Часть 3

      - « Все это чушь…» - эти слова, почти выкрикнутые в лицо, все еще звучали в сознании и слова Якова о том, что все уже неважно, обрели иной смысл. Она не хотела знать подробностей смерти Нины, но Штольман не знал всего. У них так и не оказалось времени на разговор об этом и сейчас, осознание всего, ошеломило. Нина знала о том, что папка у нее, Анны, знала и не сказала об этом. Что могло настолько перевернуть сознание человека, задумываться не хотелось, но факт оставался фактом – по какой-то причине Нина промолчала и единственная, логичная причина произошедшего, сейчас стояла за этой дверью. Благородство было чуждо той, о которой Штольман говорил сейчас с болью, но зло и зол он был не на Нину, на обстоятельства. Эти мысли, быстрые, четкие, пролетали одна за другой, и последней прилетела иная, не связанная, но важная – Я помню…       Память возвращалась. События, реальные и навязанные, словно отделились друг от друга и дело было не в Нине и ответе Якова. Это случилось раньше, тогда, когда взгляд встретился с другим, посветлевшим взглядом, снег, мягко полетел в лицо, и лишь укрепилось с этим объяснением. Это оказалось тем, что было самым важным, главным и подсознание не случайно выбрало именно это, самое больное – с этого, странного дня все, что ей привиделось, начало рушить и путать все вокруг, обращая небыль в быль и ложь в правду. Своим молчанием и Штольман и Нина, спасли ее и оба они не могли не понимать всей серьезности происходящего.       Часть ее размышлений не имела логичного объяснения, но слова Штольмана о мальчике, тоже обрели иной смысл – теперь, когда отчасти, стало понятно все, она и сама хотела позаботиться об этом ребенке. Ребенок ни в чем не виноват…Яков прав. Чем бы ни руководствовалась женщина, в прошлом попортившая ей немало нервов, она не могла не понимать, что у нее был шанс для мести. Ей стоило произнести лишь несколько слов и все могло выйти иначе.       В голове часто и больно стучало. Анна уже не хотела понимать мотивы Нины – мысли снова начали путаться, и четкая граница между вымыслом и ложью исчезла, растворилась в этих бесплодных и бессмысленных попытках понять то, что понять было невозможно. Неизменным осталось одно – уверенность в благородстве Штольмана и надежда на то, что они справятся. Разговор о Нине внес в этот хаос что-то странное, и Анна застыла, сжав в руках белое, мягкое полотенце. Все можно исправить, все, кроме смерти.       Эта фраза, как и прочие фразы, возникающие в эту ночь, прилетела ниоткуда и ее смысл, огромный, как вселенная, вынес все иные. Сейчас, здесь, ей хотелось жить, так, как не хотелось никогда. Возможно, она решила, что я мертва…- Анна оборвала себя, это было лишним. О чем бы ни решила Нина, отсутствие визитеров из департамента полиции ясно давало понять, что Нежинская намеренно, по одной ей ведомой причине, скрыла этот факт. Все…хватит…- это вылетело вслух, и Анна взглянула на свое отражение. Здесь, в крохотной ванной комнате, на стене, висел ровно такой же тусклый газовый рожок и лицо, глянувшее из узкого, маленького серебристого окошка, было чужим. - Ты знаешь, я долго думала…там… - Тебя не было пять минут. – тон был легким. Анна замерла и не поверила слуху – Яков шутил. Он пошутил в своем, язвительном стиле, но это, вне сомнений, была шутка. Время поменяло ход. Ей казалось, что с того момента, как она вышла за высокую, узкую дверь, пролетела вечность, но Штольман моментально, как было всегда, опроверг это, легко и усмешливо.       О чем он думал все эти немыслимо длинные, растянувшиеся в пространстве, пять минут, Анне было неведомо, но то, что Яков сказал сейчас, лишь подтвердило собственные ощущения.       Она вышла и ей, на мгновение, показалось, что его нет, она увидела его не тотчас, но испугаться не успела. Взгляд заметался, озирая замкнутое пространство, и нашел пропажу - Штольман сидел на диване, опираясь спиной о стену и лицо его, выражало странную, покойную безмятежность.       Диван был широк – ступни Якова едва выступали за мягкий, покатый край и вся это до странности умиротворяющая картина, издалека, откуда-то из глубины души, вызвала не менее странный вывод – все будет хорошо. Она подступила ближе, всматриваясь в скрытое в полумраке лицо и внезапно, снова, словно извне, явились иные слова – мне все равно. эти, совсем иные слова, значили так много, что размышлять об этом было незачем. Яков ничего не знал ни о приказе Нины убить ее, ни о том, что Нина знала обо всем и тем не менее не изменил себе, оставшись благородным до конца. Она знала, что он не изменил бы себе ни при каком раскладе и свои страхи и сомнения показались надуманными – она ясно поняла, что даже если бы этот морок оказался правдой, это ничего не изменило. Она не перестала бы любить его из-за того, что волею обстоятельств он оказался перед выбором и между личным счастьем и благородством, выбрал второе. Вся эта драма внезапно потеряла значение – здесь, сейчас, они были вместе, и это было главным. Яков не спал – она видела это, поняла, едва подступила ближе, но не открыл глаз. Это была одному ему понятная игра и она, уже не раздумывая ни о чем, приняла эту игру. Нужно было сказать ему, объяснить о том, что осталось для него тайной, и она попыталась, но этот легкий, необъяснимо легкий тон сбил с мыслей. ***       Он слышал, как Анна вышла, слышал ее легкие шаги, но не открыл глаз. Это странное, немыслимо короткое и немыслимо нервное объяснение, принесло облегчение и ничего больше. Он не совершил ничего, за что было бы стыдно перед самим собой и от узкой, высокой двери он отступил тотчас, не прислушиваясь и не тревожась. Анна любила его, как ни любил в этом мире никто и он откуда-то знал, понял, что даже если бы ее странный морок оказался правдой, она могла простить. Они нашли бы выход из этого жестокого тупика, непременно нашли и все, так или иначе, закончилось так, как закончилось – мерным стуком вагонных колес.       Анна смотрела ему в лицо, он чувствовал ее теплый взгляд, знал, что это именно так и в сознании четко, созвучно этому последним мыслям, прозвучало – Все так, как должно.       Все было так, как должно было быть и это происшествие, этот жуткий морок Анны, тоже должен был случиться. Или мы были бы не мы – эта легкая, невесомая почти, мысль совпала с ощущением, и Штольман улыбнулся, чувствуя этому осязаемое подтверждение. Анна устроилась рядом, и он просто слушал ее дыхание на своем виске – легкое и взволнованное. Прохладная ладонь опустилась на руку, легко сжав ее, Анна произнесла странным, взволнованным тоном странную фразу и он усмехнулся в ответ. Это, легкое, свойственное себе, вылетело в пространство и тонкие пальчики поверх кисти, дрогнули. Анна не ожидала, это было слышно, она тихо ахнула в ухо, и Яков отпустил себя… …- Ты…- жаркий, короткий выдох опалил огнем, и мир рассыпался, разлетелся горячим неистовством. В голове, гулко, толчками отдаваясь в виски, стучала кров и губы жадно, до боли, унимая кипящую внутри лаву, поймали, вбирая в себя этот короткий, страстный выдох. Хрупкое, нежное тело подалось навстречу и звук, стон, ответный, долгий, замкнул рассудок. *** - Я люблю тебя…всегда…сейчас…- горячие губы нежно, осторожно касались лица, и Анна открыла глаза. Мир все еще плыл, горячо и неясно, но слова уже сложились и вылетели, тихим, нежным выдохом. - Я знаю…Я готов слушать это вечно…повтори…- серые, с четко проступившей зеленью глаза, смотрели прямо в глаза и она повторила, вложив в эти три слова все, что чувствовала здесь, сейчас. - Мне кажется или состав стоит? Этот вопрос Яков задал не ей, себе, на вытянутых руках подавшись к окну, и Анна взглянула туда, куда потянулся он.       