Глава XXXIII: Стабилизация дестабилизацией.

31 декабря, 18:00. Квартира Полины. Протокол: Ностальгия

      Иванушки International — Ирония судьбы — А телеканалы в это время, наверное, бомбят старыми, советскими фильмами вроде «Иван Василича» и «Джентльменов удачи», — медленно проговорила Лиза, внимая каждому акту «Реальной любви». — И, о ужас, «Ирония судьбы» в этом году точно появится… Немножко с досадой высказалась Мирошникова, понимая, что много кому в России поднадоела «новогодняя легенда». Но, тем не менее, это были фильмы их детства, ведь все без исключения были рождены в Советском Союзе и, — не побоюсь этой строчки из нашумевшей песни Газманова, — «сделаны в СССР». А точнее, рождение почти каждого из ребят, — с небольшим перевесом в несколько лет для Лизы, — пришлось на восемьдесят седьмой год; когда как раз ретроспектива постепенно, но неумолимо уступала «новым тенденциям» девяностых. Забавно, ведь даже в приятной, шутливой иронии можно найти долю ностальгии и уюта. Антон, не отпуская плечо Полины, мягко кивнул. — Это обязательный ритуал, Лизка. «Ирония судьбы» — это наш национальный «Кетер», который стабилизирует хаос за счёт своей абсолютной предсказуемости. Мы знаем, что там произойдёт, и это успокаивает. Полина засмеялась, отвлёкшись от «Реальной любви», что мелькала фоном. — Тоша прав. Ностальгия, она такая. Кстати, по твоей логике, Лиза, ты как элемент, рожденный позже, должна быть более адаптивной к новым трендам и не так подвержена ретроспективному якорю. Почему ты так резко реагируешь на традиционный контент? Лиза улыбнулась. — Просто мне казалось, что после всех перемен, нам нужно что-то современное… Но вы правы. В этой старой предсказуемости есть свой, особый комфорт. Спасибо, что не включили мне «Голубой огонёк». — Мы бы не стали так дестабилизировать твою психику, — заверил Антон, сжимая плечо Полины. — Контролируемая ретроспектива — это максимум, что мы можем себе позволить сегодня. — Никто и не говорил, что ретро-фильмы для меня — предел девиации, — оправдалась Лиза, немного виня себя за сказанное. Что ж, по крайней мере, совестливый Тоша был не одинок в этом «самокопании». — Наоборот, мне не доставляет удовольствия смотреть эти новые картины, датированные десятым годом и позднее, ибо там одна пошлость и примитив. За исключением некоторых… Например, вы смотрели американский фильм «Бетховен»? Уже четыре части даже выйти успело. Да, он не новогодний, но зато тёплый и семейный… А ещё, как я знаю из этих ваших интернетов, — девушка демонстративно изобразила «недовольную миром техники барышню», — в канун Нового Года многие современные подростки, да и взрослые, чего греха таить, любят пересматривать цикл про «Гарри Поттера»… Антон, чья сестра Оля, как раз сейчас сидела в московской квартире, интегрированная в мир магии, тут же оживился. — «Гарри Поттер»? Это идеальная многотомная система для абстрактной стабилизации! Моя Оля сейчас именно этим и занимается. Это безопасно, логично, в рамках своих законов, и не содержит намёков на бухгалтерию или нашего Фёдорова. То есть, да… моей младшей сестре, — кстати, на ветеринара учится, — сейчас необходима сенсорно-меридиональная разгрузка. Полина согласно кивнула, отрываясь от «Реальной любви», что была британским аналогом отечественной «Иронии». — Я люблю «Бетховена». Там сенбернар — огромный, нелогичный, но добрый хаос. Это своего рода домашний «Кетер», которого все любят. — она погладила Антона по волосам, будто Петров был тем самым «сенбернаром», только беловолосым. — А «Гарри Поттер» — это дань уважения Петровым. Думаю, мы можем активировать его просмотр после президентского обращения. Это будет наш поздний, совместный релакс. Вместо грёбанного «Голубого огонька» со сбродом блатных понторезов от пятидесяти и старше. По большей части, там одни старпёры, родившиеся ещё до нас всех, вместе взятых. Лиза облегчённо вздохнула. — Значит, без примитива и без «Иронии судьбы». Спасибо! Антон искренне улыбнулся. — Сегодня мы создаём собственный регламент, Лизок. И он включает только то, что нас стабилизирует. Вечерняя атмосфера, созданная британской романтикой и джазом, плавно перетекла в фазу ужина. Стол был накрыт в кухне: чистая скатерть, салат по фирменному рецепту Полины, который выглядел на удивление симметрично (видимо, старые привычки не умирают), и запечённая рыба с лимоном и пряными травами вроде тимьяна и розмарина. — Ну, что, давайте пробовать. Это мой самый стабильный салат за этот год, — улыбнулась Полина, садясь рядом с Антоном. — Пахнет восхитительно, — искренне похвалила Лиза, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему голодной. — Спасибо, Полин. Антон взял вилку, демонстрируя высшую степень доверия к кулинарным способностям своей девушки. — За нас. За то, чтобы все проблемы остались в этом году, — сказал он, поднимая бокал с белым вином. — За нас! — звонко отозвались девушки. Ужин проходил спокойно. Лиза рассказывала о своих научных планах и мечтах, не используя ни одного рабочего термина, стараясь удержать в памяти правило о «мандариновом штрафе». Антон и Полина слушали, обмениваясь мягкими, невербальными знаками привязанности. Это было тихое, исключительное удовольствие. В этот момент телефон Антона, лежавший на столе, зажужжал.

31 декабря, 20:00. Квартира Кати. Кулинарный резонанс

Пока в квартире Полины царила гармония, — в квартире Кати разворачивалась гастрономическая катастрофа. Роман, только что откусив кусок от своего несимметричного бутерброда с сосиской, ананасом и перцем, замер. — Кать, мне кажется, сенсорный сбой в моем рту — критический. — У меня тоже. Фиолетовый салат вызывает цветовые флуктуации в желудке. Но надо держаться! Мы должны бомбардировать Петрова! Как только шатен попытался закусить ощущение «Пороховой бочкой», его система дала сбой. Он издал громкий, нерегламентированный звук. Рома (20:00): [Фото: «Пороховая бочка» с частично оплавленным бенгальским огнём и следами горчицы.] Рома (20:00): АХАХАХХАХАААААААААА Катя (20:00): Это наш КЕТЕР-ДЕСЕРТ! Мы несём хаос в желудки! С НОВЫМ ГОДОМ!

