Часть 1

      - Пять лет, шесть месяцев и четыре дня…пять лет, шесть месяцев и четыре дня…пять лет…       Стук колес, мерный, жесткий, совпадал с ритмом отсчета и когда в это, равномерное и отчетливое, вплелось нечто лишнее, сознание не сразу уловило, что это. Лишний звук повторялся, странно, размеренно, совпадая с отсчетом, и рассудок уловил смысл этого лишнего. Бред…нет…- это бессвязное, вылетело вслух, Штольман вздрогнул и открыл глаза. В полумраке тусклого газового света, возникли знакомые очертания – двустворчатая дверь купе, столик, смутное, желтоватое пятно газового рожка и хрупкая фигурка на диванчике напротив.       Хрупкость фигурки не скрывали даже два толстых английских пледа. Эта странная мысль, о хрупкости, заставила подняться и шагнуть ближе. В купе было тихо. Анна лежала, отвернувшись к стене, из-под клетчатой шерсти пледа виделся только край маленького уха и локоны, в беспорядке, спутанной, шелковой волной, рассыпались по плоской, белой подушке. - Пять лет…шесть месяцев и четыре дня…Пять лет…шесть месяцев и четыре дня…- шепот, поначалу неясный, едва различимый, с каждым сказанным словом креп, обращался в нечто автоматическое, неживое и Яков очнулся – это был не бред и не сон, Анна наяву твердила это странным, чужим тоном и страх заставил мгновенно забыть обо всем.

***

      - Пять лет, шесть месяцев и четыре дня…- эти слова что-то значили, они звучали, повторяясь вновь и вновь, они имели огромное значение, были связаны с чем-то светлым, теплым и именно это ощущение не давало спутанному, неясному сознанию провалиться во мрак. Мрак ни был абсолютным. В черном, пугающе бездонном вакууме метались неясные, серые тени. Тени подступали ближе и их неясные очертания проступали все четче, обретая плотность, цвет и звук, обращаясь в фигуры и голоса.        Картинки, ясные, яркие, сменяли друг друга и события, люди, слова и фразы спутываясь, мелькали все чаще, быстрее, мрак за ними сгущался, клубился, жутким, плотным, черным туманом, подступая все ближе и слова, летящие в сознании, проявились вовне – сияющим, огненным хороводом, буква за буквой образуя кольцо – кольцо, отделяющее от страшного, клубящегося вокруг и, словно осязаемого, мрака.       Слова уже не читались. Буквы разлетелись, рассеялись, образуя круг, обрели смысл, обратились чувством и звук – родной, беспокойный тон, замкнул и разбил светящееся, огненное кольцо: – Аня!!       Золотистые искры рассыпались фейерверком, но не погасли. Мрак рассеялся и свет стал иным – ровным, тусклым и беспокойные, темные глаза, глянули в душу.- …четыре дня…- слова еще слетали с губ и следом, быстро, из подсознания вылетело то, что испугало – Где я?       Видение уже отступило, ушло и страх, холодный, липкий страх, явился тотчас за тем, что сорвалось с губ – она не знала ответ. Лицо напротив, дрогнуло, рука, бессознательно, сама по себе, взлетела к нервной, бледной ямке, но не успела – горячие, живые пальцы оказались проворней и теплые губы прижались к ладони. Касание было легким, быстрым, но страх отступил, ушел – Яков был здесь, рядом, живой, беспокойный и все иное потеряло значение. - Тебе приснилось что-то дурное…Я схожу за чаем, у тебя ледяные руки…Вот, так будет хорошо…мы едем в Петербург…Ты не помнишь?       Он суетился и беспокоился, но старался сохранить лицо. Анна услышала это – чуть растерянное, нарочито деловитое, позволяя Якову свободу действий и пытаясь придти в себя. Он ловко усадил ее, сдвинув в угол и подложив под спину что-то мягкое, но это, последнее, произнес настолько осторожно, что Анне захотелось закрыть глаза – это, новое испытание, вызвало нечто, чему она не могла найти названия и справиться с собой никак не выходило.       