Глава 2. «Встреча»

Мы вышли из лифта на своём этаже, и я сразу услышал звук. Он доносился со стороны лестницы: какое-то бульканье и всхрапы. — Лерчик, — я остановился, повернул голову к двери на лестницу, — отведи Соню домой. — А что там? — спросила супруга, прислушиваясь. — Не знаю. Поэтому и говорю — отведи. Потом вернёшься, ладно? Соня уже тянулась к дверной ручке, ничего не замечая, потому что продолжала рассказывать про принцессу Эльзу из мультика. Лера перехватила её за плечо и зашла вместе с ней в квартиру. Я дождался, пока дверь закроется и заглянул на лестницу. На площадке, между десятым и одиннадцатым этажами, полулежал мужчина. Он сполз по стене и теперь привалился к ней спиной, свесив голову на грудь. Плечо он перетянул себе какой-то тряпкой. Дверь на лестницу снова хлопнула, и сзади показалась Лера. — Я здесь, — начала она, но тут же вскрикнула. — О, Господи! — Налоксон, дорогая, — сказал я. — Принеси аптечку. На опиоидного похож. Лера не стала задавать вопросов, побежала обратно в квартиру, а я доковылял до мужика, опускаясь перед ним на колено. Мне самому было больно, кость упёрлась в бетон, но в нужде выигрывал, определённо, наркоман. Я мог и потерпеть. Трость я отложил в сторону, взял мужика за подбородок и приподнял ему веко. Что и следовало ожидать — зрачок был точкой. Миоз такой силы, что и гадать не надо. Лера вернулась с аптечкой. — Смотри, — сказал я, приподнимая ему веко снова. — Точечные зрачки. Супруга кивнула и поставила аптечку рядом со мной. Я тем временем несколько раз хлопнул мужчину по щеке. — Эй, — громко позвал я. — Вы меня слышите? Никакой реакции. Голова мотнулась и снова упала на грудь. — Дай его тряпку, — попросил я Леру, потому что сам не мог дотянуться в выбранном положении. Бедная Лера брезгливо сняла обрывок футболки и протянула мне двумя пальцами. Я перетянул мужчине вторую руку и начал энергично сгибать и разгибать его предплечье. Мышцы работали вхолостую, вены не проступали. Я затянул жгут туже, попробовал пропальпировать и найти вены наощупь. Ничего. — Склерозированы, — я опустил его руку. — Некуда, блин, вводить. В Сафену Магну может только на ноге. Звони в скорую. Супруга отошла подальше, достала телефон, а я сдёрнул с мужчины кроссовок и грязный носок. Хотел сначала тыл стопы проверить, но там были какие-то язвы — ничего не разобрать. Голени у мужчины были худыми и синими, ногти с траурной каймой, явно давно не стриженные. Я согнул его ногу, развернул так, чтобы получить доступ к большой подкожной — она проходила впереди и чуть выше внутренней лодыжки. Вытащив упаковку с ампулами налоксона, разломил колпачок и начал набирать в цилиндр шприца раствор. Попытался выбрать самую тонкую иглу из имеющихся, но условия были полевыми. Избавился от воздуха, снял колпачок и, параллельно протирая кожу спиртом, уже прикидывал, куда буду вводить. Я рисковал, потому что юридически был не обязан оказывать помощь. Меня не вызывали, это была не моя зона ответственности, и в случае неверных действий, я отвечал бы как частное лицо. Но, чёрт побери, не мог пройти мимо. Без проблем на свою же голову. На долю секунды я прикинул в уме все его болячки, которые могли бы передаться мне через кровь, если бы рука дёрнулась, и я случайно проткнул себе палец. От гепатита В я был привит, но… важно ли то, что я заражусь от больного, если я и так умираю? Я взял себя в руки, натянул кожу и зафиксировал вену. Лера диктовала адрес диспетчеру. Выдохнув, я принялся осторожно вводить иглу срезом вверх. Почти горизонтально, чтобы не проткнуть насквозь. В прозрачном пластике канюли показалась кровь. Я потянул поршень на себя — совсем чуть-чуть, чтобы окончательно убедиться в том, что игла точно в просвете, — и начал медленно вводить раствор. Я считал про себя, надавливая на поршень