31 декабря, 20:05. Квартира Полины

Трио стабилизаторов одновременно посмотрели на фото. Антон поднял бровь. — Кулинарный «Кетер» в статусе подтверждения, да простят меня духи новогоднего праздника за использование рабочих классификаций. И, судя по сообщению Ромашки, он отключил его функцию логического набора текста. Лиза, увидев горчицу в мороженом, побледнела. — Я… я боюсь за их слизистые. Это намеренное самоуничтожение. — У них всё как обычно, — вздохнула Полина, но в её голосе звучала некоторая нежность даже к «операторам хаоса». — Хаос — это их зона комфорта. Мы просто должны сделать вид, что наша стабильность — непоколебима. Антон быстро напечатал ответ. Антон (20:07): Рома, не забудь про огнетушитель для желудка. Регидрон, если вдруг забыл, как оно называется. Мы едим вкусный салат. Завидуйте нашей гармонии. Блондин убрал телефон с глаз долой. — Всё. Внешний фактор нейтрализован. Продолжаем ужинать и смотрим наш контролируемый сюжет. Полина улыбнулась. Хаос был забавным, но стабильность была домом. Всё по закону жанра и лучшим традициям Олиных книжек. Стараясь отогнать «пошлые мысли», брюнетка резво накрыла своей тонкой кистью руку Антона, лежащую на столе. — Тош, ты бы телефон не убирал… Оле ведь ещё надо бы позвонить. Антон мгновенно осознал логистическую ошибку. — Критическое замечание, Полинчик. Я деактивировал телефон, чтобы избежать дальнейшей дестабилизации от Ромы, но совершенно забыл о семейном регламенте. Спасибо, — он тут же взял айфон, набирая номер Оли. Включил громкую связь. — Привет, Солнце! С Наступающим тебя! — Полина тут же наклонилась к телефону. — Ольга, да? С Наступающим! — добавила Лиза, почувствовав, что это важный, стабилизирующий момент. В трубке раздался бодрый, немного отстранённый голос его младшей сестры. — Братик! Привет! И Полинке тоже привет! С Наступающим! У меня тут Флитвик только что закончил урок… — Оля явно говорила о своих книгах. — У вас там как? Ёлка симметричная? Антон улыбнулся, глядя на Полину. — Идеально симметричная, Оль. И мы не смотрим «Иронию судьбы». Мы ждём, чтобы после полуночи начать твоего «Гарри Поттера». — Ух ты! Вы стали волшебниками? — Оля засмеялась. — Я очень рада! А я тут сессию закрыла на отлично! Могу теперь спасать животных спокойно! — Я горжусь тобой, Солнце, — искренне сказал Антон. — Самое главное — ты здорова и счастлива. Передавай привет Москве. — И вам счастья, любви и поменьше работы в новом году! — ответила Оля с нежностью в голосе, который пробивал тысячи километров. — И передайте Ромке, чтобы он не взрывал там ничего! — Принято! — ответили ребята хором. — Кто там, Тошка? Ей хорошо с вами? Она не будет тебя доставать? — Оля буквально засыпала вопросами, явно почуяв новую переменную в жизни старшего брата. — Это новый, стабильный элемент, — тепло отозвался парень, тем самым слегка засмущав Мирошникову. — Кандидатка, о которой я тебе говорил. Официально принята. Знакомьтесь, девочки, Лиз, Оль… Петрова-младшая рассыпалась в милых комплиментах, показывая крайнее гостеприимство в «семью» даже несмотря на критическую отдалённость от товарищей-стабилизаторов. — Ой, Лизунька, приветик! Уверена, ты тоже стабилизируешь Тошу на максимум! Лиза стабилизирует… забавно звучит, хи-хи. Не забывайте про витаминизацию, господа учёные. — Уже, Оль, — Антон демонстративно пододвинул тарелку с фруктами к девочкам и Оле на звонке, хоть последняя и не видела картинки пока. — Ура, люблю вас! Мои комфортики! — засмеялась Оля, имитируя Полинину интонацию. После короткого, но тёплого звонка Антон отложил телефон, но уже оставляя его в зоне видимости; вдруг кому-то ещё «приспичит» нарушить долгожданное торжество. Семейный регламент был выполнен, а психологическая стабилизация Антона — усилена. — Почему ваша… то есть, твоя сестра, Антон, не спросила обо мне? Ну, в смысле… кто я такая? — засмущалась вдруг Лиза, отводя взгляд. — Она ведь обо мне ничего не знала, верно? Антон посмотрел на Лизу, его взгляд был спокоен и аналитичен. — Она спросила, Лиз. Только не так, как ты ожидаешь. Ольга спросила: «Кто там? Ей хорошо с вами? Она не будет тебя доставать?» Зеленоглазый тепло улыбнулся. — Моя сестра, Оля, работает исключительно в системе «да-нет». Ей не нужна полная биографическая справка с должностями. Ей нужен был быстрый анализ — ты элемент хаоса или стабилизации в моей жизни. Полина уже давно интегрирована в её систему как «стабилизатор-премиум». Полина мягко толкнула Антона в бок. — А я ей писала, ещё пару дней назад, что ты очень умная, работаешь с сетями, и что ты абсолютно комфортна. Оля доверяет моим оценкам, потому что мы дружим довольно долго. А все друзья брата для маленького солнышка — и её друзья тоже. А так как ты не упомянула ни одного рабочего термина за всё время разговора, она решила, что ты безопасна. Лиза облегчённо выдохнула, но её глаза всё ещё сияли. — Значит, отсутствие информации — это положительный фактор? Это… гениально. Как в закрытой сети. — Именно, — кивнул Антон, угощая Мирошникову чищенным яблоком по «приказу Ольги о витаминизации». — Ты прошла проверку на совместимость с моей сестрой, даже не зная об этом. Теперь ты не просто друг, ты — официально одобренный элемент нашей личной системы. Снимаю шляпу. — Распределительную? — весело хихикнув, уточнила брюнетка. Кажется, ещё одна потенциальная фанатка-поттероманка была обнаружена. Олечка бы непременно обрадовалась «пополнению» и наверняка бы затянула Морозову в уже образовавшуюся ролевую, которую юная ветеринарка решила создать для таких же единомышленников под действием недавно купленной «золотой коллекции» после пребывания на одном из фестивалей в Подмосковье. Антон почувствовал угрозу — угрозу погружения его девушки в сложный, многослойный фандом. — Полинчик, не надо. Не надо называть это Распределительной Шляпой. Это система категоризации, но не рабочая терминология. Мы договорились! — блондин быстро обнял её, чтобы нейтрализовать дальнейшее развитие темы. — Ой, Тош, ты такой сопротивляющийся. — Полина засмеялась, наслаждаясь его реакцией. — Я просто подумала… ты, со своей любовью к анализу, был бы идеальным Слизериновцем. А Лиза, такая тихая, но умная, — чистый Когтевран. Лиза, услышав это, смущённо улыбнулась. — Мне нравится. Когтевран звучит логично. Антон сдался, закатив глаза, но нежно поцеловал Полину в макушку. — Хорошо. Мой личный регламент включает допустимое отклонение в виде абстрактной фантазии. Но только после полуночи и только в рамках заранее выбранного цикла. А пока… ужин. И никакого Волан-де-Морта за столом. — И сэра Воланда тоже? Просто я вдруг подумала, может быть, обсудим более приземлённую ко грешной России классику? — не унималась Полина, внезапно вспомнив о Булгакове, произведениями которого любила зачитываться ещё в школьные времена, разделяя эту любовь наравне со скрипичной музыкой и Шубертом с Шуманом. Антон, с лёгкой усталостью, но и восхищением от её неуёмной энергии, вздохнул. — Полинчик, даже не начинай. Обсуждение «Мастера и Маргариты» гарантирует критическую дестабилизацию нашего вечера. Это самая нелогичная книга в русской литературе, она порождает больше вопросов, чем ответов. Это литературный «Кетер». — Начали за здравие… — тихо усмехнулась Лиза, — …кончили обсуждением литературы. Многоуровневая у нас беседа, однако, товарищи. Как раз то, о чём я и мечтала. Полина, довольная тем, что её маленькая культурная диверсия удалась, поцеловала Антона в щёку. — Ладно, ладно. Не будем вызывать кота Бегемота. Я просто рада, что мы можем говорить о чём угодно, и ты не начинаешь анализировать любую психотравму с помощью «шкалы Фонда». — Я переключился на шкалу личного счастья, — ответил Антон. — И сейчас она показывает абсолютный максимум. А теперь давайте выпьем ещё по одному бокалу и посмотрим, что там у наших «операторов хаоса». Думаю, их кулинарные эксперименты уже достигли фазы покаяния.