За белыми, кружевными шторками виделась густая, плотная чернота. Состав вздрогнул, и колеса стукнули, медленно, но верно набирая ход. - Я выйду, узнаю причину…- светлый, теплый взгляд заглянул в душу, исчез, и анна закрыла глаза. Этот человек не уставал ее удивлять. Она слышала неясный шорох, скрип, что-то мягко опустилось сверху, едва не накрыв с головой, и в ухо прилетел горячий шепот – Я ненадолго, не засыпай, мы…недоговорили…       Яков исчез и стало тихо. Состав уже шел полным ходом. Стук колес бодро, четко отдавался внутри и мысли вернулись, такими же, как этот звук – четкими и жесткими.       Из небытия Яков вернулся иным и этот, новый Штольман поначалу не понравился. Он словно спешил жить. Он уже ни был прежним – замкнутым, малословным и донельзя сдержанным. Годы испытаний почти не наложили внешнюю печать, но изменили внутренне и временами это пугало. Яков стал жестче, нетерпимее к тому и к тем, что и кого почитал недостойным, но совсем иначе, чем раньше, повел себя с ней. Эта перемена поначалу казалась странной и только сейчас, здесь, она приняла ее до конца. - Почему же сейчас он так осторожен…- мысли, независимо от сознания, сами по себе, вернулись в начало и странное, бледное лицо Штольмана возникло перед глазами –« Ты не помнишь?» Тогда ей показалось, что этот вопрос он задал в целом, обо всем, но сейчас явилось сомнение. И эта его игра и то, чем она закончилась и это требовательное – Повтори – лишь подтверждало догадку.       Она поднялась, едва успев подхватить легко соскользнувшее, мягкое тепло и взгляд скользнул вокруг – плед, лишний, сдернутый с другого дивана, клетчатым комком лежал на полу и в кресле, беспорядочным ворохом, высилось нечто. Штольман, уходя, собрал все это и кинул в кресло. Она знала, что права. Эта горячая вспышка случилась внезапно и, судя по тому, как выглядела постель, все остальное минутой ранее выглядело также. Вставать не хотелось. В спину засквозило холодом, и она снова опустилась на постель, машинально укутываясь плотнее. ***       Она помнила. Анна не помнила деталей, ее морок перепутал события и смешал правду и ложь, но она помнила все, что было связано с ним. Иначе, местами это было чем-то совсем иным, что вызывало гнев, но она помнила чувства, и это было главным. Эти мысли, легкие, ликующие, проносились в рассудке и Яков замер перед знакомой двустворчатой дверью. Задержка оказалась сущей ерундой – на малом отрезке путей намело снег, и расчистка потребовала времени. Это простое объяснение странным образом совпало с собственными недавними ощущениями, и сейчас ему было уже безразлично то, о чем ему хотела сказать Анна. Он уловил, каким-то шестым, необъяснимым логикой чувством, понял серьезность темы и не захотел менять правила игры. Анны не было всего пять минут, и за эти пять минут он успел оценить и переоценить многое. То, что произошло после, было закономерным продолжением выводов и то, что Анна не остановила его, сказало о многом.       Теперь он знал, с чего следует продолжить разговор и был уверен в том, что прав. Не уверен он был лишь в одном – ощущение незримого присутствия какого-то запредельного зла он тоже помнил отчетливо и как избавиться от него, как сделать то, о чем сказала Анна, Яков не знал. « Это важно» - эти слова были первым откликом на его участие, и он знал, что это так – Анна никогда не призналась бы ему, если бы это было иначе или имело мало значения. Она знала о чем-то, о чем он не имел понятия и сейчас, когда ушло нервное напряжения, понял это четко. Все, что он видел, ужасало, и было некое несоответствие, странность, которой он не придал значения.        Несоответствие…- это слово крутилось в голове, требовало ответа, и он пришел, воспоминанием, тихим, сказанным до странности легким тоном – «…нужно…отнестись ко всему легче, ты можешь снова…раздобыть чаю?»       Это понимание отодвинуло все прочее настолько далеко, что сейчас все казалось несущественным – несоответствия в мороке Анны, собственные опасения, страхи и желание разъяснений. Что-то вмешалось извне и попыталось нарушить все, до чего могло дотянуться и понять, ответить на вопросы, было самым важным из всего. Анна, бессознательно, очень четко задала их, эти вопросы и сейчас оставалось только одно – попытаться решить этот загадочный, жуткий ребус. Отгадка, главное, связующее звено было где-то совсем рядом, это было знакомым, простым, тем, что было самым важным, тем, с чего все началось…       Крутин – это короткое, мерзкое слово, олицетворяющее самое отвратительное, что было в его истории, отозвалось гулом, коротким, как раскат грома и перед глазами, в сумеречном, ночном свете, тускло блеснул темный лак. В висках, тупо, больно стучало, и этот стук совпадал со звуком извне – мерным, четким звуком вагонных колес.       Логика и здравый смысл оказались сильнее морока. За всем этим жутким, тем, что случилось с ним и с Анной, стоял человек, с которого все началось, и Яков знал, что это правда. Нервный, прерывающийся голосок пролетел в сознании снова, от первого до последнего слова и догадка обратилась уверенностью. Осталось совсем немного – понять, и понять нужно было не причину. Его не волновали причины, и тратить на это время Яков не мог и не хотел. Ему были безразличны причины, родившиеся в голове фанатика, было небезразлично совсем иное – нужно было понять, как это остановить. *** - Я знаю, что нужно делать.       Штольман стоял в распахнутых дверях купе и это его негромкое, спокойное и уверенное, прервало и отмело все, что теснилось в рассудке. Он шагнул вперед, двери за его спиной щелкнули, и этот звук словно включил маятник – внутри, в душе, начался отсчет. Анна сидела, глядя на летевшую к ней фигуру и ни слов, ни возражений, не вылетело. Яков был собран и спокоен. Он о чем-то решил там, за дверью и его уверенность ощущалась на расстоянии. Вопросы, роем летящие в голове, замкнулись последним и это, последнее, выскочило вслух: - Ты догадался…почему все это? - Нет, я не знаю, почему, но я знаю, кто за этим стоит. Выслушай, это важно.       Штольман, похоже, не обращал внимания ни на что. Он не удивился, увидев ее одетой и, похоже, забыл о своих словах, сказанных жарким шепотом. Что-то важное выместило даже это, и она знала, что это. Он оценил все, что случилось, и вычленил главное, так, как делал всегда и сейчас его логичный, аналитический ум, занимало только это – решение самой важной проблемы. Теперь он верил ей, верил безоговорочно и даже то, что он не мог понять, уже не останавливало. Нужно было выслушать, обо всем ином можно было решить позже.        