Часть 38. Железный или кровавый

      Тронный зал утопал в свете. Солнечные лучи, преломляясь в высоких окнах, ложились золотыми полосами на мозаичный пол, а пламя факелов лишь подчёркивало сияние дня. Казалось, сама звезда послала свой свет, чтобы узреть коронацию новой владычицы Семи королевств.       Эмма стояла впереди всех женщин двора и ощущала странное смешение: гордости и ужаса, радости и тоски. Она держала руки сцепленными перед собой, будто только так могла удержать сердце, которое грозило вырваться наружу.       Сегодня её дочь должна была стать королевой Семи королевств. Не принцессой, не наследницей — самой королевой.       Толпа наполняла зал до краёв. Шорохи плащей, звон шпор, сдержанные голоса лордов и леди. Каждый шаг отдавался эхом, будто сама крепость прислушивалась. В рядах стояли Корлис и Рейнис, их лица были спокойны, как море перед бурей. Никто не улыбался по-настоящему: коронация — радость, но не для всех.       Эмма подняла глаза к ковру, устланному перед троном. Туда должна была пройти её дочь. Её ребёнок. Её маленькая Рейнира, которая когда-то бегала по саду босиком, цеплялась за её юбку, требовала ещё историю на ночь. Где теперь та девочка? Перед ней стояла женщина, в чёрном одеянии, расшитом золотыми драконами. Каждая складка ткани, каждый шаг говорил о власти.       Наконец наступил миг. Великий септон, облачённый в белоснежные одежды, вышел вперёд. Его голос был гулок и чист, словно звон колокола:       — Семеро взирают на нас, и сегодня пред их ликом рождается новая владычица. Пусть её корона будет сиять не только золотом, но и справедливостью. Пусть её трон держат не только железные мечи, но и верность народа.       Он поднял руки, и зал стих.       Септон вознёс корону — ту самую, что некогда носил король Джейхэрис, и которую Визерис унаследовал как символ единства. Лучи солнца заиграли в золоте, и казалось, сама звезда небесная благословляет её.       И корона опустилась на голову Рейниры.       Гул взметнулся, как буря, и зал содрогнулся от единого крика:       — Да здравствует королева! Да здравствует Рейнира, Первая её имени!       Эмма почувствовала, как по коже пробежала дрожь. Её глаза заслезились, и на миг весь мир померк, кроме одной картины: её дочь окружённая светом, с гордо поднятой головой.       Но вместе с гордостью в сердце Эммы вползала тень. Она вспомнила мужа — Визериса. Его улыбку, его доброту, его слабость. Вспомнила, как держала его руку в последние дни, как чувствовала, что он ускользает. И сейчас, когда люди кричали имя новой королевы, она знала: эта корона оплачена его смертью       Её сердце дрогнуло, когда Рейнира поднялась по ступеням. Дочь, которая только вчера играла с куклами, теперь шла к трону, и каждый шаг её отдавался эхом в сердце матери.       Рейнира была бледна, но держалась прямо. В её взгляде, устремлённом вперёд, читалась не только печаль, но и что-то иное — сила, желание доказать, что её место здесь неоспоримо. В её юности и упрямстве сквозило то, что Эмма боялась и чем одновременно гордилась: огонь Таргариенов.       Она смотрела, как дочь садится на Железный трон. Трон, на котором ещё недавно сидел Визерис. Трон, что, возможно, и погубил его. И в этот миг Эмма почувствовала, что сердце её разрывается на части.       Как быстро всё изменилось. Как безжалостно Боги вырывают нас из вчерашнего дня и бросают в завтрашний.       Факелы трепетали, отражаясь в глазах лордов. Кто-то из них видел в новой королеве надежду, кто-то — угрозу. Но все понимали: власть переменилась. С этого дня всё будет иначе.       — Моё почтение королеве-матери, — произнёс Деймон, бесшумно подойдя к ней.       Он глядел не на толпу, не на королеву, а на Железный трон, и, кажется, видел совсем иное.       — Тяжёлый день, — произнёс он глухо.       — Тяжёлый, — согласилась Эмма, не поворачивая головы.       Они молчали несколько ударов сердца, слушая, как зал взрывается приветствиями. Потом Деймон сказал:       — Брат мой не должен был уйти так.       Эмма повернула к нему лицо.       — Боги забирают нас, когда сочтут нужным, — ответила она осторожно, хотя сама чувствовала — слова звучат пусто.       Деймон резко повернул к ней голову.       — Боги? — он усмехнулся с горечью. — Нет, Эймма. Это сделал человек. Люди. Я вижу их руки в этом. В его смерти нет божественной воли. Только чья-то жадность.       Эмма не ответила сразу. Её сердце болезненно сжалось. Она знала, что эти подозрения роятся не только в голове Деймона. Но произнести это вслух — значит признать, что вокруг них уже началась игра, в которой смерть Визериса была лишь первым ходом.       — Ты кого-то винишь в этом?       — Это неважно. Пока неважно. Главное — помнить, что мы окружены врагами. И королева… — он на миг замолчал, и голос его смягчился, — она должна знать, что я буду рядом. Что я не позволю забрать у неё то, за что умер мой брат.       Деймон снова посмотрел на Эмму, и в его взгляде мелькнула странная просьба — будто он хотел, чтобы она поверила ему, чтобы она разделила его уверенность.       — Ты тоже чувствуешь это, — сказал он. — Не отрицай.       Эмма вздохнула.       — Я чувствую только одно, Деймон. Что у моей дочери теперь нет права на ошибку.       Она подошла ближе к трону и на миг задержала взгляд на дочери. Рейнира улыбнулась ей — быстро, почти незаметно, но искренне. В этой улыбке Эмма увидела всё: и любовь, и страх, и решимость.       Она справится, сказала себе Эмма. Она должна справиться.