31 декабря, 21:00. Медвежьегорск. Квартира Кати

В квартире Кати царил постапокалиптический вид. Дискотека Авария была заглушена стонами. Кулинарная «Аномалия» Ромы и Кати достигла своей критической точки и спровоцировала немедленное отторжение организмом. Роман сидел на диване, его лицо было бледным, а взгляд замутнённым. Его «несимметричный бутерброд» и «Пороховая бочка» вызвали сенсорный сбой желудка. Рядом Катька, державшая в руках холодный компресс, выглядела немногим лучше. Фиолетовый салат с чипсами доказал свою абсолютную несовместимость с человеческим пищеварением. — Кать… — простонал шатен. — Моя логистика дала критическую ошибку. Я не учёл коэффициент токсичности фиолетового майонеза… — Ром… я думаю, мы превзошли себя в хаосе, — прошептала Смирнова, прижимая лёд к виску. — Наш анти-фуршет… это кулинарный «Кетер», который уничтожил нас изнутри. Хотя, кстати, ты предупреждал меня о майонезе странного производителя; дура как раз я, что не послушала… — Уже не важно… Телефон Романа завибрировал, демонстрируя последнее сообщение от Антона, пришедшее несколько минут назад. Антон (20:07): Рома, не забудь про огнетушитель для желудка. Регидрон, если вдруг забыл, как оно называется. Мы едим вкусный салат. Завидуйте нашей гармонии. Рома глубоко вздохнул. — Он знал. Он просчитал нашу траекторию самоуничтожения. Профессор — гений стабильности. Катя подняла голову, в её глазах мелькнула новая идея. — Ладно. Кулинарная фаза — провалена. Но праздничный дрифт — в силе! Нам нужна экстренная детоксикация и адреналин! — Дрифт… — Рома медленно улыбнулся, несмотря на боль. «Лексус» был его истинной зоной комфорта. — Это единственное, что может нейтрализовать гастрономическую травму. Сначала активируем «Протокол: Регидрон», потом — дрифт! Никакого сна до боя курантов! — Идёт! Наш Новый Год ещё не нейтрализован! Пятифанов, с трудом встав, побрёл в ванную за аптечкой. Им предстояло ещё два часа борьбы за восстановление баланса, прежде чем они смогут обрушить свой автомобильный хаос на заснеженные карьеры Медвежьегорска.

