1 книга. 10 глава: Приход Акацуки: Сасори и Дейдара. I

I

Утро было серым и тяжёлым. Небо затянуло плотными тучами, которые нависали над крышами, над улицами, над всей Конохой. Они не двигались, а просто застыли в каком-то тяжёлом ожидании. Было настолько душно, что люди, лишь постояв пару минут на улице, уже вспотевали и быстро забегали куда-то, где есть вентиляторы. Казалось, ещё немного и небо не выдержит и обрушится дождём. Но оно пока держалось. Я сидела на краю кровати и смотрела в окно. Стекло запотело, размывая очертания соседних домов. В этой белёсой дымке всё казалось призрачным и ненастоящим. Даже время. Оно текло медленно и я не знала, сколько просидела так у окна — минуту, час или больше. В комнате было тихо. Не той утренней тишиной, когда дом только просыпается и слышно сопение, скрип половиц. Другой — тяжёлой, угнетающей. Она заполняла углы, ложилась грузом на плечи, мешала дышать. Где-то в коридоре послышался щелчок и скрип двери. Шаги. Мама вернулась из больницы. Я слышала, как она медленно ходит по дому, без обычной утренней суеты, не гремит кастрюлями, не напевает. Я перевела взгляд на настенные часы. 9:30. Слишком поздно для окончания смены. Мама должна была быть дома вчера ещё в восемь вечера, но задержалась аж до утра следующего дня. Тому была причина — вчерашний переполох в деревне: внезапное нападение и, как следствие, много жертв и раненных. Но было ещё кое-что, не дающее забыть о вчерашнем дне. Вчера, когда всё закончилось, когда песок осел и крики стихли, когда мы выбрались из леса живыми — пришла новость. Третий Хокаге погиб. Я услышала это не сразу. Ну, или услышала, но не поняла сразу. Слова не складывались, как пазл, в котором не хватает главной детали. Я сидела тогда на земле, смотрела в серое небо и не могла поверить. Не хотела и не могла. Как так? Ещё вчера он стоял на трибуне — бодрый, как всегда, энергичный для своих лет. Улыбался, когда Наруто в своей манере влетел на арену, немного опоздав. Говорил что-то о пути ниндзя, о чести, о долге — как всегда. Он был. А теперь его нет. И это звучало неправильно. За окном небо стало ещё темнее. Тучи давили так, что, казалось, стены сейчас не выдержат, рухнут. Дождь всё не начинался. Только висел над городом обещанием, которое никто не ждал. А дышать с каждой секундой становилось всё труднее и труднее. Перевела взгляд с окна на свои руки. Правая была перевязана — вчера Наруто намотал ткань наспех и грубо, бинт пропитался кровью. Я так и не обработала рана и не перевязывала. Как-то просто забыла, а сейчас просто не хотелось заморачиваться лишний раз. В голове крутились обрывки вчерашнего дня: экзамен, нападение, Гаара и бой с ним. И снова, снова — эти слёзы. Мои? Его? Я уже не понимала. А потом — новость о гибели Третьего. Я вспомнила Забузу. Хаку. Их смерть была другой. Они были врагами, чужими людьми. Мне было страшно, жалко, но они остались где-то там, за гранью, которую я не пересекала. Затем в голове всплыл образ дедушки — он умер, когда я была ещё ребёнком. Дедушка, как и мама, были единственными светлыми лучиками в стенах этого холодного, безэмоционального дома. Тогда я не плакала, стоя у его могилы. Я вообще не понимала, что такое смерть, и что дедушка ушёл не на время, а навсегда. Я не помню, что испытывала тогда, но мой мир как-то омрачился после его смерти. Смерть отца я тоже перенесла спокойно. После похорон дедушки мама просто подошла ко мне и всё рассказала. Сказала, что в тот день он не просто ушёл на работу, как обычно. Он ушёл защищать наши жизни и так и не вернулся. Хирузен… его я знала чуть больше половину своей жизнь. Как он приходил в академию. Как пытался быть строгим, а потом сдавался и рассказывал истории о молодости. Как ругался на нас за шум, но в голосе всегда сквозило что-то тёплое, дедовское. Как смеялся, когда Наруто задавал свои дурацкие вопросы, — так, что