миллиметр за миллиметром, пока шприц не опустел. Потом взял марлевую салфетку, прижал её к месту прокола и одним движением вытащил иглу, прикладывая с силой, чтобы не хлынуло. И тут мужчина дёрнулся. Из его приоткрытого рта вытекла струйка вязкой слюны — сероватой, тягучей. Она стекла по подбородку и капнула на воротник. Глаза открылись, зрачки чуть расширились. Мужик оглядел меня мутным взглядом, потом Леру. Взор его сначала был бессмысленным, а потом в несколько секунд лицо исказилось. — Ты чё, мудила? — прохрипел наркоман и вдруг с неожиданной резвостью схватил меня за шею. Пальцы у него были липкими от пота, хватка слабой. — Это был золотой! Золотой, слышишь?! Лера бросилась к нам, схватила его за плечи, пытаясь оттянуть в сторону. — Отпустите его, я сказала! Но тянуть там было почти нечего. Мужик весил килограммов пятьдесят — кожа да кости, обтянутые грязной одеждой. Даже я, по моему, на энтеральном питании получше выглядел. В общем, два скелета, вцепившиеся друг в друга на лестничной клетке. Благо, это был не маниакальный больной, который в остром психозе мог на вязках встать, вместе с кроватью, и пойти громить отделение. У этого сил не хватало даже на то, чтобы задушить такого ходячего мертвеца, как я. — Всё, тихо, — я перехватил его запястье и отвёл руку в сторону. — Мы медики. Мы Вам помогли. Он отпустил меня. Руки упали на колени, и мужик заплакал навзрыд, размазывая слёзы и слюну по лицу. Запах от него шёл тяжёлый: немытое тело, ацетоновое дыхание, одежда грязная… — Я рассчитал дозу, — выговорил он сквозь рыдания. — Я хотел умереть, понял? Я всё рассчитал, сука, а ты… У меня теперь даже денег нет, чтобы достать ещё. Даже сдохнуть нормально не могу! Наркоман зашёлся в истерике, Лера отпустила его плечи и отошла на шаг назад. — У Вас была какая-то конкретная причина для суицидальной попытки? — спросил я, чтобы начать хоть с чего-то. Может быть, не совсем корректно было такое спрашивать здесь, но я сам находился под действием адреналина. Мужчина вскинул голову и уставился на меня. Нос его распух и покраснел, глаза от слёз тоже стали жутковатыми. На удивление, у меня сразу сработал переключатель — отвращения к нему не возникало и в зачатке. Только глубокое сочувствие. — Потому что я больше не могу! — заорал он прямо мне в лицо. — Не могу жить в этом аду! Утром просыпаюсь, аж дышать больно, вот здесь! Он прижал ладонь к груди. У здоровых людей там находится сердце, а у таких, как он, зияет пустота. Карикатурно точный жест витальной тоски. Психиатры реагируют на него, как собаки на свисток. Обычно это маркер эндогенной депрессии. — Это лечится, — сказал я. — Чё, бля? — То, что Вы сейчас описываете, это не Ваша вина, не слабость характера и не проклятье Божье. Это болезнь. И она лечится. Он опустил голову и сполз на бетон, раскинув руки. — Нет у меня сил лечиться, — пробормотал он в потолок. — Денег нет. Ничего нет. Я потянулся к аптечке. Вернее, к упаковке от налоксона, которую Лера случайно пнула ногой, когда бежала нас разнимать. Я распрямил картонку, оторвал кусок и достал ручку, завалявшуюся в кармане пальто. У меня там всегда была шизоидная куча из безделушек. На обороте картонки я начал писать адрес. — Здесь находится психиатрическая больница имени Ганнушкина. Можно прийти сюда и сказать то же самое, что Вы сейчас сказали мне. И Вам помогут. Бесплатно. Он поднял голову и посмотрел на картонку. Улица «Потешная» вызвала слабое содрогание уголка его губ. — Это государственное учреждение, — продолжил я, — но там работает очень хороший доктор. Просите, чтобы Вам дали его. Скажите, что от Константина Клингера. Я дописал на картонке ещё одну строчку: «Беркаев Роман Игоревич. От Клингера». Буквы попрыгали, писал я в буквальном смысле на коленке. — Это мой преподаватель. Психиатр-нарколог. Зависимости