Яков уже был рядом, он, не глядя, подтянул второе кресло и опустился напротив. Кисти, напряженно, в такт мыслям, лежащие на столе оказались в горячих ладонях и вздох, непрошено и некстати вылетел вслух – она словно оказалась в далеком прошлом. Здесь не было зимнего солнца, льющегося в окно, и стук колес не совпадал с тем, что она помнила, но ощущение было ровно таким же – Штольман пытался ее защитить. Он всегда пытался ее защитить, даже от самой себя. - Все будет хорошо – тихо прозвучало в лицо, и она зажмурилась – настолько все это совпало с тем, о чем вспомнилось. - Все будет хорошо. Ты только выслушай. Мне нужна твоя помощь… ***       Анна была не здесь. Он всматривался в тонкое, побледневшее личико и пытался собраться с мыслями. Собственное решение, пути этого решения, были просты и понятны, но Анна отчего-то занервничала и это, последнее, вылетело само по себе. Бледное личико дрогнуло, в огромных, распахнувшихся навстречу глазах блеснула влага, и хрупкие руки выскользнули из ладоней - Да, ты прав, я…       Анна быстро, машинально смахнула слезы и он снова, забрал ее руки. Тонкие пальцы подрагивали в ладонях, но он видел, что Анна собралась. Она не смотрела в лицо, и он просто сидел и ждал. Пауза затянулась, он отвел взгляд, давая ей, возможность собраться с мыслями и постарался подобрать слова. *** - Ты только не перебивай, это…будет длинный монолог. - Я не стану…- это вылетело смешно, по детски, но Штольман лишь кивнул в ответ. Он не улыбнулся и не обратил все в шутку. Он хотел покончить со всеми неясностями, и она ощущала это всем существом. - Итак…Я начну с самого простого, о том, что слышал…тогда. Андрей Петрович. Все, что тебе привиделось, это…Он не совершал того, о чем ты мне сказала. Он уехал, давно, как только понял, что его притязания тебя не волнуют. Обвинения рассыпались…как карточный домик… он уехал ночью, даже не озаботился продажей дома, поручил это поверенному. Он…по большому счету несчастный человек и…его есть за что уважать. - То есть…он жив? - Да. Вряд ли счастлив, но жив…В твоем видении все взаимосвязано и эта связь…И это не видение, это другое. Я объясню об этом чуть позже, хорошо? – Штольман волновался, он уже ни был так спокоен и уверен, и виновата в этом была она. Она не сдержала обещания и вслух, навстречу беспокойному взгляду вылетело легко и свободно: - Прости… - У нас сегодня, как воскресенье прощенное…Это не допрос и ты вовсе не обязана… ***       Он сбился. Анну не за что было прощать и это ее ненужное извинение вызвало досаду – все снова превращалось в драму. Меньше всего на свете ему хотелось обращать это в драму и нечто темное шевельнулось в душе – ненависть, он ненавидел человека, о котором хотел объяснить и знал, что этот человек был жив. Это было его, личное упущение и сейчас он чувствовал лишь одно – сожаление. Он сожалел о том, что не убил Крутина, не убил, хотя имел возможность, и это острое, темное сожаление сводило с ума. - Что случилось? Я поняла, все это…но Полина, она, разве она…       Анна, желая или не желая того, пришла на помощь вовремя и ей тоже нужна была помощь. Голосок сорвался, дрогнул и Яков поднял взгляд. Она это сделала намеренно, спросила, отвлекла его от больного и он это откуда-то понял. Взгляд чистых, синих глаз был полон участия и тонкие пальцы осторожно, словно сами по себе, снова сжали ладонь. Их руки поменялись местами, и он этого не заметил. Этот факт, такой малый и такой значимый, произвел большее впечатление, чем понимание и это, странное и малое, придало уверенность. Теперь он мог позволить себе все, даже выглядеть слабым. *** - Полина…она в самом деле была свидетелем. Я был против ее участия, но…я не имел права голоса…на тот момент и оказался прав. Помнила она совсем иное, это…заинтересовало полицию, но все, почти все, оказалось блефом. Она исчезла за неделю…до нашего отъезда, ее нашли в тот день…когда все произошло. И я не смог этого предотвратить, я ошибся, гоняясь за призраками… Антон Андреич… - он услышал это, тихое и пришел в себя. Погружение в собственные ошибки давалось нелегко. Анна слышала это и осторожно пыталась помочь. Это осознание не вызвало ни стыда, ни раскаянья. Благодарность и сожаление – то, что он сейчас остро чувствовал и первое было гораздо важнее второго. Анна снова вернула его в реальность, и он ответил, аккуратно подбирая слова: - Антон Андреевич…Ему было сложно…Он ударил меня…после всего и был прав…и я его не виню…Не хотел бы я быть на его месте, но все это…сыграло свою роль.Я оказался один и я не успел, не понял вовремя, где тебя искать, я был в морге, когда явился дежурный... - Ты о чем? Анна снова вмешалась и стук в висках утих. Он вернулся в тот проклятый день, туда, куда возвращаться не хотел. Она об этом не помнила, и сейчас это было благом. Нужно было вернуться к началу. Вернуться, для того, чтобы подступиться к главному, и он не стал выбирать слов. *** - Что ты помнишь о Крутине?       Якову было сложно. Она видела это, но не знала, как помочь. Он, в своем желании помочь ей, погружался в прошлое, и это прошлое было больным. Она ждала, наблюдая за тем, как темнеет его лицо и его вопрос вызвал облегчение. Теперь у нее появилась возможность и долго думать не вышло. Подбирать слова было незачем – нужно было рассказать обо всем, без утаек и ложного стыда и слова полетели легко и свободно. ***       Анна не отвела взгляд. Она заговорила, глядя в глаза, но то, что он слышал, вызывало гнев. Он не мог прервать это, не хотел, но сдержаться было сложно. Он сам отвел взгляд и почувствовал, как тонкая кисть поверх руки легко дрогнула, сжимаясь сильней. Слушать было невыносимо, но необходимо. Теперь все было яснее, Анна говорила здесь, наяву и он четко, стараясь отключить ненужные эмоции, отделял правду от лжи. Ложь не была нагромождена одна на другую, она тонко вплеталась в правду, и вымысел имел свою логичную схему – это было очень сложно отличить. Он не хотел думать о том, как такое можно сотворить, но не мог не верить. - Яков? – тонкие пальцы осторожно прошлись вдоль костяшек, замерли на глубоких, свежих, алых пятнах и Штольман очнулся. *** - Расскажи мне о нем…другое, все, что тебя в нем удивляло, поразило, должно быть что-то… - У него было странное отношение к смерти. Очень циничное. Поначалу меня это…коробило, потом я решила, что это просто свойство натуры, но сейчас, после всего, это… - Тебя это пугает.       Штольман не задал вопрос, он констатировал факт и это, до странности спокойное, прозвучало глухо. Анна вскинула взгляд, машинально кивнув, и замерла. Лицо, еще недавно горящее волнением, походило на маску. Жестокую и неподвижную. Штольман произнес фразу глухо, и теперь она видела, почему – это было выдавлено сквозь зубы. Яков сжал челюсти и нервная, знакомо нервная ямка, глубоко запала, превратив лицо в жесткую маску. - Эта цифра…ты постоянно это повторяла. Я не мог уснуть, сидел и считал…не заметил, как уснул и проснулся от твоего шепота и потом, это все повторялось, и… - Это спасло меня…В тот вечер, когда ты рассказал мне обо всем, все изменилось…и сейчас это спасло тоже...Это непостижимо, но...