Часть 16. Тепло очага или жар объятий

      — Рея не слишком довольна соседством с мужем. До сих пор не решила, кто хуже — сам Деймон или его дракон.       — Караксес, конечно, не самый покладистый, но зачем же сравнивать его с этим идиотом.       — Она пишет, что дракон охотится на её землях, несмотря на то, что ему уже выделили скот.       — Учится у хозяина. Не ценит, что имеет, и тянется к тому, что ему не принадлежит.       Эмма сидела с Визерисом на балконе, потягивая утренний чай. Она решила сохранить эту привычку Эйммы — тем более что теперь король сам приходил к ней по утрам. Не выгонять же его, когда столько нужно было решить через него. Благодаря этим неспешным беседам она смогла договориться об уроках для Рейниры. Визерис, к её удивлению, полностью поддержал идею наставничества от советников. Даже тренировки с лордом-командующим ему понравились — пусть называть их настоящими тренировками было трудно. Эмма называла это физрой. Сир Гаррольд сперва заставлял Рейниру бегать и делать упражнения, только месяц назад разрешив взять в руки деревянный меч. Теперь они отрабатывали простые приёмы.       Они с Визерисом сошлись во мнении, что дочь вовсе не склонна к оружию — ей просто нужно освоить необходимый минимум для самообороны. Тем более, что сама Рейнира терпеть не могла занятия, вечно жаловалась на боль. Эмма только посмеивалась над дочерью, которая с пяти лет твердила, что станет, как королева Висенья, — и уже подумывала разрешить ей всё бросить. Но на удивление король не стал слушать дочь и велел продолжать.       — Тренировка — это не только удар меча. Это выносливость, терпение и умение вставать, когда хочется лечь, — сказал он. — Очень нужные качества для будущего правителя.       Эмма тогда удивилась, но согласилась.       — Тебе бы и самому вернуться к тренировкам, — фраза вырвалась, прежде чем она успела додумать её смысл.       — Думаешь, мне не хватает терпения? — Визерис удивился.       — Думаю, тебе не хватает движения, — ответила Эмма, окидывая его взглядом. — Смотри, а то скоро станешь как Меллос. — Она рассмеялась.       Кажется, её слова задели его — или протрезвили: уже на следующее утро Визерис присоединился к дочери. На её вопросы он ответил, что подаёт правильный пример. И с тех пор Рейнира больше не жаловалась. А её завтраки стали обильнее: после упражнений Визерис ел за двоих.       — Она пишет, что готова платить двойной налог, если мы отзовём Деймона обратно в столицу. Как тебе предложение? — весело спросила Эмма. Рея отличалась острым языком и вела переписку с королевой в простой, даже колкой манере.       — Напиши ей, что мой брат — всё же принц, а значит, бесценен. Нет таких денег, чтобы я захотел его обратно.       Эмма засмеялась. Обязательно напишет и передаст слова короля — уверена, Рея оценит его юмор. Она потянулась за пирожным и вдруг поймала его взгляд. Он не ел, не пил — просто смотрел на неё, не отводя глаз.       — Что? Что-то случилось?       Его рука легла на её — осторожно, с каким-то почти школьным трепетом он взял её пальцы и мягко поцеловал их. Улыбнулся, но в глазах читалась печаль.       — С каждым днём ты сияешь всё ярче, любовь моя, — тихо сказал он. Почти шепнул.       Эмма выдернула руку — не резко, но с тем самым движением, что прерывает хрупкий момент. Она смутилась.       — Разве я не всегда сияю? — ответила, пытаясь вернуть лёгкость.       — Боюсь, я слишком долго гасил твой свет, даже не замечая. И всё это время думал, что делаю правильно. Что берёг.       Он говорил тихо. Ни укора, ни драматичности — только голос, наполненный сожалением.       Эмма замерла. Лично ей он ничего не был должен.       — Ты смеёшься — и я понимаю, что никогда по-настоящему не знал тебя... не знал этой радости в тебе.       Он не мог знать. Эймма, хоть и напоминала её своим спокойствием, во всём остальном была иной.       — Мне жаль, — добавил он. — Бесконечно жаль. За всё, что ты вынесла. За мою слепоту. За родильную постель, из которой ты не должна была вставать снова и снова, потому что я... я думал, что поступаю правильно, как от меня ждут. Но всё это — мой эгоизм. Я рад, что ты остановила это. Рад, что сказала правду и открыла мне глаза.       Она не была той Эйммой. Но слова Визериса были услышаны. Она не ответила сразу. Не было нужды. Она просто сжала его руку. И Визерис тоже сжал её пальцы в ответ — крепко, будто боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку.       В утреннем свете, в небесно-голубом камзоле, он вдруг показался ей совсем другим. Не королём. А просто молодым парнем, который только сейчас, впервые, учится быть рядом.       Она повернулась к нему — сказать что-то, пошутить, прервать эту странную нежность, которая обнажала больше, чем ей хотелось. Но тут в покоях раздался странный писк.       Они оба замерли.       — Ты это слышал? — спросила она. Визерис поднялся первым, вошёл в спальню. Эмма пошла за ним. Снова — писк. И какой-то треск. Сухой, неровный.       — Эмма... смотри.       Он указал на очаг. В углях покоилось яйцо Бейлона — а рядом, рассыпаясь, лежала маленькая часть скорлупы.       Она опустилась на колени, подалась вперёд, инстинктивно протянула руку.       — Не трогай, — мягко остановил её Визерис. — Он должен выйти сам.       Он сел рядом. Их плечи соприкоснулись.        Они сидели молча. Только писк, только треск, только дыхание. И медленно, неуклюже, на свет выбрался чёрный, чуть влажный дракончик. Его рога были изогнутыми, почти как у оленя, и он смешно переставлял лапы, будто сам не верил, что теперь может двигаться.       Он ткнулся мордочкой в её колени.       Эмма затаила дыхание. Освободила руку от ладони Визериса и осторожно коснулась тёплой, живой кожи малыша. Дракончик пискнул снова, словно узнал её. Она прижала его к себе. Он был горячим, словно всё пламя очага дышало из него.       — Визерис… ты видишь это? — прошептала она, не отрывая взгляда от дракона. — Эти глаза… у него аметистовые глаза. Прямо как у Бейлона.       Слёзы пришли без стука. Визерис обнял её сбоку, ничего не говоря. Кажется, она не плакала уже довольно давно.