стёкла звенели. Он был всегда с нами. С самого детства. Как стены Конохи. Как лица на скале, которые я видела каждый день, но никогда не думала, что однажды к ним добавится ещё одно, кроме, разве что, лица Наруто в далёком будущем. А теперь оно добавится — новое, незнакомое. За окном ветер качнул ветку. Она глухо ударила по стеклу, и снова тишина. Где-то вдалеке, за горизонтом, стучал гром. Стук в дверь. Тихий. — Юна. Мамин голос звучал ровно, но в нём не было той мягкости, с которой она обычно звала меня завтракать. Я поднялась. Тело слушалось плохо, но я заставила. Шаг до двери, ещё шаг. Ладонь легла на холодную ручку. Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы потянуть ручку двери вниз. Когда я открыла дверь, мама стояла на пороге. В чёрном платье, строгом, непривычном. Волосы убраны в низкий пучок. Под глазами лежали тёмные круги. От незапланированной ночной смены? От вчерашнего переполоха? Или от всего сразу? Она долго и внимательнл смотрела на меня, прежде чем нарушить тишину: — Похороны в полдень. Я кивнула. Слова застряли где-то в горле. Женщина не ушла сразу. Стояла, смотрела, будто хотела что-то добавить, но так и не решилась. Только поправила прядь волос, упавшую мне на лицо. Пальцы были холодными. — Ты с Наруто пойдёшь? Я кивнула. Эри тихо, облегчённо выдохнула и ушла дальше по коридору, прямиком в свою спальню. Ей нужно поспать, но сможет ли она сейчас? Я хотела что-то сказать, обнять, дать понять, что я вижу её усталость и грусть от полученной новости. Но я осталась просто смотреть ей в спину. Я вернулась в комнату и открыла шкаф. Чёрное платье висело с краю — совсем новое, ещё ни разу не надетое. Оно всегда висело в шкафу так, что я его не замечала. Я взяла его. «Вчера он был жив. Сегодня мы его хороним. Так странно. Так неправильно», — снова эти мысли. Я сжала ткань в кулаке. Потом медленно разжала. Надо одеваться. Время шло медленно, стрелки на часах не хотели двигаться. Я смотрела на них, смотрела в окно, смотрела на свои руки — и везде было одно и то же ощущения нереальности всего происходящего. Даже краски как-то потускнели, а посторонние звуки заглохли. Наконец стрелки часов показали половину двенадцатого. Я подошла к зеркалу в последний раз. Чёрное платье сидело непривычно — я редко носила такое. Строгое, закрытое, без единой детали, которая могла бы отвлечь. Волосы я собрала в низкий хвост, передние пряди выпадали — слишком короткие. Взгляд зацепился за белые пряди. Те же белые нити, что я впервые заметила в Стране Волн. Каждый раз, смотря в отражении на них, я вспоминала о том, как изменилась моя жизнь за последние пару месяцев. Сейчас… сейчас же я смотрела на них и не чувствовала ничего. Просто отметила, что они есть, и вышла из дома. Воздух встретил влажным, тяжёлым дыханием. Тучи нависали ниже, чем утром. Загремело уже совсем близко и громче, чем два часа назад. Наруто стоял у ворот клана. Я узнала его сразу — хотя в чёрном строгом костюме он был почти неузнаваем. Не было привычной оранжевой куртки, не было этой его вечной взъерошенности. Плечи опущены, руки в карманах. Он смотрел куда-то в землю, и в его позе не было той мальчишеской бравады, к которой я привыкла. Он поднял голову, когда я встала рядом с ним. Наши взгляды встретились. Мы не сказали ни слова, просто кивнули друг другу — коротко, едва заметно. Этого хватило. Сил на разговоры не было ни у меня, ни у него. Мы шли в тишине. Я смотрела под ноги. Дорога была сухой, но совсем скоро всё будет в лужах. Где-то над нами снова грохнуло. Мы свернули на главную улицу. Здесь уже были люди — тоже в чёрном, тоже молчаливые. Они двигались в ту же сторону, что и мы, и их шаги сливались в один глухой, размеренный ритм. Никто не говорил. Никто не смотрел по сторонам. А потом я увидела его. Саске стоял у столба на углу улицы. Один. В чёрном костюме. Руки сложены в карманы брюк, взгляд