все это помогло мне вернуться, слова и чувства...все вместе...        Яков пересилил себя, спросил совсем о другом, и ответ вылетел тотчас, как выдох. Прозвучало это косноязычно, спутано, но Штольман кивнул головой, словно отвечая каким-то своим, одному ему ведомым, мыслям. Он не вмешался в ее рассказ и не опроверг ничего из того, что она помнила, но это не казалось странным. Сейчас, здесь, все, что казалось глобальным совсем недавно, отчего-то казалось мелким, несущественным и ненужным. - Ты сказал, что это не видение…но что это тогда? - Ложные воспоминания. Я не знаю, как он это сделал, но это факт и этому есть подтверждение. Полина…с ней случилось ровно тоже самое, я уверен…Что ты видела последним? После…всего прочего?       Анна пыталась осмыслить услышанное. Яков смотрел в глаза, и в его глазах отражалась боль. То, о чем он сказал, было сложно понять и рассудок попытался совместить это, непонятное с понятным.       Собственное неведение угнетало. Она верила каждому слову Якова и его объяснения опровергали то, что помнилось. Он был прав во всем и в том, что сказал сейчас, тоже был прав. Она не осознала это сама, сосредоточившись на деталях, мелких, ненужных деталях и сейчас, то, что случилось, то, что было правдой, причиной всему, вызвало ужас. Стук колес, мерный и гулкий, зазвучал отчетливей, яснее, совпал со стуком сердца и темное, морозное стекло возникло перед глазами… *** - Зачем он это делает?       Анна ушла, далеко, за пару секунд и он не смог этому помешать. Ей было сложно осознать то, что он сказал, и ужас в ее глазах словно подернулся дымкой, обращаясь в пустоту. Вопрос, слова, зазвучали неожиданно ясно, и он почти ничего не успел понять, но то, что Анны сейчас не было здесь, было понятно и для этого не нужно было сверхъестественного. - Зачем он это делает? Я не о себе…       Бледное личико было живым. Анна вернулась, но сказала совсем не о том. Она выглядела совершенно спокойной, так, словно знала о чем-то светлом, другом, не связанном с больным и эти странные мысли летели, словно в стороне. Она задала вопрос, и он был для нее важен, в каком-то ином, глобальном смысле и мысли, звучащие вовне, ушли. *** - Я думал над этим…Когда-то я прочел сочинение господина Достоевского…Бесы и оно мне казалось излишне мрачным, гротескным…я с восторгом читал язвительные рецензии и выбросил это из головы, но теперь…Крутин…Он один из этих персонажей, более ловкий, цельный, наделенный гипнотическим даром. Он совершенствует этот дар, это очевидно, мы видели это здесь и я видел, чем это обращалось. Это…страшно и страшно вдвойне, потому что он фанатик. Им движет сверхидея и ради достижения цели он готов на все, буквально на все. Для людей, подобного толка не существует морали, идея движет ими и цели, пути достижения этих целей, это за гранью понимания. И эта идея…всеобщего равенства просто ширма…Бесы…Суть террористы и фанатики. Благоденствие, о котором они так пекутся, не наступает по щелчку пальцев, реформаторство и просвещение, это – движение вперед, не террор…и нет в этом романтизма, кровь и грязь… Впрочем.... Говорить о нем много... он не стоит того… - Тебе нужно выступать в сенате… - Я не создан для сената и вряд ли смогу это повторить…- он ответил машинально, не думая и это легкое, слетевшее с губ, изменило все. Анна смотрела ему в глаза, и внезапно изменилось все и здесь, сейчас, прошлое вмешалось в настоящее. - « Говорят в Петербурге, вы были чиновником по особым поручениям… - Говорят…» - этот давний, ночной разговор из далекого прошлого был прошлым, но что-то, здесь и сейчас оказалось неизменным, связанным. Восхищение – теперь он знал, что это¸ он видел это немое восхищение в синих, родных глазах и это наполнило душу теплом. Он ни был романтиком, никогда себя таковым не считал, но эти странные, легкие мысли не показались бредом – они были нужны ему здесь, сейчас, сию минуту.       Все сложилось. Ребус был решен. Эта странная, легкая, внезапная смена темы явила собой не только воспоминания. Свет и мрак, жизнь и смерть, словно прошли рядом и живой свет высветил правду. Теперь он понял все и был почти уверен в том, что прав. Это крошечное « почти» не имело смысла, уверенность крепла с каждой секундой, и осталось только одно – нужно было выяснить, укрепится в своей правоте, но не испугать. ***       Анна смотрела в темные, сумрачные глаза и боялась шевельнутся. Это легкое, вылетевшее в повисшую паузу, что-то изменило и этой перемене не было названия. Она никогда не замечала за Штольманом ораторских способностей и этот длинный, жесткий, взволнованный монолог оглушил. Дело было не в смысле, не только в нем. Яков говорил с ней, как с равной, как с другом, которому можно сказать обо всем и это, именно это имело огромную ценность. Он давно замолчал, превратившись в прежнего Якова Штольмана, напряженно ищущего истину и тепло, исподволь потянувшееся откуда издалека, накрыло с головой – она поняла, что это было. Они оба словно окунулись в прошлое, далекое, беззаботное и теплое. Этот взгляд в ответ – ироничный и легкий был тем, давним и слова, сказанные тогда, зазвучали в душе, словно наяву –« Откуда вы взялись в этой глуши?» - Аня…Я прошу тебя, это очень важно… - очень осторожный, мягкий тон вкрался в воспоминание, и Анна моргнула, возвращаясь: - Что? Яков выглядел странно. Он словно был смущен и обрадован одновременно, но о чем-то не мог сказать. - Я обо всем понял, все это…оказалось, кстати, но, сейчас, ты должна вспомнить…Каждую мелочь об этом человеке... *** « Я невиновен и мне есть, что сказать. Верьте мне, Анна, я рискую, но иначе нельзя. Я нашел Штольмана, за городом, он серьезно пострадал, но в сознании. То, о чем он говорит, звучит странно и это не позволило обратиться в полицию. Верьте мне, Анна. Ради всего святого, поспешите и возьмите все необходимое, вы знаете, о чем я. Записку уничтожьте, до выяснения.» Адрес был приписан внизу, тем же почерком и этот почерк был знаком. Иван Скрябин, отбывший по неотложным делам в Петербург, нарушив этим запрет Штольмана, был здесь, в городе и то, что было написано на маленьком белом листке, не укладывалось в голове. Он был странным, доктор Скрябин и Штольман, упоминал его имя с неприязнью, но это не вызывало вопросов – круг подозреваемых Яковом Штольманом всегда был широко очерчен и иногда имена в списке вызывали вопросы. Доктор просто ни был исключением.       Эта записка перечеркнула все и сейчас, здесь, времени на то, чтобы о чем-то решать, не было. Взгляд уперся в белую больничную дверь, и Анна сорвалась с места, на ходу сдергивая серый больничный фартук. Нужно было спешить. Взять необходимое и сделать это незаметно. Рука на секунду зависла перед распахнутым шкафчиком и рванулась, выбирая самое необходимое. За спиной, в приемной что-то грохнуло, зазвучало многоголосье и Анна, защелкнув ридикюль, метнулась к черному выходу. Дверь за спиной громко щелкнула, и мыслей не возникло – в сознании возникло только одно – адрес. Адрес и слова – Ради всего святого… …- Вы оказались проще, чем мне думалось, примитивнее, это забавно, так легко… - Где Штольман? - Его нет. Нет и не было. Вы удивлены?...