Часть 2

-Что это, что это…зачем…Почему, почему?       Темные, словно подернутые дымкой глаза снова смотрели мимо. Анна возвращалась, он чувствовал это и не знал, что сказать. Слова не подбирались, они, словно исчезли – в памяти звучал лишь голос, и на мгновение Якову показалось, что он видел то, о чем говорила Анна. Ей хватило слов рассказать и слышалось все это настолько образно, зримо, что было жутко. Внутри что-то неприятно подрагивало, это что-то явилось почти что сразу, с первых слов, сказанных неуверенным, дрожащим тоном и чем дольше длился этот кошмар, тем полнее оно заливало душу.        Растерянность – это нелюбимое, ненавидимое с детства чувство, пришло, прочно поселилось и заполнило душу целиком до дрожания, до пустоты. Он не знал, как помочь. Теперь, когда он услышал все, от первого до последнего слова в опустевший рассудок не явилось ни единой идеи, ни одного предположения.       Оцепеневшие, холодные пальцы в ладонях оживали снова, он чувствовал это, но это осознание не принесло облегчения. Он не знал ответов. …- Сюда несите! Ради всего святого, осторожнее! Яков Платонович, голубчик, ради Бога отойдите, не мешайте работать! Антон Андреич, я вас попрошу, уведите его, да не стойте вы столбом, уважаемый!! - Яков Платонович, в самом деле, давайте не будем мешать, я уверен, все будет хорошо…Вы не хотите допросить…задержанного, выяснить детали… - Мне все равно… - Анна Викторовна, голубушка, вы слышите меня?! Вот…хорошо, хорошо…Не надо ничего говорить, дышите неглубоко…вот так…Сейчас будет немного больно…А теперь вам нужно поспать, просто поспать, все закончилось…Вот так…замечательно…       Холод отступал, боль, жестко сжавшая горло, уходила и дышать стало легче. Воздух, льющийся внутрь, уже не казался колючим, он стал легким, чистым, морозным и взгляд уловил свет. Свет разливался где-то далеко, яркой, размытой линией. Линия рассеялась, свет распался, и огни далеких фонарей засветились мягким, теплым светом. Низкая ограда в синих сумерках выглядела странно – словно некая диковинная, черная ваза, опушенная белыми, неясными линиями. Ваза разомкнулась, изогнутость превратилась в распахнутые ворота и на подъездную дорожку, бесшумно, словно тень, вылетел экипаж. Высокая, черная фигура соскочила на дорожку и рука сама по себе взлетела вверх, в ответ. Штольман уже исчез под козырьком, и свет поселился уже внутри.       Дверь внизу хлопнула, этот звук заставил обернуться и сердце остановилось. До отвращения знакомая маска ухмылялась прямо в лицо, близко, настолько, что темные глаза в прорезях, казалось, смотрят прямо в душу. Маска шевельнулась, сдвинулась, и чужое дыхание обожгло – Вам не избавиться от меня…никогда…       Жесткие, холодные пальцы сдавили горло, маска приблизилась и мозг включился, ожил, отчаянно цепляясь за жизнь. Пять лет…шесть месяцев и четыре дня…- слова зазвучали, помогая сердцу стучать ровнее, их такт звучал все отчетливей и маска перед лицом, словно подернулась дымкой.        Слова звучали все громче, в такт с ударами сердца и хватка на горле ослабевала. Воздух ворвался в легкие, слово слетело вслух, маска съежилась, сложилась грубыми складками и дымка превратилась в темные круги тления. Глаза за уродливой, дымящейся коркой, вспыхнули ненавистью, слово ударило снова, вслух, звонко, так, что этот звон разлился вокруг, взлетел снова и яркое, горячее пламя плеснуло в лицо.       Пепел, холодный, легкий, густо падал хлопьями. Хлопья, серые, рваные, замелькали перед глазами, закружились, образуя воронку, опали и ветер, сильный, с воем летящий вдоль черно-белой, странной, движущейся стены - смел его прочь. Снег, белый, легкий, полетел в лицо, и сердце застучало в такт неясному звуку – пять лет, шесть месяцев и четыре дня… - Анна! Аня! Ты меня слышишь? Вернись…Черт! Аня! Лицо Штольмана возникло, словно из ниоткуда, вдруг и вскрик сорвался с губ. - Тихо, тихо, ничего…вот так…       Анна уже не видела лица Якова, боль перекрыла все ощущения – пальцы, казалось, были готовы хрустнуть и внезапно, остро, не мысль возникла, а ощущение – ему же больно, больно, что же я… *** - Прости…       Он услышал это едва различимое и радость, плеснулась в душе так остро, что стало нечем дышать. Анна вернулась, он понял это, как только услышал, но поднять взгляд никак не выходило. Тонкие пальцы, побелевшие, неживые, намертво вцепившиеся в ладони, оживали - хватка расслабилась, как только прозвучало шелестом это короткое слово, но давалось это нелегко, усилием воли.       