устремлён куда-то вниз, но он смотрел не на ноги, а скозь. Он, очевидно, ждал нас. Узумаки замедлил шаг, но не остановился. Саске отлип от столба и бесшумно влился в наше движение. Мы снова шли, и в этот раз уже втроём. Краем глаз я увидела, как он перевёл взгляд на меня. Не знаю, что он хотел увидеть, чего ожидал. Но я не могла сейчас смотреть на него. По крайней мере не после вчерашнего и того крика, который вырвался у меня во время битвы. Сейчас я меньше всего на свете хотела думать о нас с Саске. Впереди показались ворота кладбища. Чёрные, распахнутые настежь. Люди стекались к ним со всех улиц. Вся Коноха шла прощаться. Мы вошли внутрь. Чёрные, плотные и бесконечные ряды. Люди стояли плечом к плечу, молчаливые, с опущенными головами. Лица были разными — старые и молодые, мужские и женские, — но на всех лежала одна и та же тень. Усталость. Горе. Та апатия, которая приходит, когда слёзы уже выплаканы, а боль ещё сидит где-то глубоко — вроде ощутима, а вроде и прошла. На алтаре стояла фотография Хирузена. Тот же мудрый, уставший взгляд, та же мягкая улыбка, которую я видела сотни раз. Но сейчас она казалась таким чужим. Я смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Первая капля упала на моё плечо, следующая — на щёку, потом на кончик носа. Дождь начался. Он падал на головы, на плечи, на асфальт. Никто не пошевелился и не пытался укрыться. Казалось, его даже не замечали. Мы стояли и мокли, и это казалось чем-то само собой разумеющимся. Кто-то начал говорить речь о тех, кто погиб, в том числе о Хокаге. Слова долетали до меня обрывками, складывались в предложения, но не задерживались, а проходили сквозь, оставляя только шум — фон, на котором крутились мои собственные мысли. «Как такое вообще произошло?» Я смотрела на фотографию и попыталась вновь собрать вчерашний день в одну картину: экзамен, нападение, бой, а потом — новость. Смерть. Как всё это связано? Как из одного вытекло другое? «Кто виноват? Есть ли вообще виновные?» Я вспомнила лицо, которое мелькнуло тогда, на крыше стадиона. Бледное, с жёлтыми глазами, с длинными чёрными волосами. Орочимару. Это же он всё затеял, да? Он напал на Коноху. Он убил Хокаге. Он — причина. Но почему-то злости не было. Только пустота. Даже если бы я сейчас нашла его, вцепилась в горло, заставила ответить — ничего бы не изменилось. Хирузен бы не ожил. Никто из погибших бы не ожил. Злость не возвращает мёртвых. Я сжала губы в тоненькую линию. Мысль была горькой и холодной, как эти капли, что стекали по лицу, бесполезной. Но она была, и от неё никуда не деться. Один за другим к алтарю Третьего начали подходить люди с белыми цветами. Они клали их на могилу, замирали на пару секунд, шептали что-то и уходили. Их лица сливались в одно серое пятно. «Почему? Почему он умер? Как это вообще произошло? Он же был сильным. Он был Третьим Хокаге. Он защищал деревню. Как он мог погибнуть?» Я всегда считала его самым сильным, ведь он Хокаге! Значит, никто не может победить его. «Неужели дядя Ацухиро не успел? Или кто-то ещё? Что там вообще происходило, пока мы сражались с Гаарой?» Я не знала. И, наверное, никогда не узнаю. Подошла моя очередь. Я сделала шаг вперёд. Рука дрогнула, когда я достала цветок — белый, небольшой, с тонкими лепестками. Пальцы коснулись мраморной плитки. Цветок лёг рядом с другими. Белый среди белых. Я вдруг замерла, смотря на него, на капли дождя, которые собирались на лепестках, на мокрую фотографию, где Хирузен улыбался своей мягкой улыбкой. И вдруг — всё поплыло. Слёзы пришли неожиданно. Я даже не поняла, когда это началось. Сначала просто защипало глаза, потом по щекам потекло, смешиваясь с дождём, и я уже не могла остановиться. Я думала, что не буду плакать. Не хотела, просто не хотела. Но сейчас, стоя перед могилой, глядя на этот белый цветок, на фотографию, — я не смогла. Потому что резко вспомнила.