31 декабря, 21:05. Квартира Полины. Протокол: Социальный сбой

Рома (21:02): Вы заебали со своей гармонией. Весь праздник… Зайчику под хвост. Спасайте теперь мою Катьку. Антон (21:03): Сами виноваты. Антон (21:03): Стоп, ты написал «твою»? Чт. Увлёкшись чтением общего чата, блондин сдавленно хихикнул; но, видимо, слишком громко, поскольку девушки, сидящие рядом, — хоть и предпочли абстрагироваться от гаджетов, — мгновенно обернулись, перестав копошиться в Полининых фенечках, сплетённых ею ещё, наверное, лет в пятнадцать. — Что там весёлого? Мемы про «постсоветское пространство» обнаружил? — спросила Полина, с подозрением глядя на Антона. Антон быстро заблокировал телефон. — Ничего… Ничего такого. Просто Рома признал, что их кулинарный хаос закончился провалом. И Катя теперь нуждается в медицинской стабилизации. Лиза, нахмурившись, уточнила: — Они не уточнили, какой именно класс токсичности был у фиолетового майонеза? — Нет, но это не важно. Важно другое, — Антон, не сдержавшись, хитро улыбнулся Полине. — Рома в пылу страдания официально назвал Катю «его». Видимо, угроза отравления спровоцировала у него нерегламентированную романтику. Полина хлопнула себя по лбу. — А я знала! Все их хаотичные протоколы — это просто способ скрыть свои неуклюжие чувства! Рома и его комплекс «мачо»! — О, это абсолютно логично, — согласилась Лиза. — Эмоциональная перегрузка часто приводит к выбросу скрытых данных. Антон с улыбкой спрятал телефон, теперь уже в карман брюк. — Что ж, у нас есть новый статус в «сумасшедшей четвёрке». А мы продолжаем наш стабильный вечер. Расскажи-ка, Полинчик, ещё про свои фенечки. Это, кажется, называется «аномалия ностальгии»? Полина мягко улыбнулась, беря в руки одну из плетёных фенечек — нитяной браслет с несложным узором, который давно потерял яркость. — Ну, «аномалия ностальгии» — это, пожалуй, самое точное определение, Тош, — начала она, перебирая яркие нитки. — Ты же помнишь наш посёлок? Зимы там были… долгими. И очень скучными. У нас не было ни этих твоих «интернетов», ни больших торговых центров. Она прижалась к Антону. — Моя жизнь тогда была… жёстко регламентирована, если честно. Школа, потом домой — дедушка Харитон, он ведь был прикован к коляске после ранения. Нужно было за ним ухаживать. А потом — часы занятий на скрипке. Шуберт, Шуман… Это была моя классическая стабилизация, понимаешь? Строго по нотам, ни шага в сторону. Лиза слушала, заворожённая. История ответственности и одиночества в провинции была ей понятна, несмотря на разницу в возрасте. — Но мне хотелось чего-то своего, чего-то модного, — продолжила Полина, чуть смущаясь. — Чего-то, что связывало бы меня с другими девчонками, с большим миром. И вот эти фенечки… Это был самый доступный способ почувствовать себя обычным подростком. Они были яркими, их плели всем и каждому, и это занимало безумное количество времени, — брюнетка показала очередную фенечку из своего маленького мешочка, чуть вылинявшего со временем. Сама фенечка была нежно-голубого цвета, точь-в-точь как Полинины глаза невероятной и пленительной красоты. — Вот эта, например, сплетена после уроков, когда дедушка уже спал, а я должна была готовиться к скрипке. Я сидела на полу, слушала тишину и плела. Это был мой личный, тихий бунт против расписания. Моя единственная нелогичная прихоть. Антон взял её руку с браслетом, поднеся к губам. — Понимаю. Это не аномалия. Это компенсация. Ты всегда была сильной, Полинчик. У тебя всегда был способ балансировать ответственность и… маленькую радость. Лиза кивнула. — Это очень… целеустремлённо. И красиво. Это доказывает, что творчество может родиться из ограничений. Полина улыбнулась, чувствуя, как этот откровенный рассказ сделал их вечер ещё более тёплым и интимным. Старые фенечки, хранящиеся в её квартире в Медвежьегорске, были лучшим доказательством того, что она пережила всё, что выпало на её долю; и вышла из этого сильной и любящей. — А вот я… никогда не чувствовала себя сильной и любящей. Даже если долго стремилась к этому. Ребята переглянулись, не понимая, к чему ведёт Лиза. Но её дальнейший рассказ, интегрирующий с первопричинными событиями её жизни ещё с момента учёбы в СПбНИИ, неожиданно произвёл на обоих новых коллег огромное впечатление; несмотря на то, что об образовании и «попытках найти себя» Антон уже был в курсе, когда искал информацию о новом кандидате по распоряжению Фёдорова, просматривая сайт Санкт-Петербургского НИИ и общаясь с Александрой Симоновой — сокурсницей Лизы с другого факультета, но одного и того же выпуска. Однако, эти факты, найденные в интернете и базах данных Фонда, были лишь поверхностными. Как один и многих типов вод, по специфике которых обучалась Елизавета Мирошникова до две тысячи четырнадцатого года. — Всегда я старалась достигать высот, а Питер, — хоть и был амбициозным и красивым первое время, — быстро превратился из города возможностей в город постоянного, унизительного компромисса, — с неприятной горечью на душе призналась девушка, поняв, что им она точно может доверять; даже проведя с новыми коллегами всего-то без году неделю. — Ещё с момента поступления я усвоила главный урок большого города: сначала плати за аренду. Моя квалификация в области аналитической химии и почвенных вод никого не интересовала опосля. Зато выносливость и аккуратность оказались востребованы… но не там, где хотели бы меня видеть мои кураторы. Я начинала с подработки уборщицы в одном из офисных центров. Это было начало: вставать в пять утра, чтобы успеть до прихода первых сотрудников, и при этом не пересечься с ними. Позже, — чтобы хоть как-то приблизиться к медицине и биологии, — я устроилась санитаркой в питерский госпиталь. Это была физически тяжёлая, но парадоксально терапевтическая работа. Часами, оттирая полы или помогая медсёстрам, я чувствовала, как мои глубокие знания о водородном показателе и генной инженерии кажутся абсурдными. Но именно там, среди боли и болезней, я развивала ту самую, психологическую устойчивость, которую позже оценил Фонд, — и Антон в первую очередь, — умение работать в хаосе, не теряя концентрации. Спасибо большое. Без вас всех я была бы готова работать санитаркой, потому что считала, что начинать надо с основ. С грязной, но необходимой работы. Однако, с каждым месяцем росло понимание, что я не могла оставаться на этом уровне. Это было неуважение к красному диплому, который лежал в квартире, в ящике стола. В перерывах между госпиталем и отправкой резюме, — которые тонули в море таких же амбициозных выпускников: взять хотя бы ту же Сашу Симонову, отучившуюся на инженера, — я подрабатывала бариста в маленькой, уютной кафешке возле своего бывшего института в Санкт-Петербурге. То место стало моим «социальным якорем». В кафе, — кстати, оно называлось «Проба Кофе»; не прибавать, не убавить, — я могла говорить о науке с сокурсниками, которые тоже переживали «магистерский кризис». Атмосфера тёплого кофе, корицы и разговоров о брошенных грантах позволяла временно забыть о поиске работы и о тревоге за оставшихся