Он ошибся, снова ошибся. Анна не вернулась, задавая вопросы, это было нечто иное, недоступное его пониманию. Затишье перед бурей. Эта, последняя, странная мысль, возникла, погасла, и Яков вскинул взгляд. Родные, чистой синевы глаза, влажно, тепло, распахнулись навстречу и ладони оказались свободны. *** - Все, любимая, не надо, не надо больше, я очень тебя прошу, я…не знаю, как тебе помочь, когда все так…Если все это так важно, мы что-то придумаем, мы найдем выход…верь мне… - Это важно…- она не узнала свой голос. Это было нечто неузнаваемое, хриплый звук, походящий на гортанный вороний клекот и горячие ладони, удерживающие ее в этом мире, словно в ответ на этот звук, замерли.        Глаза открывать не хотелось. Бледное, нервное лицо Штольмана, словно отпечаталось в мозгу и снова увидеть страх в его глазах, она не могла. Страх – первое, что Анна уловила, в темном от волнения взгляде не совпадал с тем, что она чувствовала, и это несовпадение вызвало панику. Этот страшный морок явился внезапно, и это ни было прошлым. Это, последнее, кошмарное видение, было словно навязано извне и ни было похоже на все прочее – то, что она пыталась вспомнить. - Посмотри на меня…Дай мне тебе помочь…мы справимся с этим, что бы это ни было, ты меня слышишь? Ответь… ***       На тонкое личико уже вернулись краски, но странная, трагическая гримаса не ушла. Анна, словно напряженно думала о чем-то, ему неведомом, больном и Яков осторожно коснулся губами уголка бледных, скорбно сжатых, губ. Нежные, теплые губы шевельнулись мгновенно, словно это было ответом на его растерянность и мысли ушли, отступили, оставив лишь это – нежность и страсть. *** - Прости меня…- Яков шепнул это прямо в губы и ответ вылетел, как выдох – За что?       Этот долгий поцелуй вернул то, что ушло – странное ощущение несоответствия. Яков вложил в этот страстный и нежный жест то, о чем пытался сказать словами и она это почувствовала. Любовь, нежность, страсть, растерянность – все, о чем он выговаривал, нервно, почти бессознательно, интуитивно пытаясь помочь. Единственный человек в этом мире, который верил ей, верил в нее и любил так, как умел – безоглядно, он был здесь, рядом и сейчас, сию минуту, ему нужна была помощь. Ее помощь. Они были нужны друг другу здесь, сейчас и всегда. ***       Тонкие, теплые пальчики скользнули по щеке, нежно, осторожно, словно наощупь и Яков открыл глаза. Анна смотрела прямо в глаза, тепло, ясно и ее вопрос не требовал ответа. Ответ был в ее глазах. Эти странные мысли пролетали где-то далеко, но ясно и страх, липкий, мерзкий, ушел в небытие. - Я много говорила? Ты слышал…обо всем?       Морок вышел на первый план. Анна вернулась в реальность, и теперь стало отчетливо ясно, что это проблема. Это ни было кошмарным сном и ни было последствием нервного потрясения. Он ошибся, когда решил, что все обойдется легче. Неуверенность снова, исподволь, холодной змейкой начала пробираться в рассудок и с этим нужно было что-то делать, но не было времени.       Времени не было ни на что – ни на оценку, ни на поиски причин, ни на то, чтобы что-то понять. Анна ждала. Она, молча, смотрела в глаза и он решился. Подбирать слова было некогда, и они полетели сами, медленно, но твердо: - Я не знаю…Временами, мне казалось, что ты…словно не желаешь, не хочешь о чем-то говорить, произносить это вслух. Я не уверен, не могу объяснить, это…за гранью понимания, я это чувствовал, но мне достаточно того, что я слышал. Это…часть всего этого, это не воспоминания, это что-то другое, то, чего не было, ты мне веришь? Если тебя что-то мучает, спрашивай, я отвечу, но я должен быть уверен… - Я верю…       Тонкие, живые пальцы легли поверх руки, и Яков осознал, зачем и почему Анна сделала это – собственные пальцы давно и, видимо, бессознательно, отбивали на коленях барабанную дробь. Он совершенно не помнил, когда