Зачем он вам? Этот примитивный сыщик… - Вы повторяетесь…Что все это значит? - Что вас привлекает в нем? Я никогда не мог понять…впрочем, у нас еще будет время. Много времени. Я не хочу насилия, Анна, но вижу в вас возмущение…Я вижу вас насквозь…и я рад, что все обернулось так просто…Сейчас вы уснете и когда наступит пробуждение…Все будет еще проще…Или не будет вовсе...Ну, ну…Ради всего святого… ……- Сюда несите! Ради всего святого, осторожнее! Яков Платонович, голубчик, ради Бога отойдите, не мешайте работать! Антон Андреич, я вас попрошу, уведите его, да не стойте вы столбом, уважаемый!! - Яков Платонович, в самом деле, давайте не будем мешать, я уверен, все будет хорошо…Вы не хотите допросить…задержанного, выяснить детали… - Мне все равно… - Анна Викторовна, голубушка, вы слышите меня?! Вот…хорошо, хорошо…Не надо ничего говорить, дышите неглубоко…вот так…Сейчас будет немного больно…А теперь вам нужно поспать, просто поспать, все закончилось…Вот так…замечательно…Яков Платоныч! Я был прав, это обморок, просто глубокий обморок, не более того, у вас есть пара минут. - Аня…- темные, потерявшие цвет глаза, взглянули в глаза и вслух, чужим, пугающим шепотом, вылетело: - Ты жив…я… - Молчи, тебе нельзя разговаривать…- она чувствовала его живое присутствие, но уже не видела его лица. Спокойствие – оно пришло тотчас, как раздался звук любимого голоса, и сон спутал мысли и принес покой… - Животное, мразь…какая же мразь... – слова отпечатались в мозгу и он включился, отстучав последнее – Хорошо же! Это звучало здесь, наяву и это было страшно. Воспоминание, не сон и не морок, уже ушло, но страшно было не от этого. Где-то совсем рядом Яков искал истину и она знала, откуда-то знала, что эта истина, заключенная в красивом, удобном подарке Крутина, может его убить...убить - это слово возникло также ясно и воля оказалась сильнее слабости. В голове плыло, под щекой что-то жестко давило так, что было больно, но взгляд уже искал то, что понял мозг – в темном, сумеречном углу светлым, неясным пятном белела сорочка. *** - Яков…стой…- он замер и обернулся. Анна лежала там, где он ее оставил. Он не помнил, не понял, как оказался здесь, в этом темном углу. Ненависть обратилась яростью и реальность исчезла. Сейчас жуткая реальность вернулась - хрупкая фигурка на полу не подавала признаков жизни. - Яков…- тихо прошелестело снова, и мысли исчезли. - Не трогай это…тебе нельзя…нельзя…я должна сама…- он не мог понять, что чувствует и не знал, сколько прошло времени. Последнее, что он помнил – неживое, белое лицо Анны и сейчас, глядя в оживающее на глазах личико, говорить он не мог. Зубы сцепились настолько жестко, что челюсти ломило, и эта боль тупо давила в виски. - Помоги мне…- прошелестело снова и теплые, живые пальцы оказались в ладони. ***       Яков был бледен и зол. Она чувствовала эту нервную, злую дрожь и ей было страшно. Именно это – страх, вернуло ее, но откуда она вернулась, Анна не знала. Внутри словно что-то щелкнуло, включилось в ответ на запредельную, темную ненависть, прозвучавшую в словах извне и страх оказался сильнее морока. Эти мысли медленно плыли в сознании, и она прервала это ненужное. Ей нужно было остановить другое, иное, сейчас, и эта, короткая, разорванная мысль вместила в себя все. - Ты вспомнила…- голос был чужим. Яков выдавил это из себя, подхватывая на руки, и она ответила, уже глядя ему в глаза – Да. - Давай оставим это до утра… - Нет…это нужно сделать сейчас, утро не наступит. Она старалась, изо всех сил старалась, но слышалось это слабо. Штольман повел головой, как делал всегда, когда хотел возразить и Анна закрыла глаза – Ты должен понять. Яков молчал. Он был здесь, рядом, держал ее руку в своей ладони и молчал. - Я могу на это взглянуть?       Силы возвращались. Возвращалось все, кроме понимания. Яков пришел в себя, с трудом, но пришел, но это осознание не принесло облегчения – она не знала, что делать. Штольман знал о том, о чем она не говорила, это, нелогичное, сводило с ума, но времени не было. Время уходило и каждая упущенная секунда тонким, прощальным звоном отдавалась в мозгу. *** - Нам нужно спешить – Анна выдохнула это прямо в лицо и Яков отшатнулся. - Я поняла, это не он, это ты, господи, как я могла подумать, это все, все это…- Анна лепетала, захлебываясь словами и это, невнятное, непонятное дышало таким облегчением, что он понял это, не вдаваясь в смысл слов. - Я испугалась, страшно испугалась, но все это блеф, морок и только, я вспомнила тот день...и мы справимся, нужно только понять…- Анна всхлипнула и этот звук, совершенно живой, отозвался тем, что выплеснулось вслух: - Конечно…Я похож на носовой платок…       Тихий смех, больше похожий на стон, коротко прозвучал в ответ и синие, мокрые от слез глаза, взглянули в глаза – Ты никогда не изменишься… *** - Нет. Зачем? Я не понял, что это было…все это, у меня есть вопросы…       Штольман уже не смотрел в глаза. Он что-то пытался исправить, касаясь волос, и Анна вернулась в реальность.       Что это было, она не знала сама, но точно была уверена в одном – то, что ее испугало тогда, так реально, зримо возникнув в сознании, было не воспоминанием и не будущим. Сейчас, только что, вместе с воспоминанием вернулось нечто чужое, и ее вернул страх. Страшно было не за себя, за Якова и именно это вернуло ее в этот мир. Предмет, о страшной силе которого она догадалась непонятно каким образом, лежал в ридикюле, и теперь она не боялась его извлечь. Мысли, те, что она приняла за послание Крутина, были ничем иным, как то, о чем думал Штольман и сейчас непонятно было совсем другое – как можно было так ошибиться. Эта уверенность в своих выводах крепла вместе с тем, что ощущало тело, и это было еще одной победой – над собой, своими страхами, непониманием и обстоятельствами. - Я идиотка, боже мой…как глупо… - Я чего-то не знаю? Аня? Что с тобой? Мир, светлый, полный яркой, радужной эйфории вздрогнул, разлетелся, и перед глазами возникло бледное, обеспокоенное лицо – Что? Что такое? *** - Нам нужно избавиться от этого, сейчас…       Яков смотрел в тонкое, снова уходящее в себя личико и логика включилась, больно ударив в мозг. Все изменилось, как только он догадался. Эти пугающие, быстро сменяющие друг друга перемены в состоянии Анны, не происходили сами по себе. Он не знал, какое слово было ключевым, но знал, что прав. И Анна была права в том, что сказала сейчас, сейчас она была собой. Ситуация вышла из-под контроля – он понял все до конца, но не знал, что делать теперь. Анна сказала, что утро может не наступить, и это тоже было правдой. Крутин не смог предугадать все и то, что случилось здесь, сейчас, могло случиться когда угодно, но то, что это случилось здесь, загнало их в тупик. У них не было времени.       