Flashback (8 лет назад)

Я сижу на скамейке на детской площадке. Вокруг бегают и кричат дети. Они смеются, толкаются, строят что-то из песка, и у них всё получается. А я сижу в стороне. Одна. Потому что меня отогнали. Сказали, что я слишком медленная и неумеха. Я не понимаю, почему это им так мешает. Я просто хочу играть с ними. Я правда хочу. Но каждый раз, когда я подхожу, они или отворачиваются, или говорят «не лезь», или просто убегают, смеясь, а я не могу догнать. Я сижу, обхватив колени, и тихо всхлипываю. Слёзы текут по щекам, но я не вытираю их — боюсь, что если начну, то расплачусь ещё сильнее. Вокруг всё шумит, смеётся, живёт, а я — нет. И вдруг я чувствую, как чья-то большая рука опускается мне на голову. Я оборачиваюсь. За мной стоит старик. Невысокий, с лицом, изрезанным морщинами. Он смотрит на меня — не строго, не жалостливо, просто смотрит. — Почему ты плачешь? — спрашивает он. Голос спокойный, негромкий. Я шмыгаю носом, не отвечаю. Не потому что не хочу — просто слова застревают где-то в горле. Он не торопит. Ждёт. — Они… — начинаю я, наконец собрашись с мыслями, — они не играют со мной. Говорят, я слишком медленная. И мешаю им. Старик понимающе кивает, не удивляется, не спрашивает, почему они так говорят. — А ты хочешь с ними играть? — спрашивает он. Я киваю. Слёзы ещё текут, но теперь я их почти не замечаю. — Хочу. Но они… не пускают. Старик молчит какое-то время. Потом встаёт передо мной и садится на корточки. Теперь мы на одном уровне. Я вижу его глаза — тёмные, спокойные. — Знаешь, — говорит он тихо. — я тоже был медленным. Я перестаю всхлипывать. — Правда? — Правда, — он улыбается, и морщины вокруг глаз собираются в гармошку. — И мешал всем. И меня тоже иногда не хотели брать в игру. Я смотрю на него широко раскрытыми глазами. — А что вы сделали? — спрашиваю я шёпотом. Старик задумывается. Смотрит куда-то вдаль. Потом снова переводит взгляд на меня. — Я нашёл тех, кому я не мешал, — говорит он. — Не сразу, конечно, но нашёл. А ещё я понял, что иногда нужно время, чтобы показать себя и чтобы другие увидели, кто ты есть на самом деле. Не за один день. Не за один раз. Я молчу. Думаю. — Но это так долго… — выдыхаю я. — Да, — соглашается он. — Долго. Но те, кто останутся с тобой после — они будут настоящими. А те, кто не захотели ждать — они просто не твои. Я смотрю на него. Его лицо серьёзное, но в глазах — тепло. Он говорит со мной не как взрослый с ребёнком, а на равных и без притворной серьёзности. — Вы нашли таких?.. — переспрашиваю я, желая услышать подробности. — Нашёл, — говорит он. — Много-много лет назад. И они до сих пор со мной. — Кто они? — спрашиваю я тихо. О слезах я уже успела забыть. Его улыбка стала мягче. И хотя он всё еще смотрел мне в глаза, казалось, будто он смотрит куда-то сквозь них. — Все люди в этой деревне. Каждый маленький, взрослый. И даже ты, — он щёлкнул меня по моему маленькому носу, оголив зубы в улыбке. — Так вы ведь меня впервые видите, — я нахмурилась, искренне не понимая, о чём этот старик говорит, — И деревня же огромная. В ней много людей. Он звонко рассмеялся. Я нахмурилась ещё больше и надула губы от обиды. Что смешного я сказала? Я же правда не