принял это положение, и сейчас это понимание снова поколебало уверенность – он снова, в который раз такой малый срок, потерял над собой контроль. - Я видела что-то очень странное, новое, потом, после всего и я думаю, это очень важно…И еще я думаю, что нам нужно…отнестись ко всему легче, ты можешь снова…раздобыть чаю? - Ччто…?? ***       Яков, наконец, обернулся, выговаривая это потрясенное « ччто» и слезы едва не брызнули снова. Он был так трогателен в своем желании помочь. В Этом длинном, косноязычном монологе, Анна услышала так много всего, что осмыслить весь спектр собственных эмоций, было трудно. Она уловила главное и поспешила. Нужно было спешить, поспешить, успеть прежде, чем все это обернется совершенной драмой.       Штольман был испуган и она знала, что боялся он не того, чего понять не мог – он боялся за нее и она поспешила, так, как смогла. Темные глаза взглянули с недоумением, секундой позже засветились пониманием и это было победой. Победой над собой, над страхом и обстоятельствами.       Яков не разразился монологом и не засуетился. Он, молча, кивнул, поднялся и вышел, и дверь снова не щелкнула и не скрипнула.       Штольман пришел в себя, и это было главным, как бы это ни выглядело. Времени на размышления, как и на действия, было ничтожно мало, и решение явилось мгновенно – это нужно было совместить.       Быстро соскочить с широкого, мягкого дивана не вышло – в глазах потемнело и пальцы, интуитивно, вцепились во что-то мягкое. Ноги коснулись пола, ступни ощутили нечто знакомое, и Анна поразилась тому, что чувствует – она оказалась босой. То, что испугало изначально, давно отошло на второй, если не на десятый план, но сейчас вернулось. Она не помнила ни отъезда, ни посадки, ни того, что было позже – морок, похоже, спутал и запутал все, что смог.       Платье, до странности незнакомое, завалилось за спинку сдвинутого в угол стула и, выудив его на свет, Анна пошатнулась – быстро ничего не выходило. Мир качнулся, снова обрел равновесие, пальцы машинально, путаясь, принялись застегивать пуговки и взгляд уперся в противоположный угол просторного пространства. В углу, у двери, рядом с еще одним задвинутым Штольманом, немыслимо уродливым стулом, высилась этажерка. Внушительная, темного лака, пятиступенчатая резная конструкция была полупустой. Три верхних полки пусто, тускло, отсвечивали темным, но на нижних лежали вещи. Она узнала свой дорожный ридикюль, кошелек на жемчужной нитке, взгляд скользнул ниже и застыл. На нижней полке лежал чемодан и его цвет – теплый, охристый, был знаком.       Рожок на стене мигнул, свет изменился, стал ярче, полутемное купе исчезло и с серого, пасмурного неба полетел снег. Взгляд, радуясь этому неожиданному проявлению оттепели, скользнул вперед, вдоль оживленной зимней улицы и теплая волна мягко толкнула душу – из вокзального переулка, неспешным, усталым шагом, вышел Яков. Он не сразу увидел ее. На лице его было написано странное выражение не то усталости, не то грусти и она стояла и смотрела, не в силах двинуться с места. Взгляд темных глаз скользнул навстречу и посветлел – он увидел ее. ***       Он быстро справился с задачей, но все эти действия, словно происходили не с ним. Он дождался кипятка, розлива, отказался от услуг, но все это делал машинально, размышляя совсем об ином. Анна замолчала после слов о матери и все, что он принял за затишье перед бурей, являлось именно таковым – все, что произошло после, было жутким. Анна не произнесла ни единого слова, глядя сквозь него и бледнея до синевы. Ей было тяжело, тяжело и страшно, он видел это, но не мог ей помочь. Он ждал, когда все закончится и едва не прервал ее один, единственный раз – в тот момент, когда в мутном, остекленевшем взгляде полыхнуло что-то темное. Это был ужас. Он не знал наверняка, но был уверен, что это было так, но не это было самым ужасным.       Кошмар, случившийся мгновением позже, от которого он не сразу смог очнуться, длился секунды, теперь Яков был в этом уверен и это что-то, было запредельным. Анна хватала губами воздух, но его явно не хватало для вдоха. Ее пальцы впились в его ладони до острой боли и на мгновение, Якову показалось, что между ними, здесь, в тихом, ночном купе, возникло нечто третье. Наваждение исчезло быстро, но не запомнить это ощущение было невозможно. Белые губы зашептали слова и, через пару минут Анна пришла в себя.       