Мысли не суетились, они летели быстро, четко, отматывая время вспять, и логика отыскала недостающее звено. В каждом, морочном преступлении Крутина существовало ключевое слово, почти в каждом случае это слово заключалось в предмете и всякий раз они понимали это, но оказывались на шаг позади. Сейчас ситуация была уникальной – предмет можно было уничтожить до того, как он обернется смертью. Это могло быть, чем угодно – револьвером, ножом, бутылкой керосина или чем-то иным, но в этом, конкретном случае, все не было столь примитивно. На этот раз Крутин подошел к задаче иначе и то, что произошло и до сих пор происходило с Анной, это подтверждало, но он просчитался, этот больной фанатик, он не учел силы духа и чистоты души. Как все фанатики он почел себя сильнее и умнее всех и, как прочие – просчитался. Он не смог оценить и понять того, чего не было в нем самом – великодушия и любви. Им двигало совсем иное – осознание собственной исключительности и равнодушие. Он был глуп в своей фанатичной убежденности и не понимал этого. Здесь, сейчас, волею этого недочеловека они оказались внутри его изуверского эксперимента. Он не знал, каким образом в сознании Анны включилось, то, что сменило истинные воспоминания на ложные, но сейчас понял и об этом. Крутин был уверен в том, что все получится и замкнул свои фантазии не в слове, а в звуке - стук колес, этот звук послужил причиной всему. Анна забыла о самых ключевых моментах прошлого, они не исчезли, а исказились и история изменилась именно с появления мнимого доктора Скрябина. Все оказалось просто - Крутин выманил Анну запиской, усыпил и следующим его шагом должен был быть вокзал и стук колес. Звук изменил, подменил воспоминания и при пробуждении Анна помнила бы иное и он, Яков Штольман, был в этих воспоминаниях тем, что ей захотелось бы забыть. Три дня назад этот выверенный план потерпел крах, ответ на запрос прояснил все и Яков снова ощутил сожаление - сейчас, желание убить человека, обладающего немыслимо опасным даром, оказалось острее всего остального. Он не смог бы изменить того, что случилось здесь - процесс был уже запущен и Крутин намеренно утаил об этом, но сожаление все же пришло. Анна снова и снова проваливалась в небытие и это нужно было прекратить, чего бы это ни стоило. Крутин подстраховался. Как только они поняли, в чем дело, с Анной начали происходить вещи страшнее сна. Ее мгновенный обморок, который он принял было за самое страшное, ушел, но сам его факт, подтверждал очевидное - все не так просто и дело не только в предмете. Нужно было объяснить Анне обо всем и избавиться от воздействия. Зло сопротивлялось, держа их на коротком поводке и от него нужно было избавиться.Избавиться, как можно быстрее. Мысли закончились этим жестким выводом и время закончилось. Анна ждала его решения и сказала минутой назад ровно о том же. Она уже пришла в себя, краски вернулись на недавно еще неживое лицо и эта быстрая перемена была ненормальна. Анна смотрела в глаза, ждала, он не отвел взгляд и слова полетели, не выбирая себя: - Он больной фанатик, но не ясновидящий. Он уже пытался проделать это и потерпел крах. Подмена воспоминаний…мы гонялись за призраками, и ответ за запрос…едва не опоздал…Полина, его неудачный эксперимент… - Так нельзя, это… - Звучит бесчеловечно? Пусть так, мне все равно. Не так все это сложно понять, как он полагал, он не учел самого главного…Жизнь, она живая и люди не марионетки, они имеют эмоции, чувства и это разрушает то, что он так хотел создать… - Он сказал это сам?       Другой, новый Штольман, которого она не знала, проявился снова. Он высказал все это жестко, зло и лишь одно ярко напомнило о том, прежнем Якове – убежденность в своей правоте.       Яков улыбнулся и от вида этой кривой, похожей на злую гримасу, улыбки, похолодели руки. Это снова пришло, неясное, непонятное ощущение связи и Анна до боли в немеющих пальцах, сжала живую, горячую ладонь. - Нет. Он не сказал ни слова, но для того, чтобы это понять…Аня?? *** - Который час?       Он увлекся собой и провалился в собственное красноречие. Яков не мог понять, как это могло случиться, и страх моментально вынес все – аргументы, факты и доказательства. Тонкие, холодеющие пальцы, намертво вцепились в ладони, и боль вернула в реальность. Нужно было ответить. Он не знал, который час и ему не было дела до точности. Анна снова уходила от него, и он высказался, стараясь сохранить остатки самообладания и понять, что делать сейчас: - Скоро рассвет. - Мне страшно… Она уходила, снова уходила от него и интуиция пришла на помощь вместо логики - все нужно было делать легче. Легче, проще и быстрее, не отвлекаясь на несущественные детали и ненужные эмоции. Уточнить, спросить о главном, получить подтверждение и решить, как с этим справиться. *** - Где эта вещь? Что это? Подарок? Ты принимала от него подарки?       Живой, совершенно живой, но странный тон поразил не меньше, чем смысл слов и подступающая тьма рассеялась. Силы вернулись, мгновенно, так, словно внутри оборвалось что-то темное и Анна, словно со стороны, услышала собственный голос: - Нет…Это ни было подарком, не выглядело так, дружеский жест… - Дружеский жест…Ни слова больше, я помогу.       Горячие ладони выскользнули из рук, мир перевернулся и взгляд осознанно, четко оценил происходящее. Яков вынул ее из постели, и теперь они стояли посередине сумеречного, пустого купе. - Это нельзя обращать в драму, дело не только в этой вещи или напротив, только в том, что она находится здесь и ты права, от нее нужно избавиться. Я не знаю, как мы это сделаем, но…И ты напрасно боишься, он внушил тебе это и только, отсюда этот страх…Мы сделаем это вместе… Яков произносил слова нервно, быстро, одновременно подталкивая в угол, но в этом нервном и быстром, ни было и тени сомнений. Ни сомнений, ни драмы… - Что? Ты что-то сказала? Это там, где? Она сказала последнее вслух, не поняла этого, и это уже не имело значения. Нужно было спешить, и это было главным. - Это нужно уничтожить, я видела это. Я не знаю, что это было, но это не морок и не память. - Ты…все вспомнила? Яков обернулся, взглянул в лицо и правда, неудобная, пугающая с облегчением вылетела наружу: - Да…Но я помню и то, и другое…до мелочей…он путает меня...и мне страшно. *** Анна сказала правду и эта правда ошеломила. Времени на самом деле, не было. То, что происходило, было похоже на лавину, и эта лавина понеслась вниз совсем недавно. И ее нужно было остановить. - Вот… Анна выскользнула из рук, и он не понял, когда это случилось. Она обернулась, взглянула в лицо, и он шагнул навстречу: - Давай вынесем это на свет.       Он видел, как тонкие руки инстинктивно, пугаясь, вздрогнули, сжимая тонкий металл фигурной ручки, и не стал настаивать. Он был убежден в том, что страх следствие гипнотического морока, но пугать Анну своей настойчивостью, было лишним. Анна совершенно нормально, легко шагнула к столу, пролетев мимо него, и он в два шага, догнал и взглянул на стол. Ридикюль был уже открыт, и тонкая рука двигалась внутри него, пытаясь вытянуть то, что следовало сжечь. Это слово, « сжечь» прилетело само по себе и когда на стол, наконец, лег предмет, интерес пересилил мгновенно прилетевшее сомнение.       