понимаю. — Верно, — кивнул он. — Впервые. Но это не значит, что ты не часть её. Я молчала, пытаясь понять. Он заметил моё замешательство и чуть склонил голову набок. — Как ты думаешь, из чего состоит деревня? — спросил он. Я задумалась. Из домов? Из улиц? — Из… зданий? — неуверенно ответила я. Он покачал головой. — Здания можно разрушить, перестроить. Даже ворота могут рухнуть. Но деревня останется. Знаешь почему? Я покачала головой. — Потому что деревня — это не камни, — сказал он тихо. — Это люди. Каждый, кто здесь живёт. Каждый, кто работает, учится, играет, растит детей. Каждый, кто помогает соседу, кто улыбается прохожему, кто плачет, когда больно. Это и есть Коноха. Я смотрела на него, и что-то в его словах отзывалось где-то глубоко. Я не могла объяснить это словами, но чувствовала — он прав. — А я? — спросила я, и в моём голосе звучала нотка надежды. — Я тоже часть? — Конечно, — сказал он просто. — Ты здесь. Ты тоже строишь эту деревню — каждый день. Даже если тебе кажется, что тебя не замечают. Я вытерла щёки рукавом. Слёзы уже высохли, осталась только влажная дорожка на коже. — А как? — спросила я. — Я же ничего не делаю. Ну маме помогаю по дому и всё. Он усмехнулся. — А ты когда-нибудь видела, как вырастает цветок? Я кивнула. Мама показывала мне однажды — из маленького зёрнышка проклюнулся росток, потом вытянулся, появились листья, бутон, а затем он расцвёл. — Он тоже поначалу просто сидит в земле, — сказал старик. — Его не видно. Может казаться, что ничего не происходит. Но он растёт. Каждый день. По чуть-чуть. А потом приходит время — и он раскрывается. И все видят, какой он. Но даже когда его не видели, он всё равно был частью чьего-то сада. Я задумалась. В голове было немного путано, но больше не было ни грусти, ни обиды. — Так я… цветок? — спросила я, хмурясь. Он рассмеялся — тихо, мягко. — Может быть. Или дерево. Или трава. Неважно. Важно, что ты здесь, что ты есть. И однажды, когда придёт твоё время, ты тоже станешь тем, кто строит эту деревню, кто защищает её, кто делает её домом для других. Я смотрела на него, и слова падали куда-то глубоко, оседали там, где хранится всё самое важное. Я не всё понимала — мне было всего четыре. Но я запомнила каждое слово как стишок. — А вы? — спросила я. — Вы тоже строите? — Пытаюсь, — ответил он. — Каждый день, как и все. Он поднялся. Колени его хрустнули, и я вдруг заметила, какой он старый и какой сильный. — Не торопись, — сказал он, глядя на меня сверху вниз, — Всё придёт. Ты найдёшь тех, с кем тебе будет хорошо. И они найдут тебя. А пока — просто будь собой и знай: ты уже часть этого сада. Он протянул руку и поправил выбившуюся прядь моих волос. — Даже если кто-то не видит тебя сейчас, — добавил он тихо. — Я вижу. И я рад, что ты здесь. Он ушёл. А я осталась сидеть на скамейке, смотреть ему вслед и чувствовать, как внутри разливается что-то большое, что не помещалось в груди. «Ты уже часть этого сада». Я не знала тогда, кто он. Не знала, что этот старик — Третий Хокаге, самый сильный ниндзя в деревне, тот, кого боятся враги и уважают союзники. Я знала только то, что он сел рядом со мной, когда я плакала, и не прогнал, выслушал, поговорил со мной, и что я ему не мешала.

