Часть 2

      

Эпилог

      Мари вернулась домой к своему городу с широкими улицами, старыми каштанами и знакомыми лицами.       Прошли три месяца лета.       Оно прошло быстро: короткие поездки, Днепр, книги, дожди за окном и долгие вечера, когда она невольно останавливалась, смотрела в телефон и листала фото из Сеула. На тех фото не было его – только фонари, мост, набережная и огни ночного города, но для нее они дышали им.       Август принес привычный ритм: педсовет, подготовка классов, запах свежей краски, учебников и еще летней теплой пыли.       В коридоре она встретила Лильку – старую подругу, которая только что вернулась от родителей.       Лилька обняла ее, как всегда искренне и громко:       – Ну что, рассказывай! Как там твой Сеул? Как концерт? Как люди?       Мари усмехнулась, но ничего не ответила.       Лишь тихо выдохнула, и ее улыбка показалась Лильке какой-то другой – нежной и печальной одновременно.       – Ты молчишь, – вздохнула Лилька, – будто там что-то такое, о чем нельзя рассказать…       – Так и есть, – сказала Мари. – Это только мое.       Лилька остановилась, присмотрелась к ней внимательнее и вдруг заметила:       – Слушай, Мари, а где твоя серьга?       Мари коснулась уха, где осталась только одна сережка с александритом, игравшая зелеными искорками в лучах августовского солнца.       – Потеряла… – тихо ответила она. – В Корее.       – Жаль… – вздохнула Лилька. – Они ведь были тебе так дороги.       – Очень, – согласилась Мари. – Но, знаешь… что случилось, то случилось.       Лиля не поняла, а Мари больше ничего и не объясняла.       Что она могла сказать?       Что отдала не просто серьгу – отдала свое сердце? Что потерялась в ночном Сеуле и нашла там что-то настоящее? Что эти три дня стали самой дорогой тайной ее жизни?       И когда Мари подняла глаза к школьному окну, где за стеклом качались еще зеленые листья каштана, она подумала:       «Даже если мы больше никогда не встретимся… спасибо. За взгляд. За молчание. За музыку.       И за то, что я потерялась в Сеуле, и нашла тебя…»       