Тонкие пальчики привычно откинули крохотный крючок, резная крышечка отбросилась назад, и Яков почувствовал странное – Крутин был непрост и то, что он сейчас видел перед собой, сжечь было нельзя. *** - Ты уверена, что внутри этих пузырьков то, что должно? Штольман застыл, склонившись над пеналом, и этот вопрос не застал врасплох, она была к нему готова. Мысли об этом пролетали все это время и сейчас легко вылетели словами: - Да, я сама их вложила, прежние, те, что были изначально, выбросила, у них вышел срок…. - Когда? - Три дня назад, утром, он не мог это подменить, его… - Мог…Как ты выбросила прежние? - Я сделала все, как положено, вылила содержимое в раковину, а пузырьки сдала в мойку. - Думаю с этим нужно поступить также…за исключением мойки. - Но мы не можем знать наверняка…- она попыталась возразить, но не закончила фразу, продолжение было бессмысленно. - У нас нет выбора. Штольман был прав – ни выбора, ни времени, не было. *** « Это не подарок, Анна Викторовна, вы меня разочаровываете, мы современные люди, это удобно, согласитесь, только и всего. Берите и не благодарите.» Это на самом деле выглядело, как дружеский жест и произошло свершено случайно. Это ни было чем-то навязанным и именно это – спонтанность, не вызвало ни подозрений, ни смущения. В тот вечер она, как обычно, собирала то, что могло пригодится в любой момент, пытаясь сложить это компактнее. Скрябин какое-то время наблюдал за ней, она уже ожидала услышать нечто язвительное, но он вышел, быстро вернулся и принес ей это – то, что было так необходимо. « - Это просто удобно, не глупите, берите. Мне это не нужно, это подарок, но он излишне вычурен…на мой взгляд, очень женская вещь…» Вещь и в самом деле походила на женскую. Жесткая, кожаная коробка вишневого цвета с откидной крышкой и едва заметным, рассыпанным по бокам цветочным прорезным узором была идеальна. « - Я не навязываю, просто попробуйте». Крохотные аптечные пузырьки точно, до миллиметра, подходили к кожаным ячейкам и Анна помнила, как обрадовалась этому факту – вещь, на самом деле, оказалась нужной. Сейчас, после всего, было понятно, что Скрябин был наблюдателен, умен и просто выбрал подходящий момент. Стыдно не было, было мерзко и гадко. - Что-то случилось? Яков, задал вопрос, не глядя, и она не успела его остановить – крохотный пузырек тускло блеснул в осторожных пальцах. - Вот видишь…магии нет, ее не существует, есть только злая воля и сила внушения… - Штольман, очень медленно поднял пузырек и свет, преломляясь, прошел сквозь голубоватую, качнувшуюся жидкость. - Это может быть, что угодно, и это не бомба…И он не настолько умен, как мы думали…Шкатулка та же самая? Здесь, в неясном свете газового рожка то, что Штольман назвал шкатулкой выглядело знакомо, но что-то было не так. *** Хрупкая кисть потянулась, отдернулась и синие, ясные глаза распахнулись испугом: - Нет, она больше и…тяжелее, я не поняла об этом сразу…господи…- Анна уткнулась в плечо, и Яков осторожно притянул ее к себе: - По отдельности это ничего не стоит, и я не вижу ни одной важной детали или…он усовершенствовал и это. Мы разберемся. *** - Жаль, что это придется уничтожить. Улика убийственная…но странная…и ненужная человечеству… Штольман разговаривал с собой. Он аккуратно, один за другим, вынимал и складывал на стол пузырьки и осторожно поддел ногтем кожаную решетку. - Все…теперь это ненужный хлам, будь так любезна, открой окно. Она не уловила движения. Яков наклонился, навис над столиком, разогнулся и повторил, глядя прямо в глаза – Ты можешь открыть окно? Я ни в чем не уверен, но… Ответить отчего-то не вышло. Вышло только кивнуть и качнуться. *** - Вот и все – это слетело, как выдох, взгляд скользнул влево и Яков замер – что-то было не так. Анна без звука метнулась к окну, он шагнул следом и сделал, как должно – смял и как можно дальше отбросил то, что, пусть и отдаленно, но было похоже на механизм. Снег полетел в лицо, и он выдохнул то, что вертелось в мозгу, но Анна не обернулась. Тонкие руки взметнулись и странным, механическим жестом закрыли окно. Хрупкие плечи оказались под ладонями и взгляд – пустой, уходящий в себя, не испугал. « Магии нет, ее не существует…» - собственные, совсем недавно сказанные слова завертелись в ушибленном сознании, спутались и он сделал то, на что был способен здесь и сейчас. *** - Я идиот, прости, я был неправ, это выше моего понимания, все не так просто, Аня…ответь…- тон звучал потерянно и звон в ушах умолк. - Я не знаю, что это и мне уже все равно, я знаю, что ты здесь, открой глаза! Уверенность, отчаянная, злая, сменила потерянность, и взгляд мутно скользнул вокруг. - Мы сожжем эту дрянь…что бы это ни было.       Сухой, короткий звук послышался совсем близко, и неясно знакомая картина оказалась прямо перед глазами – черные пятна тления беззвучно расползались по уродливо смятой, вишневой коже. Дыхание перехватило, и вздох вылетел вслух. *** Пальцы дрожали, он чувствовал собственную нервную дрожь, но ликование уже пришло – все получилось. Анна вздрагивала, по-детски всхлипывая в мокрое от слез плечо и каждый новый всхлип светом отзывался внутри – все это было живым. Она пришла в себя, как только он чиркнул спичкой и сейчас собственные недавние мысли казались невероятно глупыми – отчего-то он решил, что ей нужно это увидеть. Все оказалось иначе и уже не имело значения. Он все сделал правильно, но не знал, почему и как это вышло. Он усадил безвольное, чужое тело в кресло, вылил содержимое пузырьков в белый фаянс и выбросил ненужное пустое стекло. Он не знал, сколько на это ушло времени, и это тоже было неважно. Важно было другое и сейчас это другое ярким, ровным пламенем опаляло лицо. Он вернулся, избавившись от стекла и не поверил глазам – шкатулка словно уменьшилась в размерах. Она была той же, распахнутой, расчерченной на крохотные отделения перегородками тонкой кожи, но была иной. Это было бомбой, но не в обычном понимании. То, чего Анна не видела, исчезнувшее за белой, снежной пеленой, было чем-то, чего он понять не мог и уже не хотел.       Замешательство длилось секунды, и пальцы хрустнули, сминая это мерзкое неживое нечто. Сейчас он понимал, что не отдавал отчета действиям. Логика отключилась, как и здравый смысл и явилось нечто другое. Его уже не занимал вопрос, что находится внутри пузырьков и что он бросил за метельное окно. Это что-то, пришедшее вместо обычного расчета, просто подсказывало путь. Интуиция – бодро подсказал разум, и взгляд уловил смену действия – огонь погас. Пламя исчезло разом, словно кто-то задул свечу и черный, плотный комок, вздрогнув, рассыпался пеплом. Анна уже не вздрагивала. В окружающем тусклом мире слышался лишь стук колес и Яков шепнул в маленькое, живое, теплое ухо: - Что мы будем с этим делать? Выглядит мерзко. Тебе так удобно? ***       Яков сказал это будничным, совершенно спокойным тоном и она отпустила. Все это время, она чувствовала напряжение. Она давно пришла в себя и слезы, водопадом хлынувшие наружу с каждым, сотрясающим душу всхлипом, смывали ужас. Яков хотел, чтобы она это видела. Анна не знала, откуда об этом знала, но ей было достаточно того, что чувствовала – в спину жарко дышало пламя. Штольман сделал то, что смог – усадил на колени и прижал к себе. Он не хотел выпускать ее из рук, и ему было абсолютно все равно, что будет. Напряжение уходило медленно. Связь – темная, вынимающая душу, жестким канатом тлела вместе с