родственников. После учёбы я была просто Лизой, а не очередным соискателем. Мирошникова нахмурилась, вспоминая не лучшие свои времена, когда едва приходилось сводить концы с концами, чтобы выжить. Из грязи в… инженеры-химики, так сказать. — Предлагаемые вакансии в моём НИИ были рутинными, низкооплачиваемыми и сводились к однообразной, бумажной волоките, не требующей моей квалификации лаборанта-аналитика. Походу, для всякого «сброда». Мне не нужен был тёплый кабинет; мне нужен был вызов. Который я приняла пять дней назад. Именно эта жажда и привела меня к мыслям о Карелии. Слухи о «закрытой организации» и «необъяснимых явлениях» были манящими. Это не было природопользование в чистом виде, но это было исследование на границе моих знаний о показателях природных ресурсов, и вод в том числе. Девушка, поняв, что могла вывалить на новых знакомых чересчур много лишней информации «для третьих лиц», — несмотря на то, что оба внимательно слушали, сопереживая каждому слову, — внезапно замолчала, потупив взгляд своих чайных глаз. — Про детство, а особенно — школьные времена, лучше бы и вовсе умолчать… не лучшее время для «откровений», — честно призналась Лиза; будучи уверенной в том, что Морозовой и Петрову было намного лучше проходить «курс юного вышивальщика», не догадываясь даже о всей истории, что развернулась в маленьком, сибирском посёлке в конце девяностых. На несколько долгих секунд в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тихим джазом и шуршанием фольги от шоколадных конфет. Исповедь Лизы была абсолютно нерегламентированной и неожиданно глубокой. Антон, который уже знал поверхностные факты из её резюме и интернета (спасибо Симоновой), сидел потрясённый. Информация из закрытых баз была сухой: СПбНИИ, красный диплом, аналитика почвенных вод, отказ от рутины. Но человеческая часть, та самая история про пять утра и санитарную работу в госпитале, была новым, критическим вводным. Парень медленно опустил руку Полины, которую держал, и взял Лизу за плечо. — Лиза. Я… я знал об общей картине от Саши. О дипломе, о твоём «фанатизме». Но то, что ты делала… это невероятное усилие. Это высший пилотаж психологической устойчивости. Ты намеренно выбрала грязную, но необходимую работу, чтобы закалить себя. Это не рутина. Это саморазвитие в кризисе. В голосе Антона не было аналитики, только искреннее уважение. Он понял, что поверхностные данные никогда не передадут величины личного сопротивления. Полина же, в чьей жизни тоже была борьба с бытом и чувство долга, была растрогана до слёз. Она протянула руку и крепко сжала руку Лизы. — Лизок… Это… это тяжело. Твоя история намного глубже, чем наши школьные обиды и фенечки. Я горжусь тобой. Ты действительно сильная. Ты выбрала грязные полы, чтобы доказать себе, что можешь достичь чистоты в науке. И, кстати, «Проба Кофе»… это было отличное название для социального якоря. Лиза, которой было неловко от такого внимания, наконец улыбнулась, смахнув невольную слезу. — Спасибо. Я… просто рада, что вы меня поняли. Антон, немного придя в себя, вернулся к щадящей форме своего сленга, чтобы разрядить нарастающий эмоциональный резонанс. — Что ж. Мы только что интегрировали в нашу систему критически важный элемент — личный опыт. Это усилило наше взаимное доверие. И да, ты гений. А теперь, гений, давай посмотрим, что там у нас с «операторами хаоса». Мне кажется, им нужна наша немедленная психологическая поддержка, пока они не начали дрифт на пустой желудок. Ещё и болезненные, как мы успели понять. Антон взял телефон, чтобы переключить внимание с тяжёлых воспоминаний на безопасный идиотизм коллег. «Сумасшедшая четвёрка» теперь в страшных снах будет являться, — особенно до сих пор не переименованная. Но ребята, видимо, решили оставить эту неразрешённую «аномалию» до следующего года. Антон, Полина и Лиза сидели, немного опустошённые, но скреплённые общей откровенностью, когда чат снова активизировался. Катя (21:25): Ромка, сотри своё крайнее сообщение про меня. Быро. 🐗 Антон (21:32): Поздно, Катюшка. 🦊 И что за кабан у тебя в конце предложения? Рома (21:33): Катя, я не могу его удалить. Меня тошнит. Катя (21:33): Не ври! У тебя просто руки жирные от этого Кетер-салата! Антон (21:34): Катя, Рома. Я зафиксировал ваше нерегламентированное признание и его последующее отрицание. Рома, ты не можешь стереть данные из моего аналитического ядра. И да, Катюх, Роман прав, ему сейчас физически плохо. Это заслуженный штраф за кулинарный хаос. Полина (21:35): Кать, Ром, оставьте свои гастрономические проблемы в этом году. Вы же собирались на дрифт? Вам нужны трезвые головы. Рома (21:36): Полина! У нас Протокол: Регидрон! Мы восстанавливаем баланс! Дрифт будет! Катька уже прогревает «Лексус»! Антон (21:37): Катька? Роман Евгеньевич, ты снова нарушаешь конфиденциальность личных отношений? Завтра будет анализ всех логов чата. Катя (21:38): Отвали, Петров. У вас там скукота и правильные мандарины, а у нас праздник жизни и смерти! Мы скоро завалим вам фото с заснеженного карьера! Лиза (21:39): Рада, что вы восстановились, Рома. Только, пожалуйста, соблюдайте скоростной режим. Статистика ДТП в новогоднюю ночь… высока. Рома (21:40): Лиза, ты скучна! Но спасибо. Антон, глядя на экран, покачал головой и положил телефон. — Ну, вот и всё. Элемент хаоса временно перешёл в транспортную фазу. Нам больше не нужно контролировать чат. Полина прислонилась к нему. — Зато мы теперь точно знаем, что они вместе и несчастливы вместе — но это их личный выбор. А мы? — А мы переходим к полной стабилизации традициями. Джаз, вино и наша гармония. — В джазе только мы? — тепло улыбнулась Лиза, снова вспомнив нашумевший, советский фильм. — Кстати, фильм тоже прекрасен на фоне нынешнего театра абсурда. Я же говорила уже, что к раннему творчеству кинорежиссёров отношусь с большим уважением, несмотря ни на что… Антон, уловив киноманскую нить, тут же подхватил. — «Мы из джаза» — это классика. И он абсолютно логичен, я согласен с тобой. Это история о том, как идеальный регламент (классическая музыка) смешивается с неконтролируемым хаосом (джазом) и рождает нечто великое. В этом мы немного похожи на героев того фильма. Мы приносим регламент в мир хаоса Фонда. Полина, наслаждаясь тем, как её два умнейших человека уютно общаются, подпёрла голову рукой. — Вот почему я люблю старые фильмы. Там есть идея и нет пошлости. И, Лиза, ты права. Это лучше, чем обсуждать, как Ромка отравился фиолетовым майонезом. Переключаемся на культурную стабилизацию. Она пересела ближе к Антону, погладив его по руке. — И да, в джазе только мы. Только три самых стабильных и, надеюсь, самых счастливых человека в этом Медвежьегорске. До боя курантов осталось совсем немного. Антон посмотрел на часы. Время неумолимо приближалось к кульминации. Год кризисов был готов завершиться идеально. — Предлагаю поднять тост за отсутствие аномалий в нашей личной жизни в новом году. И за то, чтобы Рома не разбил «Лексус» во время своего праздничного дрифта. Они чокнулись бокалами. Воцарилась тихая, предвкушающая улыбка.