***

      …Школа готовилась встретить детей после лета.       28 августа директор Николай Сергеевич собрал педсовет, как всегда перед началом учебного года.       Они сидели в светлом зале, где чувствовался запах свежей краски, а сквозь окна пробивалось мягкое солнце. На стене все еще висела сине-желтая лента, привязанная в день, когда взрыв разрушил часть школы.       Директор говорил ровным, но немного уставшим голосом:       – Коллеги, я понимаю, что нам будет нелегко. Еще не отстроено крыло школы, которое повредил «Шахед». Нет сейчас финансирования на это. Придется пока проводить занятия в другом корпусе, делить учебное время…       Учителя слушали молча. Кто-то нервно теребил ручку, кто-то просто смотрел в потолок, кто-то мысленно уже думал о учебном процессе.       И вдруг, почти одновременно, у всех телефоны известили о новом сообщении.       Учителя переглянулись – кто-то полушутя бросил:       – О!!! вероятно, зарплата зашла?       Мари так же открыла экран, как и все остальные.       И прочла.       «Уважаемые граждане! Президент Украины сообщает: подписан меморандум о прекращении войны…»       «Войска оккупанта выходят…       …обмен пленными…       …полное прекращение обстрелов…       …миротворческий контингент…       …возвращение оккупированных территорий…»       В зале наступила тишина, такая, что слышно было, как кто-то в углу резко выдохнул воздух.       А потом директор, седой человек с глубокими морщинами, который всегда держался крепко, склонился на стол. Его плечи задрожали, а руки сжались в кулаки. Он плакал. Плакал не сдерживая рыданий…       Слезы появились на глазах и других педагогов.       Кто-то закрыл лицо руками, кто-то просто сидел, не зная, что делать.       Мари тоже не могла овладеть эмоциями. Телефон дрожал в руках, а строки на экране сливались сквозь слезы.       «Кончилась… Кончилась…» – не верилось даже тогда, когда она повторяла это мысленно.       За окном был тот же двор, та же школа, еще с трещинами и ранами войны.       Но… мир изменился… Неожиданно. Резко. Как удар сердца.       А потом… Слезы накрыли их, как волна, которая все сносит на своем пути.       Мария сидела прямая, как стрела, сжимая телефон в дрожащих руках.       Ее грудь сжигала тупая, черная боль, которая собиралась там все эти годы – росла, крепла, а сейчас прорвалась наружу.       Она думала обо всем, что они потеряли:       «Столько друзей, коллег, знакомых, чьих лиц я больше никогда не увижу, разоренные и заброшенные города, где, когда-то звучал детский смех; черноземы, усеянные минами; разрушены жизни… надежды… мечты….       За что все это?.. Зачем это все было?..»       Ей хотелось поднять голову вверх и просто выть, выть, как раненая волчица, оплакивающая всех, кого забрала война.       Но из горла вырвалось только глухое рыдание. Тело задрожало, и слезы полились еще сильнее, затуманивая все вокруг.       Лилька тоже плакала. В ее глазах стояла та же боль и та же надежда.       – Может… может, теперь вернется Роман… – сказала она, и голос ее сорвался на рыдания.       Два года он где-то в полях, под бесконечными обстрелами. Два года страха, ночей без сна, два года ожидания у телефона, каждый раз содрогаясь от незнакомого номера.       Они пытались успокоить друг друга, сжимали руки, обнимались, но слезы текли дальше – тяжелые, горячие, безудержные. Словно вся боль, тяжесть и печаль, которые они носили внутри, сейчас изливались целыми потоками.       Директор все еще сидел, склонившись над столом. Его плечи предательски вздрагивали. Его сын не дожил до этого мгновения каких-то два месяца…       И от этого этот мир казался еще более болезненным…       В зале стоял звук горя… не тишины, а тяжелое, настоящее дыхание людей, которым снова позволили надеяться. И в этой минуте не было радости. Была только та невыразимая боль и страх, которые надо выплакать.       Чтобы потом, когда-нибудь, научиться снова улыбаться…       Николай Сергеевич еще несколько минут сидел молча, сгорбленный над столом, закрыв глаза рукой. Телефонный звонок был громкий – ему позвонили из департамента образования. Он поднял трубку трясущейся рукой, несколько раз попытался говорить, но голос срывался.       Потом собрался, поднял голову, вытер слезы и хриплым голосом сказал:       – Коллеги… Поздравляю всех… с окончанием войны. Заседание… Переносим на завтра. У нас… все будет хорошо… – Он замолчал и не мог больше говорить, глубоко вздохнул, положил телефон на стол и встал.       Мари с Лилей молча вышли из актового зала.       В их глазах еще стояли слезы, лица были заплаканными и красными, но во взглядах появился проблеск надежды. Они вышли во двор школы. И тут их накрыло снова: со всех сторон города доносился звук автомобильных гудков.       Бесконечный, отрывистый и радостный – будто город заговорил языком свободы.       Кто-то из прохожих вытирал слезы и поднимал руки вверх, кто-то плакал, кто-то прыгал и обнимался, кто-то снимал это по телефону. Но все, даже совсем незнакомые люди, в этот момент были одной большой семьей. Мари попыталась улыбнуться сквозь слезы. Улыбка получилась неуверенной, щемящей, но настоящей.       – Видишь… – тихо сказала она подруге. – Лиля! Мы дожили…       Лилька кивнула и обняла ее.       А гудки продолжали звучать со всех улиц, сливаясь в песню большого, израненного, но непокоренного города.       

***

      Мари вернулась домой       Дверь за ней закрылась, и из комнаты на нее посмотрел до боли знакомый интерьер: стены, видевшие ее слезы и молитвы; окна, заклеенные изнутри старым пожелтевшим скотчем.       Она подошла к подоконнику и провела рукой по этим лентам. Сколько раз она боялась их снимать… Эти кресты на стекле были для нее, как шрамы — напоминание о войне, об опасностях, подстерегавших за стеной.       Но теперь…       Дрожащими пальцами она начала порывисто сдирать этот скотч. Стекло за ним казалось чище, а свет за окном светлее. Каждая сорванная полоска падала наземь, и с каждой из них с груди спадала тяжесть.       «Хватит жить страхом… хватит…» – повторяла она мысленно.       Она села на край кровати, вытерла ладонью слезы и посмотрела на телефон.       …426.       426 непрочитанных сообщений с того же корейского номера…       Все эти месяцы она не имела сил даже прикоснуться к ним…       Боялась открыть и услышать его голос в этих строках… Боялась не выдержать… Боялась потерять голову…       Но сегодня…       Она вдохнула, провела пальцем по экрану – и впервые нажала «открыть».       Экран зажегся его словами:              «Я жду тебя…»       «Пожалуйста, напиши мне…»       «Я приехал туда, где мы были…»       «Мари… просто дай знать, что ты в порядке…»       «Я написал для тебя…»       «Мари!»       «Мари!»       «Мари!...»       Слезы снова наполнили глаза, но теперь это были другие слезы. Она вдохнула воздух, будто заново научилась дышать, и легонько коснулась экрана, словно его руки.       Вечернее солнце играло в чистом окне, и в этом свете она впервые за долгое время почувствовала:       «А может, я еще имею право на любовь… И на счастье…»       