и депрессии — как раз его профиль. Он меня когда-то спас. Рекомендую доктора от всей души. Мужчина протянул руку — грязную, с обломанными ногтями, с синяком на сгибе локтя — и взял картонку. Взял так аккуратно, что у меня сжалось сердце. Для него это, видимо, была ценная бумага. Наркоман перевернул, прочитал, губы беззвучно повторили имя. — Мы с супругой вызвали скорую, — сказал я, оборачиваясь к Лере. — Смерть отсрочили, но это не всё. У налоксона период полувыведения короче, чем у того, что Вы вкололи. Потом дыхание будет угнетено повторно, может возникнуть отёк лёгких. Вам нужно в больницу. Он обхватил голову руками, сел чуть ровнее. — Сука… — выдохнул мужик. — Посадят меня теперь. И тут Лера, которая всё это время стояла молча, прижимая к груди телефон, возразила. — Это не так, — сказала она. — Срок получили бы мы, если бы не вызвали медиков. А Вам не угрожает ничего. Не попадает под сбыт и хранение, преступления нет. Просто пообещайте, что придёте по указанному адресу после выписки. — Если прямо в токсикологии скажете, что это была попытка суицида, то и приходить не придётся, — добавил я. — Из одной больницы в другую отвезут. Если в этом районе проживаете, то точно в Ганнушкина направят. Я помолчал. На депрессивных больных я ловил очень жёсткий контрперенос. Худой мужчина с грязной тряпкой на плече и картонкой, зажатой между пальцами, вызывал у меня острое чувство сострадания. — Поверьте, — выдохнул я, — жизнь может быть другой. Дверь лифта открылась за стенкой. На площадку зашли фельдшер и врач. Увидев всю нашу композицию, они ускорили шаг. — Передозировка опиоидами, — сказала Лера, выходя им навстречу. — Супруг ввёл налоксон внутривенно. Врач присел рядом с мужчиной, взял за запястье, чтобы нащупать пульс. — Откуда налоксон? — уточнил фельдшер, пока я с трудом поднимался с пола. — У мужа онкология, он на обезболивающих, — ответила Лера, поддерживая меня под локоть. Я мысленно поблагодарил её за то, что она не стала говорить им о моей профессии. — Онколог выписал налоксон на случай передозировки. Фельдшер обернулся и посмотрел на меня, Лера подняла аптечку с пола. — Можно мы пойдём? — уточнила она. — Мы сами только что из больницы, ему после операции тяжело тут находиться. Пожалуйста. — Мы поняли, — ответил врач. — Вы идите, мы сами. Я уже открывал дверь, когда услышал сзади голос. — Онкология? — тихо прохрипел мужик, над которым уже производили манипуляции работники скорой. Он сильнее сжал картонку, но Лера потянула меня за локоть, и мы ушли. Наверное, экзистенциалисты сказали бы, что это была… «Встреча». Домой я вернулся, как бы это не звучало странно, врачом. Наркоман буквально дал мне ключ от меня самого. Лера закрыла за нами дверь, я стянул ботинки, чувствуя, как дрожат ноги после схлынувшего адреналина. В раковине я помыл руки после всех этих запахов и антисанитарии подъезда, на всякий случай по нескольку раз повторяя протокол гигиенической обработки. Потом сам с себя посмеялся — даже на смертном одре я такой же зануда, каким был всегда. Диван в прихожей — это было всё, чего я сейчас хотел от мироздания. Даже не дойти до спальни. Просто лечь. Я опустился на него и закрыл глаза в тотальном облегчении. Но тут Лера произнесла то, что висело меду нами с того самого момента, как синий мужик наконец задышал. — Мы с тобой человека спасли. Супруга сказала это чуть севшим голосом, напополам с шоком и внутренним торжеством. — Лично я себя спасал, мне кажется, — тихо ответил я. — Ты сама по себе молодец, любимая. В тебе ни у кого не должно быть сомнений. А мне он вернул профессиональную идентичность. Так что спасибо жмурику. Я не врал. Так поглядеть невооружённым глазом — я был исключительно набором симптомов в телесной оболочке. А сегодня обратно стал Доктором Клингером. Лера опустилась