21:50. Район Полины. Протокол: Транспортный хаос

      Ближе к десяти вечера, когда уже достаточно смеркалось, а на небе уже давно высыпались яркие, манящие и неожиданно горячие, — как чувства Морозовой и Петрова, — звёзды, обещающие новые свершения, — за окнами тёплой и уютной квартиры, под тихую мелодию «All I Want for Christmas is You» в исполнении блистательной Мэрайи Кэрри, послышались первые звуки… предновогоднего дрифта. Все трое мигом подскочили к широкому окну гостиной, вглядываясь в стремительно темнеющую атмосферу района. — Чёрный Лексус, чёрный Лексус… под окном катается, — тихо пропела Полина, иронизируя над «аномальной» песней в жанре дворовой лирики. — Чёрный Лексус, чёрный Лексус… Тохе очень нравится… Морозова смолкла, вспомнив о «личном таксисте» Антона, когда Пятифанов, — в свободное от Катьки время, — настойчиво уламывал последнего подвезти его. Иногда даже против воли товарища, которому, втайне от всех и от Ромки в частности, даже понравился этот «нерегламентированный» акт подвоза. Антон, глядя на силуэт машины, заходящей в контролируемый занос (привет аномальной школе от Полины) на скользком участке дороги, не мог скрыть лёгкой, мальчишеской улыбки. — «Транспортный хаос» активирован, как и обещали. Рома не подвёл. Ему нужно нейтрализовать токсины выбросом адреналина, — прокомментировал он. — А мне… мне нравится, как он контролирует эту махину. Это единственный хаос, который он полностью подчиняет себе. И да, Полинчик, нерегламентированные подвозы были… эффективны. Лиза, удивлённая зрелищем, приложила ладони к стеклу. — Ого. Это, конечно, небезопасно, но… зрелищно. Это его личный способ декомпрессии. У меня был бы просто высокий пульс. А у него — контролируемый занос. Полина, наслаждаясь моментом, положила голову на плечо Антона, наблюдая за автомобильным балетом Ромы. — Видишь, Тоша? Даже в хаосе есть своя логика. А мы лучше вернёмся к стабилизации. Нам ещё шампанское открывать и смотреть, как ты станешь Слизериновцем. Антон кивнул, последняя доза внешнего беспорядка была получена. — Отбой по наблюдению. Переходим к финальной фазе вечера.

31 декабря, 22:00. Квартира Полины. Протокол: Фандомная категоризация

      Антон, оторвавшись от окна, вернул внимание к абстрактной фантазии, которая была безопаснее реального мира. Он мягко сжал плечо Полины. — А ты, Поля, видимо, пуффендуйка? — иронично хихикнул блондин, снова сконцентрировавшись на общей, как выяснилось, «поттеромании». — Животных любишь… кошку свою, Джоанну, в смысле. Любила. Она же у тебя, к сожалению, в лес тогда сбежала, — ещё до твоего отъезда, — когда дед умер; да там, поди, и пала смертью храбрых… Про собак я знаю. Кинофобия. Из-за… дедушкиной травмы, о которой ты мне рассказывала после моего переезда в девяносто девятом. Полина слегка вздрогнула от упоминания Джоанны, но быстро восстановила эмоциональный баланс. — Ну вот, Тоша. Опять анализ личных данных! — она, однако, улыбнулась. — Да, я, наверное, Пуффендуй. Верность, упорство… и, да, любовь к животным, даже если они нелогичные сфинксы или сбежавшие кошки. Джоанна была мой личный «Кетер» сиамского происхождения, который сбежал в дикую аномалию леса. И да, кинофобия — стабилизированный факт. Спасибо, что не забываешь. Лиза, которая уже чувствовала себя частью этой системы, тут же вмешалась, чтобы отвлечь внимание от болезненных точек. — Тогда Антон Борисович точно Слизерин. Амбиции, хитрость, чистый анализ… И, Полина, ты права: твоя верность и эмпатия — Пуффендуй. А я… я всё ещё настаиваю на Когтевране. Стремление к знанию превыше всего! Антон торжествующе кивнул. — Категоризация — завершена. Мы идеально сбалансированная система! Слизерин, Пуффендуй и Когтевран. Осталось только дождаться полуночи, чтобы активировать наш собственный литературный мир. Полина, наконец, почувствовала, что все её «части» — и прошлое, и настоящее, и даже фантастические аналогии — уютно уместились в этот вечер.

31 декабря, 21:45. Медвежьегорск. Квартирный комплекс. Протокол: Транспортная провокация