Flasback ends

Я стояла на коленях в луже под холодным дождём и плакала. Плечи дрожали, дыхание сбивалось, но я не могла заставить себя встать. Не могла оторвать взгляд от белого цветка, который уже почти скрылся под другими. Рядом кто-то стоял. Я чувствовала. Но не поднимала головы. Людям вокруг, наверное, странно видеть это — Цугано ревёт. Что потом скажет бабушка? Плевать. Хирузен был не чужим мне человеком. Чья-то рука аккуратно легла мне на плечо. Я попыталась встать, но ноги подкосились. Кто-то удержал меня. Я наконец подняла голову — это был Какаши-сенсей. Он казался абсолютно спокоен, как и всегда. Лицо скрыто за маской, поэтому я могла судить только по его единственному открытому глазу. И то я не вглядывалась, перед глазами всё плыло от слёз. — Какаши-сенсей, — тихо и жалостно позвала его я. Он смотрел на меня, — Я тогда… тогда я понимала, что-то не так. Но всё равно промолчала. А если… — Юна, — он перебил меня. Строго, но в этой строгости не было холода. Только попытка вразумить, — Нет смысла сейчас думать «а если бы было так». Хокаге-сама умер не по случайности. Он пожертвовал собой ради спасения деревни. Раз он поступил так, значит, другого выхода просто не было. Мы все будем помнить его подвиг. Однажды… ты всё поймёшь. Я смотрела на него, сжимая губы, чтобы снова не разрыдаться. А потом вдруг заметила — дождь прекратился. Я подняла взгляд на небо. Сначала подумала, что показалось. Что сознание настолько затуманено, что я перестала чувствовать капли, перестала замечать холод. Но сколько я ни вглядывалась — дождя не было. Тучи медленно расступались. В разрывах проглядывало бледное, ещё робкое, но уже живое солнце. Оно разгоняло серость, заливало мокрую землю мягким светом. Воздух стал свежее. В груди, там, где всё утро давила тяжёлая, глухая боль, вдруг появилось место для вздоха. Люди начали расходиться. Мы тоже не стали стоять. Я сделала шаг, потом другой. Ноги ещё дрожали, но держали. Я в последний раз бросила взгляд назад — туда, где над деревней возвышалось лицо Хирузена, высеченное из камня на скале. Он теперь часть истории, которую мы всегда будем помнить и рассказывать другим. — Юна-чан! Саске! Какаши-сенсей! — услышала я голос Наруто. Он бежал к нам, расталкивая плечом прохожих, разбрызгивая лужи, — весь мокрый, взъерошенный, но как всегда полный энергии. На его лице больше не было той безысходности, которую я видела утром. Глаза блестели, а губы растягивались в широкую, почти дурацкую улыбку, — Пошлите есть рамен!