на пол рядом с диваном, скрестила ноги и начала поглаживать меня, как большого кота. Затем положила голову мне на плечо. Как же вкусно она пахла… когда выветривался парфюм, оставался аромат кожи. У меня от него наступало благоговейное спокойствие. — Ловлю «флешбэки» семилетней давности, — рассмеялась супруга. — С той девочкой на Китай-Городе. Мы команда, дорогой. — Я в тебя окончательно влюбился в тот вечер, знаешь? Я понял, что такого человека нельзя терять. Это было бы преступлением против здравого смысла, — я поцеловал её в ровный пробор. Куда дотягивался в положении лёжа. — Ты самая лучшая женщина в моей жизни. Лера подняла голову. Лицо казалось вылепленным из света и тени, как у флорентийских мадонн. Только Лера была в тысячу раз красивее — с точёными скулами, которые вдобавок сужали чёрные пряди стрижки. Я видел в ней ангела. И это даже не пафос. Она — энергия грации и красоты, ниспосланная в назидание и утешение. Я не мог избавиться от ощущения святости этого момента, хотя мозг атеиста очень старался. Всё-таки я это чувствовал не потому, что есть Бог, а потому, что есть Лера. Затем я произнёс то, что редко говорил вслух. Слова любви у меня заменялись действиями, взглядами и защитой. Сейчас же защитник из меня был сомнительный. — Я люблю тебя, дорогая. Лера улыбнулась. Из комнаты показалась Соня, заявляя, что хочет кушать. Супруга отряхнула джинсы. — Я тоже тебя люблю. Когда получше станет, тоже приходи. Чай хоть можно пить с этой фиговиной? — кивнула она на сумку. — У меня теперь целых две дырки, куда можно влить чай. Так что я сейчас подключусь. Они ушли на кухню. Минуту я ещё лежал, собираясь с силами, потом с остановками добрался до другого дивана, но уже рядом с девочками. Подставил под спину подушку, отклеил старый морфиновый пластырь и распаковал новый, чтобы расположить его под левой ключицей. Когда рутина с обезболиванием была завершена, я смог позволить себе попить чай с семьёй. Соня наворачивала борщ, заедая хлебом так старательно, что крошки летели во все стороны. Лера подпёрла голову рукой и с выражением сытого умиления наблюдала за ребёнком. Дочь вытерла рот рукавом, за что получила укоризненным взгляд матери, и снова уставилась на мой живот. Её исследовательский интерес не иссяк даже после объяснений про космическую еду. — Папусик, а покажи, как работает твоя штука! — Сонь, дай папе отдохнуть, — сказала Лера, видимо, беспокоясь, что меня заденет просьба. — Я уже отдохнул, — ответил я, открывая сумку. — Смотри, это пакетик с жижей. И помпа с кнопочками. Видишь? Это включить, это выключить. А это называется болюс. Соня была заинтригована, рука её потянулась к трубке. — А это куда ведёт? Я хочу посмотреть. — Не надо, — я остановил её. Взял за запястье, стараясь не выдать паники. — Испортишь себе аппетит. Дети, конечно, были куда более выносливы психически, чем я по праву профессии думал. Но сейчас я просто не хотел, чтобы она видела это мерзкое отверстие в животе. Меня с лёгкостью можно было окрестить шлангом. Эта уродливая дрянь — клеймо. И Соня не должна запомнить меня таким. Дочь послушно убрала руку, я застегнул сумку, и мы продолжили пить чай уже втроём. Лера подлила из чайника уже настоявшийся напиток. Соня попросила нас посмотреть с ней мультики. Мнение согласовалось на «Тайне третьей планеты». И тогда мы пошли в спальню, вместе с кружками. Ребёнок устроился между Лерой и мной, ноутбук супруга положила себе на колени. На экране поплыли картинки, профессор Селезнёв собирался в экспедицию. Я гладил Леру по плечу, наслаждаясь спокойствием, но потом усталость взяла верх. Морфин подсунул мне уже собственное ночное небо. «Птица Говорун отличается умом и сообразительностью», — сказал сказочный персонаж. И я, измождённый эмоционально и физически, провалился в глубокий сон.