Несколькими минутами ранее…

      Рома и Катя, несмотря на внутренний гастрономический коллапс, успешно завершили «Протокол: Регидрон». Сквозь боль, вызванную фиолетовым майонезом, Рома чувствовал, как адреналин и жажда возмездия начинают брать верх. Настало время для «фазы дрифта». Катя, которая уже успела восстановить боевой макияж (особенно подводку), сверкнула глазами. — Ромео, ты готов? Мы должны показать Петрову и его «идеальной стабилизации», что наш хаос — веселее! Рома, надевая толстую, зимнюю куртку, усмехнулся. — Мой «Лексус» — моя самая стабильная система. Он не подведёт. Нам нужна экстренная дестабилизация их зоны комфорта. Цель — район Морозовой. Сейчас там тишина, джаз и запах скуки. Мы должны обрушить на них звуковой и кинетический резонанс. Они спустились к чёрному, блестящему «Лексусу». Мотор завёлся с хищным рыком, который сам по себе был нарушением регламента в тихом посёлке. Рома вывел машину на дорогу с отточенной инженером точностью. Катя, включив на полную громкость что-то современное и агрессивное, выступала в роли оператора провокации. — Поехали, Ромка! Заставим их завидовать нашей свободе! Чёрный силуэт, мощно скользя по скользким дорогам Медвежьегорска, целенаправленно направился в посёлок Вичка. Когда они приблизились к району, где находился дом Полины, Рома почувствовал прилив сил. Он увидел знакомый жилой комплекс, и его улыбка стала широкой и мстительной. — Готовь камеру, Катька. Сейчас я сломаю симметрию их вечера. Включив задний привод, Рома резко крутанул руль, бросая тяжёлый автомобиль в идеальный, контролируемый занос прямо на снежном пятачке недалеко от подъезда. Лёд заскрипел, шины взвизгнули, и клубы снежной пыли поднялись в воздух, очерчивая нерегламентированную траекторию. Рома остановил машину, на секунду посмотрев на широкое окно гостиной Полины, — где они, несомненно, сейчас стояли, оторванные от своего «Гарри Поттера» и мандаринов. — Цель: поражена. А теперь отступаем. На карьеры! С громким, торжествующим рычанием, «Лексус» сорвался с места, оставляя после себя идеально несимметричный узор на снегу и полное замешательство в квартире стабилизаторов. Рома и Катя, конечно, не могли слышать тихих, «крысиных» обсуждений около окна на четвёртом этаже. Они увидели лишь две застывшие фигуры (Антона и Полины) и одну удивлённую, припавшую к стеклу (Лизу), наблюдающих за их транспортным хаосом. Антон, немного ошеломлённый, но внутренне восхищённый точностью заноса, медленно отошёл от окна. — Ну, что ж. «Протокол белой зависти» — провален. Я не завидую их тошноте, но технический аспект их безумия — неоспорим. Полина, всё ещё прижатая к стеклу, покачала головой. — Они идиоты. Но влюблённые идиоты. И да, Ромка — отличный водитель. Это его единственный регламент, который он не нарушает, даже если и носится как чёрт… — она осеклась, поймав Антонов взгляд, полный лёгкого осуждения за попытки оправдать Пятифанова. Лиза, которая всё это время молчала, повернулась к ним с абсолютно серьёзным выражением лица. — У меня есть предложение. Чтобы компенсировать этот нерегламентированный шум, давайте активируем наш собственный, внутренний резонанс. Мы должны обязательно выпить шампанского до боя курантов. Иначе адреналин Ромы нарушит нашу стабилизацию. Антон мгновенно согласился. — Критически логичное замечание, Лиза, активируй своё шампанское немедленно. Полинчик, твоя очередь контролировать уровень сахара в наших системах. А то мы сейчас заведёмся, как «Лексус» Ромы. Полина, тут же забыв о дрифте, кинулась на кухню. — Шампанское! И никакого кулинарного «Кетера»! Только стабильность и пузырьки! Снаружи, под тихую мелодию Мэрайи Кэрри, всё ещё слышались звуки «транспортного хаоса». Но сейчас это было далеко от внимания Антона. Видимо, этот самый «анализ личных данных», неосторожно затронутый Тошей, — хотя даже сама хозяйка кошки изо всех сил старалась забыть о том пренеприятнейшем событии её прошлого, начиная со дня смерти Харитона, похороненного «как Хозяина Леса», — и привёл к самой болезненной для него самого теме, что блондин так отчаянно пытался скрывать даже от близких коллег и друзей, прикрываясь тем, что «не хочет, чтобы его душевное состояние передавалось и другим». Даже умиротворяющая, новогодняя музыка американских, британских — и той же самой, небезгрешной «Дискотеки Аварии», — исполнителей не смогла залечить глубокую депрессию на фоне собственной «неполноценности», — как ему казалось на протяжении нескольких лет, особенно после начала работы в Фонде, — вызвав новое чувство стыда и самоистязания. Вернее, эту сверхличную тему Антон уже и сам рад бы был забыть, отдавая предпочтение уютному вечеру и предстоящей новогодней ночи в компании «любимых девчат», но… внутреннее эго, — доселе называемое «Зайчиком» и прошлой, «двенадцатилетней виной», которую едва получилось усмирить, — похоже, решило совсем по-другому, не спрашивая скромного мнения своего повзрослевшего «хозяина». Полина, первой заметив «отрешённое» состояние своего возлюбленного, остановилась на полпути в кухню, резко обернувшись. Даже под окнами кухни девушки, совершенно с другого ракурса, всё ещё катался «неугомонный водила», выписывая опасные пируэты. Время прошло, приоритеты сменились, но… лёгкое осуждение Полиной Ромкиной «нестабильности» никуда не делось; ибо девушка, оторвавшись от стеклопакета, фыркнула с лёгким презрением, тут же возвращаясь взглядом к невероятно побледневшему Антону, который сейчас больше всех заслуживал помощи, поддержки и морального комфорта. Несмотря на то, что тщательно скрывал даже от «Полинки-терапевта» истинную причину своих частых, подавленных состояний. — Тошенька, всё хорошо? — про между прочим уточнила брюнетка, подсознательно понимая, что нихрена ничего не в порядке, блять. Снова дежавю с тем самым вопросом о самочувствии, — но уже от Мирошниковой, когда они оба сидели в кабинете профессора, обсуждая новые обязанности младшего научного сотрудника и рабочие моменты по ликвидированной безвременно аномалии. Тогда Лиза тоже как-то обеспокоенно спросила, — и совершенно из добрых побуждений, надо сказать, — у Тоши, соблюдая при этом регламент рабочих отношений, хорошо ли её новый, непосредственный руководитель себя чувствует. А позже, — когда оба всё же решили почтить своим присутствием «регламентированное» чаепитие в три часа дня, — по пути в общую столовую, даже затронула необычную и очень хорошо скрываемую тему касательно внутреннего, душевного равновесия Петрова. Но, видимо, эта тема не была столь неочевидной для девушки, выражающей искреннее беспокойство за нового руководителя, подкрепляя свою тревогу некоторыми знаниями психологических расстройствах, — в чём лично ей, почему-то не ругаясь и не прося поскорее замять эту тему, совершенно спокойно, с горькой иронией, и признался сам профессор; даже не боясь за «нерегламентированный вынос сора из избы», будучи уверенным в компетентности и личностных качествах Елизаветы. — Да, в-всё в порядке. — соврал блондин, чувствуя, что от этой «красивой брехни» становится только хуже. Явно не от слабоалкогольного шампанского, кислоты мандаринов или вчерашнего вина, ведь сегодняшняя бутылка красного даже ещё не открывалась. Лиза, сидящая в кресле, тут же уловила сбой в его голосе. Её недавний опыт работы санитаркой в госпитале дал ей высокую чувствительность к физиологическим маркерам стресса. Она медленно отложила фенечку. — Антон Борисович… Пожалуйста, не надо намеренно скрывать критическое состояние. Ваш пульс участился, а дыхание поверхностное. Это не похоже на «всё в порядке». Лиза, чья наблюдательность была отточена профессиональной рутиной и тревогой за руководителя, медленно и осторожно подвела к теме, которая, очевидно, была ключевым элементом дестабилизации. — Это… то, что было двадцать восьмого? — Мирошникова осторожно подвела к теме, которую сама же и развила тогда, по пути в столовую, стараясь минимизировать риски быть раскрытой Морозовой, выражающей куда более глубинную тревогу, несмотря на почти полное неведение даже на уровне её отношений с Тошей. Антон резко вздрогнул. Он не ожидал, что Лиза, которая лишь недавно вошла в их круг, так точно и так быстро сможет активировать его личную болевую точку. Полина, которая в основном знала о его подавленном состоянии как о «следствии травм девяностых» и «пережитых кризисов Фонда», переводила взгляд с Лизы на Антона, не понимая, о каком «двадцать восьмом» идёт речь, но чувствуя опасность. — Тоша? О чём она говорит? Что было двадцать восьмого? Антон, пойманный между необходимостью скрыть и жаждой быть понятым (особенно Лизой, которая уже показала себя аналитически надёжной и эмоционально тонкой), сжал кулаки. — Ничего, Полин. Это… это рабочий момент. Лиза просто… заметила кое-что. Лиза проигнорировала попытку Антона замаскировать проблему под «рабочий регламент». Она мягко, но твёрдо продолжила, обращаясь к Антону, но формулируя так, чтобы Полина могла понять контекст, не требуя полной расшифровки. — Полина, мы говорили с твоим коллегой и руководителем о «заслуженной вине». О том, как очень умные, ответственные люди склонны накапливать ошибки прошлого, особенно когда это касается чувства неполноценности на фоне высоких требований. Мы говорили о психологической ретроспекции и о том, что каждый имеет право на прощение, даже сам себя. При этих словах Антона прорвало. «Двенадцатилетняя вина», та самая, которую он носил в себе со времён сибирского посёлка, вырвалась наружу. — Да, Лиза! Именно! Это моя личная, неразрешённая аномалия! Мой «Зайчик»! Я не заслуживаю этого вечера, этой гармонии, этого счастья! Я… Он не смог закончить. Полина, обеспокоенная и разгневанная тем, что ей опять не доверяют до конца, подошла к нему и обняла крепко, — как в тот день, когда он только приехал в Карелию. — Хватит, Тоша. Никакого Зайчика. Мы здесь, сейчас. И мы счастливы. А ты, Лиза, — Полина посмотрела на неё с уважением и ревностью одновременно, — тебе спасибо. Но сейчас время… нас троих. Лиза поняла намёк. Она кивнула, взяла свой бокал и отошла к окну, давая «основным элементам» возможность восстановить внутренний баланс… …который, видимо, восстановить не получилось: Антоша, не до конца принявший себя, — теперь уже открыто игнорируя обеих девочек, — вместо подробных разъяснений, которые обязан был Полине в качестве «компенсации» за её незнание на протяжении нескольких лет, просто бесшумно удалился в ванную, почувствовав новый приступ тошноты. Полина, медленно переведя взгляд от только что «сбежавшего» блондина на окно своей гостиной, — под которым всё ещё кружился «Лексус», вторя внезапно начавшейся метели, заносящей не только дороги Вички снегом, но и сам автомобиль, — тихо произнесла: — Ты что-то знаешь, так? То, чего даже я не знаю с тех самых пор, как… как мы снова с ним встретились. Лиза, всё ещё стоя у окна, наблюдая, как Рома и Катя усугубляют атмосферный хаос своим дрифтом, почувствовала, что момент истины настал. Она повернулась к Полине. Уходить от темы было бы нечестно и неэффективно для стабилизации ситуации. — Полина, я знаю только то, что он мне сказал. Это было всего одно рабочее чаепитие и несколько фраз по пути в столовую. Он сам сформулировал проблему как «психологическую ретроспекцию». Лиза подошла к Полине, её тон был мягким, но профессиональным. — Он говорил о неразрешённом чувстве вины, которое он носит с двенадцати лет. Это не связано с Фондом напрямую. Это старая, глубокая травма, которая стала его личной «аномалией». Это то, что он называет «Зайчиком». Я просто увидела сбой в его системе стабилизации и активировала то, о чем он сам мне рассказал. Полина прислонилась к окну, осознавая холод стекла, но не замечая его физически. — «Двенадцатилетняя вина»… Значит, до моего переезда… Я знала, что там что-то было. Все его идеальные регламенты, его страх перед хаосом — это компенсация. Но он никогда не говорил мне деталей. — И не должен был говорить, пока не будет готов, — мягко вставила Лиза, словно читая психологический регламент. — Но сейчас, когда мы втроём здесь, это обострилось. Он боится, что не заслуживает… этой гармонии. Вашего счастья. Моё присутствие просто спровоцировало его напомнить себе о том, что он тоже неидеален. Полина стиснула зубы. — Ладно. Ты аналитически права. И эмоционально честна. Спасибо, Лиза. Сейчас мы должны дать ему время в ванной восстановить контроль. А потом… потом я активирую свой собственный, нерегламентированный протокол «терапия». С шампанским. Она повернулась к Лизе, и в её глазах, только что полных боли, вспыхнула решимость. — А ты, Лиза, иди открой шампанское. Мы встретим Новый Год с гармонией, даже если наш аналитик временно вышел из строя.