Яков сидел совсем близко, смотрел прямо в лицо, и Анна подняла взгляд. Она не знала, что сказать. Ей не хотелось пугать его, но скрывать было немыслимо. Он ждал, молча глядя ей в глаза и в его глазах не было страха. Он был встревожен, обеспокоен, но не растерян, уже нет. Он ждал и был готов помочь, но не знал, как. Анна читала это по его лицу и то, что она прочла, облегчением накрыло душу – ответить вслух не вышло, вышло только кивнуть, закрыть глаза и податься вперед. - Мы все решим…Я принесу чай и мы…все решим – его теплые губы шепнули это мягко и осторожно, скользнули, легко прижались к виску и Анна не успела – защита, такая теплая и нужная, плечо, в которое она уткнулась пылающим лбом, исчезла.        Взгляд растерянно, пугаясь, скользнул вслед, и она снова не успела – высокая фигура уже вымахнула за дверь. Он не спешил, дверь не скрипнула, не щелкнула, и эта малость, действие, принесла облегчение, изгнав страх потери и понимание – ему нужно время. Время нужно было им обоим – ему, чтобы попытаться принять происходящее, ей – чтобы понять и оценить.       Они ехали в Петербург, и узнала она об этом пять минут назад. Память не возвращалась. Анна закрыла глаза, прижала пальцы к вискам и попыталась заставить себя вспомнить хоть что-то, но в рассудке, очень четко и ясно пролетало лишь то, что она видела в своем странном, пугающем мороке. Осмыслить все, было сложно – всего было слишком много и то, что помнилось, пугало больше, чем то, что она вспомнить не смогла. Яков присутствовал везде, в каждом отрывке этих разрозненных, ни на что не похожих сцен и одно воспоминание было жутче другого. - Что это, - Господи, что это…Это было или не было…Почему это…Зачем…- она оборвала этот бессмысленный, невнятный лепет – он был противен весь, целиком, настолько все это звучало растерянно и потерянно. – Спокойно, спокойно, хорошо…пусть так…- пальцы вжались в виски до боли и перед глазами снова замелькали картинки… …Незнакомые и знакомые люди, родители, дядя. Коробейников с Полиной, неспешно, держась за руки, идущие по парку. Андрей Петрович с мрачным, усталым выражением лица бредущий в ночи. Доктор Милц, приемная, новый, сверкающий стол в прозекторской. Штольман, бледный, словно неживой, на больничной койке... Слова, фразы, движения, мысли, тревога, стучащая в горле… Иван Скрябин в странном, черном балахоне под низким, сводчатым потолком… Боль… - Да что же это такое, что же ты делаешь…Аня!! Окрик, громом ударил в мозг, пальцы, хрустнув, отдернулись, судорога свела болью и эта боль утонула в чем-то горячем. - Ты с ума сошла…это…- он снова был рядом, держал ее руки в своих ладонях и горячие пальцы дрожали, пытаясь сложить то, что складываться не желало. *** - Я помню…странные вещи, но…не помню, как…оказалась здесь…       Яков замер – тонкие пальчики, холодные и хрупкие, походили на лед, оживить их так и не вышло, но сейчас все это потеряло значение - ее тон испугал. Тон был тихим, осторожным, но до странности спокойным.       Взгляд метнулся вверх и Яков застыл – глаза, родные, широко распахнутые, светились темным, нездоровым отсветом и в них читалось недоумение. Недоумение и боль. Мысли спутались, и вопросы полетели в рассудке, возникая из ниоткуда и пропадая в никуда. Что это, почему, почему это произошло и что послужило причиной, Яков понять не мог.       Последствия шока, замедленная реакция психики – это странное, возникшее неизвестно откуда, определение, оказалось последним в веренице прочего, за мгновения, пролетевшего в рассудке, и оно было верным. Это, единственное, слышанное или прочитанное бог весть, когда и зачем, было верным, и он откуда-то это знал. Он не знал, что привиделось Анне, но теперь он мог ей помочь.       Глаза, прекрасные, бездонные, свет которых, воспоминание о нем, виделся ему долгие годы и помог выжить там, где выжить было нельзя, сейчас смотрели мимо его глаз. Анна смотрела, словно сквозь него, отрешенно, потерянно, но это был не морок – синие, бездонные колодцы блеснули влагой.