уродливым, черным комком, и она словно видела это сама. Видела, не оборачиваясь, напряженно вслушиваясь в себя. Горячий поток, обжигающий спину, прервался, и канат лопнул, обратившись мерзкими, черными хлопьями. Лишнее ушло, все, без остатка и слова вылетели, как вздох: - Это нужно выбросить…развеять…я видела это… - Логично, прах к праху…деталь к детали…Все хорошо? Штольман шевельнулся, поднялся, увлекая за собой и руки снова, пугаясь, взлетели вверх. - Скоро рассвет…- это прозвучало прямо в лицо, и Анна открыла глаза. - Ты позволишь мне это сделать? Выбросить пепел? – тон звучал легко, но взгляд был серьезен. - Нужно покончить с этим, я устал от драмы – надежное кольцо горячих рук разомкнулось, и она пошатнулась. - Тихо, тихо, если хочешь, я все сделаю сам… *** - Нет – Анна сказала это, не взглянув, и он не настоял на ином – ей нужно было придти в себя. Эта бесконечная, нервная ночь, вымотала душу, и ему сложно было представить, что чувствует сейчас Анна. Он и сам не мог понять, что чувствует – в душе было пусто и светло, как на старом чердаке брошенного дома, это неожиданное, неизвестно откуда прилетевшее сравнение, неясным звуком вылетело вслух и синие, ясные глаза посмотрели настолько живо, что усмешка вылетела снова. - Что тебя так…развеселило? Анна шагнула от распахнутого окна и Яков, уже не удивился – эта ночь изобиловала странностями, и сейчас это случилось опять – он не заметил действий. Снова возвращаться в драму он не мог и отвечать не стал. Мысль о том, что все это пора закончить, вернулась и подхватить со стола то, что превратилось в пепельницу, оказалось проще, чем размышлять. *** - Ты уверена? Выглядит это…более чем странно… Яков был озадачен. Он смотрел на темный, плоский, спекшийся комок и вслух, в ответ на это озадаченное, вылетело то, что уже сложилось в рассудке: - Все получится.       Она не знала, откуда пришла эта уверенность, это было просто знание или надежда, или некая странная смесь того и другого, но она знала, что Яков поверит и не ошиблась – Штольман повел плечом, быстро отвел взгляд и серый, плоский металл поднялся до черного, пустого провала.       Ветер легко дунул в лицо, шевельнул волосы и нечто, черное и спекшееся, дрогнуло. Плоская, обратившаяся плотной, неровной плиткой, горка черного пепла подернулась серой дымкой, взлетела, и ветер подхватил ее за собой.       Нечеловеческий, короткий вопль ударил в уши, и снег бросился в лицо – жестко и больно. - Все – теплые ладони неожиданно жестко коснулись плеч и темное, мечущееся белым стекло, исчезло - Холодно, я закрою – Штольман отодвинул ее от окна и сделал это грубо. Анна смотрела, как длинные пальцы торопливо, нервно пытаются закрыть и защелкнуть и вслух, в спину, вылетело само: - Ты тоже слышал это. Штольман замер и зло дернул защелку. Он злился. Этот звук нарушил то, что уже было пришло, Яков не понимал и злился, и это нужно было прекратить. - Все закончилось, я уверена. Это прозвучало тихо, твердо и настолько облегченно, что обернуться вышло мгновенно: - Ты уверена? - Да, все кончено, связи больше нет…И я все помню, все, что нужно… - Помнишь? Он все еще сомневался. Он был рад, очень рад, но сомнение было написано на лице – побледневшем и остром. Выражение было усталым, жестким и руки взлетели, стирая это, вернувшееся, ненужное с любимого лица.       Состав вздрогнул, дернулся, твердь ушла из-под ног и теплые ладони, знакомо, надежно, прижали к себе. - Что-то случилось…Я посмотрю. Тон был совсем иным. Яков поверил, снова стал собой, и Анна отпустила, легко, удивляясь себе: - Хорошо. - Теперь я верю…Ты ни за что не отпустила бы…если бы все было не так, я выучил тебя, у тебя на такие вещи странная реакция, после нее остаются отметины, но ты вылечишь…я знаю…       Он улыбался, иронично, легко, выговаривая весь этот бред прямо в лицо, и она потянулась ближе, ощущая только одно – легкость. Все ушло – драма, ужас, непонимание, все закончилось и закончилось навсегда. В глазах напротив, погасла ирония, и они изменили цвет - зелень ушла, уступив чему-то неясному, темному и дыхание прервалось. Стук – четкий, жесткий, ворвался в тающее сознание и чужой голос словно отстучал, дробно и звонко: - Господа, приносим свои извинения, небольшая задержка. - Что случилось? Яков изменил себе. Он не откликнулся так, как сделал бы в прошлом, он спросил об этом через плечо и тихо фыркнул уже в лицо: - Ну вот, теперь спешить не стоит. - Машинисту приблазнилось что-то на путях – донеслось из-за двери, и Анна ясно увидела, как по лицу Якова пробежала тень. - Я все же проясню – теплые губы коснулись виска и Анна снова, в который раз за эту длинную ночь, увидела знакомую картину – высокая фигура стремительно вылетела в коридор и дверь беззвучно сомкнулась.       Оставалось лишь ждать. Нерешенным остался только один вопрос, и он возник тут же, мгновенно, словно ждал этой минуты. Чего хотел добиться Крутин, отдав ей эту странную вещь. Она не знала ответа. Предположения завертелись в сознании, одно жутче другого, закружились бессмысленным, рваным хороводом и вслух, в пустое ночное купе вылетел вскрик: - Мне все равно!       Звук собственного голоса, оглушил. Вопрос ни был жизненно важным. Это было отголоском, пустым, ненужным отголоском того, что ушло. Последнее сомнение исчезло, растворилось в этом вскрике и стало светло. За спиной щелкнула дверь. Теперь она щелкнула, свободно, легко и Анна обернулась на звук. *** - Ерунда, там, снаружи, только лес и снег! -Правда? Анна не поверила, он увидел это, мгновенно проявившееся сомнение и ответил, что думал: - Возможно, он и был здесь…было что-то или нет, так или иначе, сейчас там нет ничего. Только снег и лес. - Что там? - Тень, фейерверк, толи было, толи не было, машинист заснул…Стоя, как конь… Яков ответил легко, но Анна видела, знала, что легкость эта напускная. Он думал о том же, о чем думала она и осознание этого, показалось чудом. История Крутина закончилась, здесь и сейчас. Связь прервалась, и слова Якова прозвучали внутри – « Он не стоит того…» - До Петербурга еще далеко, у нас полно времени, ты замерзла, руки ледяные…хочешь, я принесу чай? - Нет…- огромные, родные глаза смотрели чисто, ясно и он утонул в этом синем любящем взгляде.       …Все будет хорошо…Все будет хорошо…Все…- слова, легкие, живые, звучали в душе, совпадали со звуком извне, но Анна не открыла глаз. Под ладонью, мерно, спокойно, стучало что-то живое и, когда она поняла, что это, сон вернулся... ...Рука взлетела, и кончики пальцев осторожно коснулись белого морозного кружева. Холод ожил, поплыл под пальцами, звук хлопнувшей двери отвлек, рука отдернулась, на тонком узоре обозначились прозрачные, мокрые точки и холодные губы обожгли кожу. - Ты никогда не изменишься – это вылетело возмущенно, уже в лицо и ответ, привычный, легкий, прозвучал у самых губ – Нет…и ты это знаешь…       …Все будет хорошо – снова стукнули колеса и взгляд, сонно взлетел и замер – сквозь белые кружева, тонкими, узкими лучиками сияло рыжее зимнее солнце… Все…будет… хорошо – стукнуло извне и сознание легко откликнулось, снова убегая в сон – Все будет хорошо…Все будет…Все…