Эти слова он тоже забыть не мог, он запомнил их давно, и помнил свою реакцию тогда – ей не было названия. Анна тогда произнесла эту длинную цифру, ее голос дрогнул и он осознал умом то, что она сказала, но в душе возникло нечто невероятное – смесь боли, надежды, облегчения и любви.       Указательный палец уже привычно, ловко подцепил фигурную ручку, Яков шагнул вперед и замер, замер в который раз за эту бесконечную ночь. Анна стояла, глядя мимо него, в темный угол купе и на лице ее блуждала очень знакомая, легкая улыбка. Здесь было гораздо темнее, чем тогда, в день его возвращения из Петербурга, но это выражение любимого лица он не мог, ни спутать, ни забыть. Анна словно смотрела в прошлое или из него и Яков машинально обернулся, проследив за взглядом. Он не успел понять - дверь за спиной тихо щелкнула, взгляд снова метнулся к застывшей фигурке, и Анна шагнула навстречу. - Я вспомнила…и это точно было… Тонкие руки скользнули за спину и он шепнул в шелковую, спутанную макушку – Я рад…правда. ***       Воспоминание обернулось явью. Тихий щелчок извне словно выключил воспоминание, но картинка не исчезла. Штольман стоял в трех шагах, и его лицо в полумраке выглядело ровно таким, как в памяти – он был рад ее видеть. В сознании еще плыло, снег словно вился вокруг, обращаясь крохотными серебристыми точками, но тело уже полетело навстречу. Ей нужно было сейчас, сию минуту, убедиться в его реальности, в том, что он здесь, рядом, живой, беспокойный и она убедилась. В ухо, близко, полетел стук – частый, нервный, но невероятно живой. Слова слетели независимо от сознания и шепот, осторожный, ровный, шевельнул волосы. Яков улыбался, она услышала это и не смогла ответить. Смогла лишь крепче прижаться и попытаться успокоить собственное сердце, стучащее так же неровно и быстро. - Я принес чай…Аня?       Штольман шевельнулся, и она осознала смысл его слов. Он так и стоял, держа в руках подстаканники с чаем, и эта сцена возникла в сознании как будто со стороны. Это было неловко и смешно одновременно. Ощущение было странным, но светлым и смех, не слишком похожий на смех, слетел в пустоту. Мы справимся – эти два слова возникли внутри, и Анна отступила, все еще повторяя это внутренне и уже не пытаясь вспомнить, Штольман ли сказал их в какой-то момент этой странной ночи или это возникло сейчас, как итог, как уверенность. Эта уверенность поселилась в душе и не ушла.       Яков о чем-то сказал за спиной, но она не услышала, сосредоточившись на двух вещах – сохранении равновесия и этого нового, странного чувства. Ее последний, самый страшный морок был не тем и не о том, он был послан извне, и нужно было понять, разгадать этот жуткий ребус до окончания этой ночи. Анна не знала, откуда пришла эта мысль, но в душе словно прозвенел колокольчик, тонко нежно и этот звук словно был ответом на ее мысли – оставалось только разобраться, зачем и почему он явился. - Прости, я…был беспечен, я…в самом деле не подумал, что все настолько сложно…Наверное я к этому не привыкну никогда, но мы разберемся – последнее Яков произнес абсолютно спокойно, так, словно был уверен в своих словах и это созвучие мыслей и даже слов, отодвинуло все нервное и больное. - Начни с простого, легкого или…наоборот…- Штольман запнулся, рука, потянувшаяся за профитролем, на секунду зависла, выбирая цель и чай во рту внезапно сделался горьким – взгляд застрял на этой руке и вслух, странным, гортанным шепотом вылетело: - Это…сделала я? Рука отдернулась, взгляд испуганно взлетел и тонкая, неуверенная улыбка любимого лица снова ударила диссонансом. - Оставь это, не сейчас…- Штольман уже не улыбался. Он убрал руки со стола и добавил, подавшись вперед, так, что его лицо оказалось совсем близко – Не думай об этом сейчас, это…у меня есть вопросы, но это…об этом мы поговорим позже, хорошо?       