***

- Давай сделаем так… будем вспоминать вместе, но прежде…- Штольман резко поднялся, и Анна моргнула, быстро смахнув влагу с ресниц. Пальцы слушались, они отогрелись, ожили в горячих ладонях и Яков, не в силах больше терпеть, решил действовать. Он не мог поступить иначе, в этом был он весь, ее Яков и Анна, понимая все это и наблюдая, как Штольман ловко расставляет на столике, неизвестно откуда взявшееся нечто, улыбнулась. Слезы так и не явились, они убрались туда, откуда пришли, и Анна сидела, прислушиваясь к себе, своим странно светлым мыслям и наблюдая священнодействие. Где Яков взял все это великолепие и когда принес, уже не имело значения – Анну зачаровывал процесс. Длинные, чуткие пальцы уже не дрожали, а действовали – четко и быстро. - Вот теперь, все, как должно…Вуаля! – Яков улыбнулся, сдергивая что-то перед собой, но Анна, как зачарованная, смотрела не на стол. Яков был счастлив, счастлив, невзирая ни на что. О чем он напряженно размышлял, нарезая еще тоньше уже нарезанный сыр, Анне было неведомо, но то, что она видела перед собой сию минуту, обдавало душу теплом – худощавое, любимое лицо Якова сияло, и он явно ждал ее реакции – брови шевельнулись и левая, чуть вздернулась изломом. Взгляд метнулся к столику, и Анна пролепетала, не скрывая эмоций и не выбирая слов: - О Боже, какая прелесть…Это пир? Вся драма словно отодвинулась, уменьшилась в размерах и уже не казалась настолько жуткой. - Вставать не вздумай, я сейчас…- Яков скомандовал это каким-то невероятно домашним, легким тоном и Анна, позволила себе расслабиться. Взгляд скользнул вокруг, описал дугу и вернулся к столику. Чай уже не парил, источая жар, и Анна удивилась еще одной, мысли, ее легкости – Как все это кстати. Кстати было все – горячий чай, коричный сахар в пузатом фарфоре и то, чем Штольман вознамерился ее поразить – в белой вазе на короткой ножке аппетитной, внушительной горкой, мягко светились желтоватыми бочками крохотные профитроли. - Я одолжил пару…Признаться, я ожидал большего… на этих стульях невозможно устроиться и у меня такое чувство, будто я их где-то уже видел – Штольман вернулся, ловко втиснув в двери пару изящных кресел и Анна снова поразилась своим ощущениям – Яков выглядел и производил действия настолько легко, словно ничего не случилось. *** - Который час?       Ничего не вышло. Как бы он ни старался оттянуть время и обернуть все легче, Анна решила иначе. Взгляд быстро скользнул по тонкому, точеному личику и Яков понял, что не ошибся – личико, секундой ранее светящееся необъяснимым, теплым светом, словно погасло.       Он не хотел возвращаться в реальность. Он устал от драмы, суеты, вмешательствам извне и постоянного чувства неясной тревоги. за свои страхи и опасения, имеющими место быть в недавнем времени было и вовсе неловко – это путешествие могло случиться гораздо раньше и в том, что этого не произошло, виноват был только он сам.       Времени на размышления не осталось – Анна аккуратно, но решительно сдвинула от себя подстаканник с недопитым чаем и Яков поспешил. Эта идея родилась давно, в тот, первый поход, за чаем и сейчас осталось лишь озвучить то, что сложилось в рассудке. *** - У нас в запасе, как минимум, десять часов, а максимум…может обратиться в сутки, там метель… - Штольман выговорил этот, некороткий, монолог, странным, задумчивым тоном, замолк и добавил совсем иначе, коротко и деловито: - Я думаю, стоит поступить так, я буду задавать вопросы, а ты…попытаешься вспомнить, или наоборот, я не знаю, что еще мы можем сделать…Впрочем нет, знаю, еще…мы можем просто оставить это. - Что? – Анна не поверила слуху, и вопрос вылетел сам. - Оставить. До времени. Завтра сложный день, тебе нужно отдохнуть после…всего… - Я…я не думаю, это странно, разве нет и я…я не хочу так, я думала… - Но меня ты помнишь.       