31 декабря, 22:20

— Кстати, Полин, как только наступит зеркальное время, может, загадаем желание? — игриво спросила Лиза, собираясь отправиться на кухню. Полина, благодарная за логичный отвлекающий манёвр и поддержание праздничной повестки, тут же активировала режим «подруга». — Читаешь мои мысли! Я об этом только и твердила своим фондовским, чтоб не профукали момент, — ласково отозвалась Полина, внезапно прилипнув к Мирошниковой. — Знаешь, я просто обожаю эту нелогичную, народную традицию. Это наш личный, ежегодный сбой в системе регламентов! Она отпустила Лизу. — Иди, гений мой, открывай шампанское. А я пока подготовлюсь к восстановлению нашего аналитического элемента. И да, Лиз, загадывать будем самое нелогичное и самое счастливое! Лиза улыбнулась. «Нелогичное и счастливое» — это было именно то, что ей сейчас нравилось. Она исчезла на кухне, оставляя Полину наедине с мыслями о том, как лучше провести переговоры со своим уязвимым аналитиком.

31 декабря, 22:22. Кухня Полины. Заготовка желаний

Полина, что тоже отправилась на кухню — дорезать кое-какие закуски, — наверняка, загадала что-то более весомое и «семейное», — чтобы никакие обстоятельства, — особенно плохие, — не вставали на пути у их пары, которых даже близкие иногда в шутку гнали к алтарю. Девушка взяла нож, чтобы дорезать пару ломтиков сыра, но мыслями уже была в той самой, зеркальной минуте. Её желание, нерегламентированное и неоспоримое, было простым: стабильность, но не фондовская. Она хотела устойчивую, нерушимую симметрию их двоих, без «зайчиков» из прошлого и «кетеров» из настоящего. Чтобы люди, — которые в шутку желали их женитьбы, — перестали шутить. Лиза в это время с аналитической точностью открыла бутылку шампанского. Хлопок был тихий, контролируемый. Она услышала, как Антон открывает кран в ванной, и её миссия стала ясна: удержать гармонию до его возвращения. — Полин, мне кажется, нам нужно отправить сигнал нашему Зайчику, — тихо сказала Лиза, наполняя два бокала. — Согласна, — ответила Полина, беря один бокал и направляясь к ванной. — Я активирую профессору безопасную зону. — Только не пои его ничем пока, — предупредила Лиза, — мне кажется, ему сейчас явно не до выпивки. Хотя и это… тоже не от выпивки. Полина кивнула. Мирошникова была чертовски права. Шампанское можно было использовать как реквизит, но никакого употребления до стабилизации команды. С бокалом в руке, девушка направилась было к ванной, готовясь к самой сложной терапевтической сессии в своей жизни. Поля уже хотела было постучать и попросить своего «компаньона» о необходимой на ночь стабилизации, как замерла в паре сантиметров от двери в свою ванную. — О, Полин, куда бухло несёшь? На выброс? — попытался отшутиться только что вышедший из ванной парень, но шутка получилась очень неуверенной и тревожной. — Пить не будем? Антон выглядел чуть лучше, но его глаза всё ещё были покрасневшими и взволнованными. Попытка самоуничижительного юмора была явным признаком его стратегии защиты. Полина проигнорировала его неудачную шутку, делая шаг к нему. — Шампанское — это реквизит, Тоша. Не больше. Я несу его тебе. Не для питья, а для поддержания ритуала. Она протянула ему бокал. — Вот. Это твой личный «флаг капитуляции». Поставь его куда-нибудь. Мы не будем пить, пока ты не расскажешь мне, что это за «Зайчик» и что это за «двенадцатилетняя вина», о которой Лиза знает, а я — нет. Полина говорила тихо, но с непререкаемой твёрдостью. Это была не терапия, а ультиматум. Стабильность их отношений требовала полного раскрытия данных. Антон опустил взгляд на бокал. Его ментальная стена, которую он так тщательно строил, рухнула. Он понял, что отступать некуда. Полина требовала правды, и её право на это было неоспоримо. — Полин… это… это не новогодняя история. Она грязная и несимметричная. — Меня не волнует её симметрия, — тихо ответила Полина. — Меня волнует твоя гармония. Иди в гостиную. Лиза сейчас будет нашей контрольной точкой. Мы интегрируем твою личную аномалию в нашу систему прямо сейчас. Антон дрогнул, но взял бокал. Взгляд Полины был тёплым, но железным. — Ты не отцепишься. — Конечно, — хихикнула Полина, направляясь в кухню, в которой только что, пару минут назад, стояла Лиза и «подслушивала», — на самом деле, тщательно вникала в систематизацию их отношений, — диалог ребят. Блондин прошёл в гостиную, где Лиза уже сидела, держа свой бокал, словно ждущий оператор. Антон сел, поставил бокал на столик. Было двадцать пять минут одиннадцатого, и до Нового Года оставалось два часа. Этого времени должно было хватить, чтобы рассказать всю правду о «Зайчике». Полина, — что уже заняла позицию «нарезчика» за кухонной тумбой, — делающая вид, что сосредоточена именно на нарезке ананасов, авокадо (для последующего гуакамоле, видимо, уже на утро) и оставшейся колбасы, — уже знала в общих чертах о травме одноклассника и нынешнего коллеги; но, прикрываясь нарезкой закусок на кухне, решила тоже немного «подслушать» критически важную для брюнетки информацию, — совсем как двадцать девятого декабря, когда она шпионила за коллегами в серебристом седане близ Музея картографии. Антон провёл рукой по белоснежным волосам, собираясь с мыслями. Джаз на фоне продолжал играть, но его мелодия казалась теперь тяжёлой и ностальгической. — Хорошо. Полное раскрытие данных. Лиз… я… я не хотел этого, но вы обе правы. Эта «аномалия» должна быть интегрирована в нашу систему, чтобы перестать дестабилизировать меня. Он внимательно посмотрел на Лизу. — Я признаюсь. Это началось, когда мне было двенадцать. Год моего переезда в посёлок, где я встретил Полину. Парень сделал глубокий вдох. — Мои родители всегда ссорились. Благо, сейчас, ради младшей сестры, помирились, дружно переехав в Москву и сделав мечту Оли реальностью. Но тогда… они были увлечены своей работой и спорами, а я… я был просто двенадцатилетний мальчишка, который всё испортил, чуть не подвергнув свою шестилетнюю сестру смерти от обморожения. В лесу, на «празднике с друзьями». Его голос дрогнул, и он заговорил тише, словно рассказывая самую страшную тайну Фонда. — Мой отец оставил мне чёткий регламент, однажды, после моего первого дня я новой школе, потеряв меня. Никогда не приближаться к лесу. Но я, ведомый новой «подругой» в шубе и маске лисицы, естественно, пошёл туда снова. Антон сжал кулаки, вспоминая снег и ледяной ветер. — Со мной был… пёс с ножом в кармане. Местный, беспородный, но привязанный ко мне, хоть и озлобленный на весь мир из-за предательства родителей. Не спрашивай, почему я вдруг окрестил так Ромку. Но Пятифанов тогда был моим единственным компаньоном, внезапно проникшимся к «странному новенькому» и принявшим в свою «команду Вольтрона», где был ещё один, добрейший души мальчонка-бурятик. Взгляд Лизы был сосредоточен; а Полина, слышавшая каждое слово благодаря своему музыкальному слуху, застыла над ананасом. — Мы пошли в лес, намереваясь найти пропавшую одноклассницу, которой была Катя. Я слышал визг ещё двенадцатилетней Смирновой из некого Чёрного Гаража, где мы её и нашли, связанную, в огромной… мясорубке. Антон опустил голову, его глаза снова наполнились солёной водой, намекая на то, что тема прошлого в сибирском посёлке ему категорически неприятна. — Я был парализован страхом. Я не смог ничего сделать. Не смог её вытащить. А Рома… Рома смог, вовремя отключив убийцу, которую сам же и активировал по обыкновенной случайности, долго потом извиняясь перед нашей старостой, что всегда относилась к хулигану с презрением. Антон поднял голову. Его зелёные глаза, красиво блеснувшие в мягком свете гирлянды, искали аналитического оправдания, но не находили его. Тишина. Только журчание воды в смесителе на кухне, которое, казалось, услышали все, кроме Полины, замершей с ножом над… колбасой. В которую могла бы превратиться Екатерина Смирнова шестнадцать лет назад. Лиза, всё ещё находясь под впечатлением от подробного рассказа, который даже Полина, — бывшая одноклассница и нынешняя коллега, а ещё возлюбленная, — не знала так тонко, что сейчас замерла над «расчленением» свежих фисташек, спустя пару минут напряжённого молчания под тихое пение всё тех же «Верасов» из музыкальной колонки, наконец, ответила со слезами на глазах: — Антошка… Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить такой ужас на протяжении почти всей жизни… Теперь твоя внутренняя боль вполне оправдана. Поколебавшись, девушка нервно продолжила, перебирая пряди волос, спадающие на лицо: — Прости, Антон, наверное, тебе неприятно, что малознакомая девка обращается к тебе в уменьшительно-ласкательной форме… Антон, опустивший голову, почувствовал, как этот простой, искренний жест эмпатии неожиданно снимает часть его ментального напряжения. — Лиз, твой анализ… непоколебим. И нет. Мне не неприятно. После того, что я рассказал, форма обращения — это абсолютно несущественный параметр. Ты первая, кто обосновал мою внутреннюю боль, ещё двадцать восьмого, как «оправданную», а не как «нелогичную девиацию». Спасибо тебе… И, пожалуйста, никаких «Антон Борисович» сегодня. Просто Антон. Можно даже «Антоша». С кухни раздался резкий звук — Полина, наконец, закончила «расчленение» фисташек и, судя по звуку, взяла в руки нож для ананаса. Девушка вышла из кухни, держа в руке свой бокал и аккуратную тарелочку с закусками, что нарезала несколько минут назад. — Лиза абсолютно права. Ты оправдан, Тоша. А теперь конец анализу. Нам нужно экстренное восстановление всех систем. Шампанское — не для бездарного алкоголизма, а для ритуальной стабилизации. А потом фильм про волшебников! После… Путина и эскадры фейерверков на улице. Она протянула бокал Антону и поставила тарелку с закусками на столик, прямо рядом с его бокалом. Это был акт прощения и безусловного принятия. Антон взял бокал, его рука уже не дрожала. — Принято. «Протокол Зайчика» временно приостановлен.