Ответ не находился. Она знала, что и о чем значит это наоборот и Яков был прав – сейчас говорить об этом было нельзя. Что было легким или простым в том, что она видела, решить было сложно и с губ слетело, быстро, нервно то, что мучило все больнее: - Нина…тебе удалось расторгнуть брак, и что ты решил с мальчиком… - Ч-что??- Яков был ошеломлен. Это была именно она, ошеломленность и такого выражения на его лице Анна не видела никогда.       Пауза длилась, Яков молча смотрел ей в глаза и о чем-то думал. Он уже не выглядел таким изумленным. Лицо его мрачнело с каждой уходящей секундой этой бесконечной паузы и, наконец, мрачный, ушедший в себя взгляд, обрел осмысленное выражение. Усмешка, кривая, горькая, исказила и без того нервное, бледное лицо и Яков не взглянул в глаза: - Я думаю, нам стоит поступить иначе. Лицо было напряжено – черты заострились, брови сошлись, разрезав горькой складкой высокий лоб и Штольман поднял взгляд: - Если бы это было расследование, можно было бы сказать, что кто-то намеренно вводит нас в заблуждение. Сказано это было тихо, спокойно, Яков словно размышлял вслух, но от этого ровного тона повеяло холодом. Холодом и угрозой. - Я услышал много странного, но оказывается, это не все…Этого ты не сказала, впрочем, это уже неважно, я отвечу. Я не был женат на Нине... До суда это было бы невозможно, а после ...душевнобольных не венчают. Никто, никогда и нигде не обвенчал бы вменяемого с невменяемым, который не может связать слов…И это уже не имеет значения. Нины нет, она умерла, я видел ее тело в гробу. Я знаю, где ее могила. Я не знаю, что еще нужно сказать, чтобы ты поверила…Все это чушь… - А мальчик? Она прервала это, уже похожее на горячечный бред, нервное объяснение и вовремя. Штольман словно очнулся, тряхнул головой, словно отгоняя морок, и отвел взгляд: - Мальчик существует…и я узнал о его существовании не от Нины, ко мне он не имеет никакого отношения, это…долгая история и весьма некрасивая…и это неважно…Странно, наш разговор…Теперь я знаю, что чувствуют обвиняемые…если они невиновны – это, последнее прозвучало невероятно зло, но удивило ее другое и это удивление вылетело, не связавшись ни с чем: - Ты сейчас это понял? – она не хотела касаться больного. Она хорошо помнила тот, вечерний разговор и дала себе зарок не касаться этой темы, но сожалеть было поздно – вопрос уже был произнесен. Мысли закружились в смятении, путаясь между стыдом и жалостью, и взгляд напротив снова взлетел навстречу. Штольман пожал плечами, и слова полетели в лицо, так, словно давно хотели этого, но не имели выхода: - Нет, если ты об этом. Мне зачитали приговор. Для обвиняемых по подобным делам не бывает суда присяжных, последнего слова, адвокатов и прочей…ненужной волокиты. Допрос, закрытый суд и приговор. Чем больше говоришь, тем хуже для тебя…Я предпочел молчать. Браун погиб, секретные документы пропали, Элис…       Штольман оборвал себя сам, быстро взглянул в глаза и отвел взгляд. Она не хотела верить, но это было правдой. Страшной, несправедливой правдой и догадка, не менее страшная, чем все прочее, вылетела навстречу, снова взлетевшему, быстрому взгляду: - Ты…Все из-за этой проклятой папки, если бы ты признался, где она…где… - взгляд поплыл. Слезы размыли образ, и она едва успела уловить, как он качнулся. - Не надо. Все уже в прошлом…Все позади, я здесь… Он, в самом деле, был рядом, совсем рядом, руки потянулись на голос, и в этом объятии было все, что можно было выразить без слов – благодарность, раскаянье и любовь. - Ты знаешь…Давай разместимся как-то иначе…Это на самом деле походит…на черт знает что…Все к лучшему, папки больше нет и моя совесть чиста, ты ведь заглянула туда, правда? Она кивнула, не поднимая головы, неловко уткнувшись в его плечо и Яков усмехнулся – Я знал…Все правильно… *** - Мне нужно умыться…- Анна выдохнула это, странное, куда-то в шею и он не успел – хрупкая фигурка выскользнула из рук. Она безошибочно выбрала направление, быстро, легким, скользящим шагом полетела влево, мимо жуткой, темной этажерки и Штольман не произнес ни звука, в страхе спугнуть, нарушить то, о чем она так беспокоилась. Рассудок ее забыл, не помнил, но подсознание подсказало, и Яков расслабился лишь тогда, когда узкая, высокая дверь крохотной ванной комнатки, беззвучно закрылась.