Это ни было вопросом, Штольман произнес это сухим, до странности отрешенным тоном, взгляд взлетел к его лицу, и Анна растерялась – выглядело это не менее странно, чем звучало. Яков сидел, легко, но нервно постукивая кончиками пальцев по столу и эта, свободно вытянутая рука с закатанным белым рукавом, выглядела не свободно. Он нервничал, смотрел в стол и в душу, явилось то, чего ранее не возникало – сомнение. Предложение было более чем странным, но отказать Штольману в логике, было нельзя – его она действительно, помнила. Она помнила всех, ее странная потеря памяти не касалась персон, но события, пролетевшие в мороке, пугали. Это Анна тоже помнила ясно и сейчас, внезапно возник вопрос, вопрос, который отчего-то не возник тогда – Неужели все это…правда?? Вопрос испугал больше, чем воспоминания о мороке и вслух вылетело совсем не то, о чем хотелось сказать: - Ты хочешь, чтобы я забыла…какие-то вещи, я правильно поняла?       Собственный голос, звук его, звоном отдался в голове, и взгляд смятенно застыл на столе, решительно не желая подниматься вверх. Кисть нервной руки словно застыла, замерла и пауза не спасала, чем дольше она длилась, тем тревожней становилось внутри. - Нет…Я лишь тревожусь… Ты решила, что мне есть что скрывать…       Штольман оборвал сам себя, это было слышно и на душе стало гадко. Теперь, после его слов, ее вопрос звучал оскорбительно, Яков понял это именно так и в душу, словно плеснули ледяной водой, а после обмакнули в кипяток. - Так не пойдет…Я был неправ, забудем, это…было глупо, я просто недостаточно тактичен, прости, я просто обеспокоен, но, видимо…       Слова закончились. То, что случилось только что выглядело настолько глупо, что он не мог понять, как это произошло. Непонимание вызывало досаду, и сформулировать короче отчего-то так и не вышло. - Прости меня…Я вовсе не хотела, но…если бы я забыла и это, мне было бы проще, но я не могу и все это…Я не понимаю, что это, что из всего этого правда, а чего не было и быть не могло, но я это видела и слышала и я так не могу…       Она пыталась высказаться яснее, но с каждым сказанным словом все запутывалось еще сложнее. То, что она помнила, не укладывалось в голове, но выглядело настолько ясно, что было страшно, однако сказать об этом вслух, отчего-то не выходило. - Как это выглядело? Ты как будто что-то хочешь сказать и не можешь… Штольман попытался помочь. Он не последовал собственному предложению. Он уже не хотел вернуть ей память, его больше беспокоило другое – ее состояние и ее беспокойство о том, что она помнила. - Думаю, сначала нам стоит разобраться с этим, а память…я расскажу тебе все, о чем ты спросишь, тебя что-то испугало, что?       Этой фразой Яков лишь подтвердил ее догадки и помог осознать главное, то, о чем она не хотела думать – на самом деле то, что она видела в мороке, беспокоило больше, чем что либо другое и он понял это раньше, чем она смогла это осознать. Эти, не слишком ясные и не слишком внятные мысли были правильными, но не слишком приятными – то, что привиделось, мало того, что казалось странным, оно вызывало неприятие и недоумение. - Тебе неловко об этом говорить? Что же это такое…Неужели Мария Тимофеевна снова утаила нечто важное или Ребушинский…опять обвинил тебя… - Постой…- это вылетело легко, мягко и лицо Якова не изменилось – он все также легко улыбался, глядя в глаза. Выражение этих глаз не совпадало с легкостью улыбки, Анна считала это моментально, и ей захотелось лишь одного - как можно быстрее завершить эту драму. Яков запутался, пытаясь ей помочь – его последнее, эти высказанные предположения, были уже какой-то отчаянной попыткой расшевелить ее или взять нужный тон, но и с этим он заплутал – спросил о том, о чем думал, смутился собственной откровенности