***

POV Автор

На огромной каменной стене Конохи стояли четверо. На всех — соломенные шляпы, низко надвинутые, скрывающие лица. У каждого на шляпе висел колокольчик. Ветер раскачивал их, и звон — тонкий, назойливый — плыл над разрушенной деревней. Первый стоял прямо. Длинные чёрные волосы, собранные в низкий хвост, виднелись из-под шляпы. Он смотрел на обломки. Взгляд его скользил по Конохе спокойно, даже оценивающе, невозможно было понять, о чём он сейчас думает. Рядом стояла массивная фигура. Меч, замотанный в бинты, покоился за спиной. Из-под шляпы виднелась синеватая кожа и широкая улыбка с острыми, как у акулы, зубами. Чуть поодаль, присев на корточки, сидел третий. Блондин — волосы торчали из-под шляпы в разные стороны. В руках он держал неболтшой камушек, играя с ним и всем своим видом выражая скуку и желание уйти. И, наконец, четвёртый. Его тело было неестественно огромным, округлым на спине. Тёмная ткань, свисающая от переносицы, закрывала нижнюю часть его лица, оставляя только глаза — пустые, неподвижные, без единого намёка на жизнь. Он не двигался вовсе. Только ветер шевелил ткань на его лице, и колокольчик издавал редкие, глухие звуки. — Она еле выстояла, — протянул мужчина с мечом. — Ущерб огромный. Брюнет не ответил сразу. Только смотрел. вдаль, подмечая слова напарника. — Ещё недавно эта деревня была процветающей, — сказал он наконец. — А теперь здесь такой упадок. Блондин скривился. Колокольчик на его шляпе дёрнулся. — Ты с такой скорбью это говоришь, аж противно, хм. Четвёртый медленно повернул голову. Послышался тихий щелчок, ткань на лице чуть шелохнулась, а стеклянные глаза уставились на брюнета. — Тоскуешь по родной деревне? — Нет, — голос прозвучал ровно, почти безжизненно. Колокольчик на его шляпе качнулся и затих. — Совсем нет. Мужчина с мечом усмехнулся. — И почему нас четверых сразу отправили сюда? Мы с Итачи-саном и сами могли бы справиться. Не разумно это как-то. — Наша с тобой миссия — захват джинчурики, — холодно оборвал его Итачи. — Не отвлекайся. Блондин сплюнул в сторону. — Вам досталась такая крутая миссия, а нам херня какая-то, хм. Четвёртый даже не взглянул на напарника. — Посмотрим, сколько ты продержишься на этой «херне», — произнёс он. Голос шёл из-под ткани — глухой, монотонный. Блондин хотел огрызнуться, но Учиха поднял руку. — Хватит. Он повернулся и посмотрел на Коноху. Взгляд его скользнул по улицам, по крышам, по едва заметным фигурам людей, которые бродили среди обломков и остановился где-то вдалеке. На районе, который пострадал меньше других. — Лишние глаза здесь ни к чему, — добавил он тихо. — Чем меньше нас заметят — тем лучше. Четвёртый не ответил. Его пустые глаза тоже смотрели в сторону того района — долго, внимательно. Блондин заметил это и скривился. — Вы чего уставились? — спросил он. — Если то, о чём написано в тех бумагах — правда, — тихо начал четвёртый, не отрывая взгляда от района, — то эта деревня хранит нечто более интересное и важное, чем джинчурики. Блондин перестал играться с камушком и сжал его. — Более интересное и важное? Хм, — переспросил он, и в голосе его зазвучало внезапное хищное любопытство. — Но в это с трудом вериться. Четвёртый не ответил. Только чуть склонил голову набок с тихим скрипом. — Если она действительно пробудила то, что указано в записях, — продолжил он, — то одного взгляда со стороны будет недостаточно. Нужно увидеть её в деле. Посмотреть, что вырвется наружу. Мужчина с мечом усмехнулся. — Звучит как геморрой, — протянул он лениво. — А если ничего не вырвется? — Значит, бумаги врали, — ответил четвёртый. — И мы зря потратили время. Колокольчик на его шляпе качнулся от ветра и вновь тревожно звякнул. Брюнет бросил быстрый взгляд на четвёртого, потом отвернулся и сказал: — Уходим. Четверо исчезли с каменной стены так же бесшумно, как и появились. Только ветер остался — и колокольчики, которые ещё какое-то время звенели в пустоте. А где-то внизу, в той части деревни, куда только что смотрели пустые глаза из-под соломенной шляпы, жизнь продолжалась. Тихо. Настороженно.