаться. Не быстро. Не дико. Грубо-нежно — как и раньше: сильные, точные толчки, каждый из которых доходил до самого предела, но без рывков, без боли. Он прижимал её бёдра к своим, не давая ей отстраниться, но пальцы гладили её кожу — по бокам, по талии, по внутренней стороне бедра — контрастируя силу с лаской. Мира отвечала всем телом — поднималась навстречу, сжималась вокруг него, шептала его имя вперемешку со стонами. Её руки скользили по его спине, оставляя новые царапины. Он рычал тихо — низко, вибрирующе — когда она особенно сильно сжималась. В какой-то момент он перевернул её на бок — лёг сзади, одной рукой обхватил её за грудь, другой — за бедро, вошёл снова. Теперь толчки были ещё глубже, ещё интимнее. Его губы у её уха — шептал что-то бессвязное, на корейском и русском вперемешку: её имя, «ты моя», «не отпускай». Она повернула голову, нашла его губы — поцеловала жадно, кусая нижнюю губу. Он ускорился — ритм стал жёстче, но всё ещё контролируемым. Мира чувствовала, как волна нарастает снова — быстрее, чем раньше. Она кончила с тихим криком, тело задрожало, мышцы сжались вокруг него так сильно, что он зарычал, прижимаясь к ней всем телом, и последовал за ней — вливаясь глубоко, до предела, до дрожи в ногах. Они замерли. Он не вышел сразу — остался внутри, обнимая её сзади, прижимаясь грудью к её спине. Дыхание тяжёлое, синхронное. Его рука лежала на её животе — собственнически, но нежно. Пальцы медленно гладили кожу. Мира повернула голову, нашла его взгляд в темноте. Алые глаза потухли — стали почти обычными, но всё ещё светились изнутри. — Останешься до утра? — спросила она шёпотом. Он не ответил словами. Только прижался губами к её виску, закрыл глаза и обнял крепче. Свет пробивался сквозь плотные шторы — тонкими серыми полосками, которые ложились на пол и на край кровати. Утро пришло тихо, без предупреждения, как всегда приходит в чужих квартирах. Хёнджин проснулся первым. Он не спал по-настоящему — просто лежал в полудрёме, прислушиваясь к её дыханию. Она спала спиной к нему, свернувшись калачиком, волосы разметались по подушке, одна рука под щекой. Его рука лежала на её талии — там, где он её держал всю ночь, не отпуская. Он смотрел на неё — долго, неподвижно. На следы, которые оставил ночью. На её шее — красные пятна от зубов, уже начавшие темнеть. На плечах — лёгкие царапины от его ногтей, он сам не заметил, когда это случилось. На рёбрах — синяки от пальцев, где он слишком сильно сжимал. И самый большой след — на костяшке бедра, там, где его ладонь легла слишком горячо, слишком надолго. Кожа покраснела, вздулась, местами покрылась тонкой плёнкой ожога — не сильного, но заметного. Он переборщил. Ночью, в самый разгар, когда она шептала «ещё», он не сдержал жар своей сущности. Не контролировал. Я взял слишком много. Мысли были спокойными, почти ироничными. Взять человека в Ад? Там она — мясо. Меньше, чем за секунду. Но здесь, в его постели, в этом сером утреннем свете — она не мясо. Она живая. Дышит. Теплая. Его. Он медленно протянул руку. Пальцами очертил края ожога — осторожно, едва касаясь. Кожа под подушечками была горячей, воспалённой. Он чувствовал каждый миллиметр повреждения, каждую клетку, которая пострадала от него. И это жгло его самого — не физически, а где-то глубже. Мира шевельнулась. Проснулась от этого лёгкого прикосновения — от того, как его пальцы медленно водили по ране кругами, будто пытаясь стереть её или запомнить. Она открыла глаза, моргнула, пытаясь понять, где она. Потом почувствовала боль — острую, пульсирующую на бедре. Вздохнула тихо, резко. Хёнджин мгновенно накрыл ладонью весь ожог — полностью, как будто хотел спрятать его от неё самой. Его ладонь была прохладной — он сознательно унял жар своей кожи. Мира сразу схватилась за его руку — инстинктивно, пальцы вцепились в его запястье. — Больно… — прошептала она, голос сонный, хриплый. Он не убрал ладонь. Только наклонился ближе, прижался губами к её виску. — Прости, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Я не хотел… так сильно. Мира повернула голову — посмотрела на него через плечо. Глаза сонные, но ясные. Она не оттолкнула его руку. Наоборот — сжала его пальцы сильнее, прижимая ладонь к ране. — Не убирай, — сказала она. — Так… легче. Он замер. Потом медленно, очень медленно, начал гладить кожу вокруг ожога — не надавливая, только успокаивая. Прохлада от его ладони постепенно снимала жжение. Она вздохнула — уже не от боли, а от облегчения. — Ты не ушёл, — прошептала она, улыбаясь уголком губ. — Не ушёл, — ответил он. И добавил тише: — Не смог. Мира повернулась полностью — лицом к нему. Положила голову ему на грудь, прижалась всем телом. Его рука осталась на её бедре — всё ещё прикрывая ожог, всё ещё успокаивая. Они лежали так — молча. Дождь за окном кончился. Утро стало светлее. А он всё ещё держал её — крепко, но нежно. И впервые за века понял: отпускать будет больнее, чем любой ожог. Утро пришло серое и тихое. Свет пробивался сквозь шторы узкими полосками, ложился на смятое покрывало и на её обнажённое плечо. Мира лежала на спине, глядя в потолок, пальцы лениво чертили круги на простыне. Ожог на бедре уже почти не болел — только теплело под кожей, напоминая о ночи. Хёнджин сидел на краю кровати, спиной к ней, локти на коленях, голова опущена. Он выглядел так, будто решал мировую проблему. Лицо серьёзное, почти каменное. Когда она пошевелилась, он повернулся — глаза всё ещё с лёгким красноватым отблеском, но уже не горели. — Самая тупая причина продать душу, — сказал он ровным, низким голосом, без эмоций. — За секс. За одну ночь. За то, чтобы я тебя трахнул. Мира замерла. Потом медленно села, подтянув колено к груди. Смотрела на него секунду-другую, будто переваривая слова. Потом уголок её губ дрогнул. — Ну зато приятно было, — ответила она спокойно, с лёгкой усмешкой. Хёнджин повернул голову резче. Посмотрел на неё так, будто она только что сказала самую абсурдную вещь в мире. — Душу. За то, чтобы я тебя трахнул. — Он повторил медленнее, выделяя каждое слово. — Где я был вчера, Мира? Она не отвела взгляд. Тихо, почти шёпотом, но с той самой искрой в глазах, ответила: — Во мне. Повисла пауза. Короткая, но тяжёлая. Хёнджин выдохнул — резко, через нос. Потом покачал головой, но в уголках губ мелькнуло что-то похожее на улыбку. Не весёлую. Усталую. Почти нежную. — Ты невыносима, — сказал он тихо. Мира придвинулась ближе. Положила ладонь ему на затылок, пальцы запутались в волосах. Притянула его лицо к своему. — А ты слишком серьёзный для демона, который только что получил душу за оргазмы, — прошептала она. Он не сопротивлялся. Наклонился. Поцеловал её — медленно, глубоко, без спешки. Не как ночью, не как хищник. Как тот, кто уже не знает, как отпустить. Её руки скользнули по его плечам. Его — по её талии. Поцелуй длился долго — пока дыхание не смешалось, пока утро не стало чуть теплее. Когда они отстранились, она всё ещё держала его за шею. — Не мучайся, — сказала она тихо. — Я не жалею. Ни секунды. Хёнджин смотрел на неё — долго, молча. Потом прижал её к себе, уткнувшись носом в её волосы. — Я тоже, — прошептал он. — Не жалею. Они замерли так — обнявшись, в тишине утра. Без контрактов. Без душ. Просто двое, которые выбрали друг друга. Конец.