и попытался перекрыть эту свою спонтанную ошибку нелепицей. Господи, во что мы снова ввязались и почему…- этот вопрос ответа не имел. Яков, тонко улыбаясь, все еще смотрел в глаза, и лицо его приобретало еще больший контраст – в глазах все яснее проступала тревога и улыбка с каждой секундой, все больше становилась похожей на болезненную гримасу. *** - Я попытаюсь вспомнить…нет…ты выслушай – тонкие пальчики коснулись губ и слова не слетели. Анна что-то решила для себя, он это видел, но остановить ее не успел. Она волновалась не о том, что что-то не помнит, напротив, то, что она считала памятью, пугало и взволновало ее больше всего остального, но понял он это не сразу. Ему не хотелось, чтобы Анна вспомнила все – все, что она видела, снова возвращаясь в морок и испытывая боль, но она решила иначе. Яков не знал, откуда он это взял, это понимание, но знал, что прав. Пальчики уже соскользнули с губ, Анна откинулась назад, к стене и улыбнулась ему – Так будет правильней. Длинные ресницы темными полукружьями оттенили бледное личико, и Яков, не сводя взгляд с замершего, ушедшего в себя лица, переместился ближе, подхватив с клетчатой шерсти хрупкую, холодную кисть. Тонкие пальцы тотчас ответили, сжав ладонь, нежные губы шевельнулись, и Штольман обратился в слух.       Тихий голосок зазвучал неуверенно, путая слова, но почти мгновенно изменился, обрел силу и ясность. Анна говорила и говорила, запинаясь лишь тогда, там, где сказать было трудно, и Яков ощущал странное – он уже не понимал, Анна вспоминает все это или пересказывает то, что видит снова, заново.        Он слушал и понимал, почему его слова о том, что это можно отложить, вызвали неприятие – с этим непониманием Анне было бы очень трудно. В этом ее нервном, длинном повествовании все было перекручено, перепутано, настоящие, реальные события следовали вперемешку с неким странным и страшным бредом, путая хронологию, перепутывая и запутывая то, что было и чего не было и быть не могло.       Слышалось все это очень странно, Анне было тяжело и страшно, голосок временами дрожал, а временами становился хриплым и тихим, настолько, что трудно было расслышать, но как ей помочь и как это остановить, он не знал. Он сидел и слушал, поглаживая подрагивающие тонкие пальчики, и чувствовал, что Анна знает и что его, такая малая, ничтожно малая помощь, важна – временами хрупкая кисть совершала движение, хрупкость исчезала, и тонкие пальцы крепко сжимали ладонь - Анна словно подавала сигнал – я знаю, что ты здесь, ты мне нужен. - Андрей Петрович…мама, я прошу тебя, не надо начинать это заново…- Анна сказала это совсем иным, живым тоном и Яков вздрогнул – это уже не было похоже на повествование. Анна слишком глубоко погрузилась в воспоминания о мороке и ушла слишком далеко. *** - Аннушка, который час, Андрей Петрович отчего-то запаздывает…Ан нет, вот он, я вижу его силуэт!       Бодрый мамин тон назойливо, ненужно так и звучал в сознании, и это было невыносимо. Невыносимо и неправильно. Что-то было неправильно, не так, странно, ненужно, но сдвинуться с места она не могла. Мама так и застыла у окна парадной, взволнованно вглядываясь за стекло, и Анна почувствовала себя странно – она не могла понять, где она. Эта неясность испугала настолько, что перед глазами поплыло, и мамин силуэт размылся, обратившись в неясное, неподвижное пятно.       Взгляд, затуманенный, медленно скользнул вниз, рука вытянулась вперед, и страх парализовал мозг – она осознавала свои действия, но не увидела того, что ожидала – ни кисти, ни пальцев, ни кружева манжеты не возникло. Паника залила горячей волной, застучала в висках, больно, быстро разливаясь внутри и звук,голос, живой, знакомый, словно выдернул из преисподней – Аня! Я здесь!! Я понял, не надо, хватит! Слышишь меня, Аня!!