Часть 36. Последний рассвет или голос тишины

      В комнате пахло благовониями. Ладан и смола сандала горели в бронзовой жаровне у изножья кровати, едкий дым полз по каменным стенам и поднимался к потолку, где тяжёлые балки тонули в полумраке. Воздух был густ, как в часовне во время заупокойной службы, и от этого Эмме казалось, что смерть уже вошла в покои — не как враг, а как гость, который давно ждал своей очереди.       Визерис не вставал с постели уже несколько недель. Его дыхание было прерывистым, с сипом, будто из груди вырывался ветер, застревающий в сухих листьях. Лицо его осунулось, щеки ввалились, кожа стала прозрачной, словно пергамент, сквозь который проступали синие жилы. Волосы, некогда серебряные и густые, теперь лежали на подушке тусклыми прядями, и лишь глаза — полуприкрытые, но всё ещё ясные — цеплялись за Эмму, когда она сидела рядом.       Она держала его за руку. Его пальцы, некогда тёплые и сильные, теперь казались ей ломкими, как сухие ветви. Она перебирала их, словно боялась забыть ощущение этой кожи, этих костяшек, этих линий, проведённых временем. Внутри всё ныло от беспомощности: она — королева, но не в силах остановить то, что с каждым днём уносит её мужа.       — Эймма… — голос его был еле слышен, едва больше дыхания.       Она наклонилась ближе, так что её волосы коснулись его щёки.       — Я здесь, Визерис, — ответила она тихо, почти молитвенно.       Он моргнул, и на губах мелькнула слабая тень улыбки.       — Боги наказали меня, — сказал он, едва двигая губами. — За всё… за мои ошибки.       Эмма закрыла глаза, и сердце её болезненно сжалось. Она знала, что он винит себя — и за потерянных детей, и за холодные решения, продиктованные не сердцем, а троном.       — Не говори так, — прошептала она, прижимая его пальцы к своим губам. — Ты правил мудро.       Он медленно покачал головой.       — Я позволил короне… разрушить семью. — Каждое слово давалось ему с трудом, как шаг по крутому склону. — Я думал, что делаю правильно… что так будет лучше для всех. Но я ошибался.       Эмма прикусила губу, чтобы не заплакать. Она вспомнила, как он уже говорил ей эти слова.       Его покои помнили их радости — первые слова Рейниры, смех за ужином, шёпот в ночи. Теперь они были свидетелями конца, и всё в них отзывалось пустотой.       — Послушай, — он сжал её руку с неожиданной силой. — Пообещай мне…       Она вскинула глаза на него.       — Всё, что угодно.       — Присмотри за Рейнирой. — Его взгляд помутнел, но голос обрёл твёрдость.— За ней и за её ребёнком. Она слишком молода. Она думает, что мир склонится перед ней сам… но это не так. Ей будет тяжело, Эймма. Ты должна быть рядом. Ты одна сможешь её удержать.       Слёзы навернулись на её глаза. Она кивнула, чувствуя, что слова застревают в горле.       — Обещаю.       Он вздохнул — длинно, прерывисто, будто с этим дыханием уходила часть его души.       — Тогда я смогу уйти спокойно…       Эмма уткнулась лбом в его ладонь, пытаясь внять: как можно жить в замке, где не будет его голоса, его шагов, его смеха? Как говорить с Рейнирой, когда самой хочется лечь рядом и не вставать?       Вспомнилось начало её жизни здесь: их общие завтраки, танцы в зале, когда факелы отбрасывали на стены тени драконов. Визерис, смущённый, но счастливый, брал её за руку и шептал слова, которые никто не слышал, кроме них. Он тогда казался таким молодым. А теперь лежал перед ней, сломленный, тихий, готовый уйти.       Она не заметила, когда его пальцы перестали отвечать на её прикосновения. Не услышала тот момент, когда дыхание прервалось и не вернулось вновь. Её разум до последнего отказывался верить. Она сидела, не двигаясь, будто боялась, что любое движение разрушит иллюзию.       И лишь тишина ответила ей. Тишина, пронзительная, давящая, чужая.       — Визерис? — позвала она, и в её голосе была детская мольба. — Любимый?       Ответа не было.       Эмма вскочила, схватила его лицо ладонями, вглядывалась в неподвижные веки, в губы, которые больше не шевелились. Она почувствовала, как из неё вырвался крик — острый, звериный, не похожий на человеческий.       Её крик прокатился по замку, ударился о стены, отозвался эхом в коридорах. Слуги, стоявшие за дверью, застыли, прикрыв лица руками. Стражники обменялись взглядами, но никто не решился войти.       Она упала на грудь мужа, обняла его так, будто могла вернуть к жизни, прижав к себе, вдыхая запах тела, который уже начал отдавать холодом. Слёзы текли, и каждая была, как нож.       Не может быть. Это сон. Я проснусь — и он будет рядом. Я проснусь…       Но сон не кончался.       Она рыдала, не стесняясь ни Бога, ни людей. Для неё не существовало титулов, стен, престолов. Был лишь мужчина, которого она любила, и пустота, которая поглотила его навсегда.       За окном едва занимался рассвет. Первые лучи солнца пробивались сквозь тяжёлые занавеси и падали на мёртвое лицо короля, словно последняя милость небес.       А в сердце Эммы что-то оборвалось.