***

      1 сентября.       Мари одела легкое желтое платье, босоножки на невысоком каблуке и взяла с собой зонт – утром небо немного хмурится, словно колеблется, уронить ли на землю дождь.       Ее сердце тоже немного волнуется, потому что сегодня первый день нового мирного учебного года.       Первый, за столько лет, когда не нужно вести детей в убежище, когда можно жить и дышать дальше.       Она подходит к школе, и тут со школьного двора навстречу ей выбегают счастливые дети.       – Мария Петровна!!! Ура! Война закончилась!!!       Их голоса звучат звонко, искренне, словно песня.       Мари смеется сквозь слезы, обнимает нескольких самых смелых, кто бросился к ней с разгона.       Вместе с детьми она подходит к лестнице у входа в школу. И тут останавливается, потому что на лестнице стоит море живых цветов – всех цветов радуги.       Так много, что дух перехватывает.       – Вот так профсоюз раскошелился… – удивленно улыбается Мари.       – Да нет… – смеется Лилька. – Говорят, какие-то спонсоры… Еще крыло школы ремонтируют! Сказали за 30 дней справятся, и не нужно будет в две смены работать!       Детишки звенят смехом, бегают между букетами, а взрослые и педагоги наконец-то позволяют и себе улыбнуться по-настоящему.       Мари поправляет прическу, вдыхает глубоко и шагает в холл школы.       Но вдруг ее накрывает волна непонятного волнения.       Она останавливается, оборачивается – и…       На школьном крыльце, облокотившись на колонну, в черном деловом костюме, стоит он…. Suga..       Мин Юнги… Ее Юнги… Ее неповторимый, волшебный Кот!!!       Он смотрит прямо на нее и улыбается той неуловимой, слегка усталой, но искренней улыбкой. Глаза прищурены от солнца, локоны черных волос падают на щеки.       Ее дыхание останавливается… Марево… марево Сеула…       Дети возле нее смеются и не замечают, что для Мари мир на миг остановился. И в этом мгновении, среди цветов, звонких детских голосов и утреннего солнца, она понимает:       Чудо не всегда бывает там, где ты его ждешь.       Иногда оно приходит тогда, когда ты уже почти сдался.       Мари стоит среди цветов, среди детского смеха и солнечного света. В своем ярком желтом платье она и сама похожа на маленькое солнце. А Юнги улыбается ей своей невероятной милой улыбкой. И она делает шаг ему навстречу.       Он стоит у колонны, невероятно красивый и стильный, немного растерянный и такой родной и нежно смотрит ей в глаза, все еще сжимая в руках ту самую маленькую коробочку.       – Ты снова привез мне мою серьгу… – шепчет она, и голос ее дрожит.       Вдруг глаза ее расширяются: в его ухе – ее серьга с александритом, которую она сама оставила ему там, в Сеуле.       Юнги делает шаг ближе, и солнце ложится на его лицо, на глаза, в которых она, когда-то заблудилась. Он тихо вздыхает, будто собирает всю смелость мира.       – Знаешь, Мари… – говорит он ломаным, но таким родным уже украинским. – Я… много читал… Учил… Ты не отвечал. Я боялся. Я… не мог приехать… Запрет от Хайб! Я… учил… язык… Но война кончилась… Я получил разрешение… И… я не знал… какие ты любишь цветы… я купил все… И еще… я узнал: этот камень-александрит- всегда носится в паре! Нельзя разводить! – и ласково касается пальцами серьги на ее ушке.       Он осторожно открывает коробочку.       И в ней – обручальное кольцо.       Такое изящное, из белого золота, но в оправе среди блестящих белых камней играет еще один камень – александрит, переливающийся то зелеными огнями, то фиолетовыми.       У Мари перехватывает дыхание.       Дети вокруг кричат, Лилька замирает, а для нее мира больше не существует – только этот человек, преодолевший тысячи километров, страхи, и кто знает еще какие препятствия, чтобы быть здесь…       – Я не знаю… правильных слов… – говорит Юнги тихо. – Но я знаю… что не хочу… тебя больше отпускать. Ты будешь со мной, Мари?       Она смотрит ему в глаза – и в этих глазах все: дождливый Сеул, холодная ночь и теплые объятия, страх и надежда, музыка и молчание...       И говорит почти беззвучно, сквозь слезы и улыбку:       – Да…       Звучит первый звонок нового учебного года… А для них обоих – это как звонок новой, долгой и счастливой жизни