Часть 2 «Гром»: Глава 1. Решение

Я лежал в сером предвечернем свете. За окном было видно низкое декабрьское небо, набухшее снегом, которое испускало не столько свет, сколько его уставшее подобие. В квадрате больничной рамы застыл фрагмент зимнего пейзажа — облетевшие липы на территории, пустая, припорошенная снежной крупкой, скамейка и кусок обледенелой дорожки, по которой враскоряку передвигалась фигура в пуховике. Прозрачный раствор убегал по трубке к инфузионному порту, система мерно отсчитывала каплями секунды. Теперь из эпигастральной области торчала ещё и гастростома. Я ощущал её каждую минуту. Не столько боль, сколько просто постоянное ощущение инородного тела — тянущее, изматывающее натяжение. От такого подарка судьбы невозможно было укрыться. Стома и её ощущение внутри меня не давали забыться сном, не позволяли отвлечься на книгу, которую я пробовал почитать утром. Всё время я думал только о беспомощности тела и об уродливой реальности всего своего положения. Раньше нас в палате было трое. Мужчина с кишечной непроходимостью, вечно стонущий во сне, молодой парень после гастрэктомии. Он временами издавал громкие смешки и пялился в телефон — смотрел какие-то видео. Первому на переднюю брюшную стенку вывели двуствольную колостому в качестве паллиативной меры, но он скончался вчера. Я не увидел, как вывозили тело, потому что сам был на перевязке. Второй же утром уехал домой к семье — так я один и остался. В иррациональном ощущении тотального одиночества. Вокруг всё шумело — то тележки, то шаги врачей, то инфузомат из соседней палаты. А я со своей, тысячу раз проклятой, трубкой в животе был наедине. И этот тяжёлый страх к вечеру становился только гуще и темнее. Никогда не думал о том, что я буду мечтать об этой стоме. А в последние дни перед её установкой я именно что мечтал о ней. Она позволяла не извращаться с едой, не давиться каждым куском, не тратить целый час на то, чтобы залить в желудок треть тарелки супа. Здоровые люди не понимают, какое это унижение для взрослого мужчины — не иметь возможности просто пообедать с семьёй. Для меня раньше это тоже был автоматический процесс вроде дыхания или моргания. Но сейчас я уже начинал забывать, что когда-то ел без усилий, без подсчёта калорий и без страха, что очередной глоток встанет поперёк пищевода и вызовет рвоту. Настолько сильно, насколько эту стому я ненавидел, настолько же я и был ей… благодарен. Стук по двери в палату вывел меня из этого вязкого оцепенения, и я повернул голову. Лена вошла с каким-то тяжёлым футляром в руке, обтянутым чёрной тканью. — Привет, котёнок, — негромко сказала она. — Привет, Лен, — ответил я. Прозвучало как-то жалко, надтреснуто и слабо. Она подошла ближе и поставила футляр к стене, а потом её глаза остановились на области моего живота. Лена чуть наклонилась, протянула руку, но помедлила. — Как ты себя чувствуешь? — спросила она, присаживаясь на стул у изголовья. — Можно я посмотрю? Я поморщился. Не от её просьбы, а от того, что пришлось формулировать ответ. Говорить о стоме было почти так же тяжело, как ощущать её физически. — Там сейчас ничего не видно под повязкой, — с трудом проговорил я. — Да и что там разглядывать?.. Уродство сплошное. Лена расстроенно поджала губы. — Можно? — ещё раз спросила она, и я коротко кивнул. Лена осторожно, очень бережно, приподняла край одеяла, потом край футболки. Я не смотрел вниз, старался сосредоточить взгляд на её лице. Она посмотрела на марлевую салфетку, наклеенную на эпигастрий, но мимика оставалась спокойной. Жалость она умела прятать виртуозно, но здесь была даже не жалость. Скорее, мгновенное профессиональное осмысление. Лена вернула всё в исходное положение, удостоверившись в благополучии. — Хорошо выглядит, — добавила она. — Чистенько, аккуратненько. Замечательно заживаешь. Я фыркнул, потому что «хорошо выглядит» и эта противная гадость в одном предложении звучало дико. Лена, в свою очередь, подняла футляр и положила себе на колени. — Смотри, что принесла, — заговорщически произнесла она, расстёгивая пуговицу. В тусклом свете блеснул металл — ручка в виде ворона. Затем чёрное дерево с витым узором показалось из-под ткани. Она притащила трость. Я мысленно окрестил её аксессуаром викторианского лорда или готического аристократа. Ворон был выполнен с пугающей детализацией — каждое перо проработано, глаза из крошечных гранатов… Быть может, рубинов? Не разобрать. Но цвет сверкал хищно. — Это… — начал было я, но осёкся. — Лера одобрила, — быстро перебила Елена Михайловна, будто оправдываясь. — Я ей показывала. Сказала, что тебе подойдёт для имиджа. Будешь, как доктор Хаус. Там ещё внутри клинок! Лена довольно улыбнулась. Сперва я просто смотрел на эту красивую, изысканную вещь и пытался осмыслить её назначение. Для того, чтобы на неё опираться, ведь так?.. Ещё год назад я перепрыгивал через две ступеньки с историями болезней под мышкой. Теперь по декабрьскому гололёду я рискую грохнуться без этой трости ещё на КПП своей психушки. И всё бы было, наверное, ничего… если бы она не была видимым маркером инвалидности. Чересчур явным. В горле встал плотный, горячий ком. Он поднимался из глубины, пока я смотрел на гранатовый глаз ворона, на тёмное дерево и металлические перья. Стыд. Жгучий, иррациональный, всепоглощающий стыд. За слабость. За то, что мне нужна эта трость. За то, что Лена, чёрт возьми, позаботилась и притащила её через полгорода. Стыд за то, что я сейчас начну рыдать прямо перед ней. Я отвернулся к окну, пытаясь совладать с эмоциями и вернуть лицу прежнее спокойствие. За стеклом был всё тот же зимний пейзаж — скамейка, липы, пустая дорожка. Я представил, как приду в отделение после выписки. И ординаторы, увидев меня таким, поймут что болезнь победила. Слёзы покатились по вискам, оставляя мокрые дорожки. — Ну зайчик… Я услышал, как она отставила трость, поднялась со стула и тут же почувствовал её руку в своих волосах. — Ну что ты, солнышко, — зашептала она. Любой другой мужик на моём месте начал бы противиться таким обращениям, но меня успокаивал её щебечущий говорок, чего уж таить греха. — Это же не навсегда, зачем ты расстраиваешься? Сейчас операция прошла, организму нужно время, а ординаторы твои посмотрят и скажут: «Константин Викторович самый модный препод». Она же красивая какая, погляди! Какой стиль, какой шик, ну? Ни у кого такой нет, все обзавидуются. Я слушал этот поток. Ленка явно видела во мне восьмилетку, который боится идти к стоматологу. Значило это, вероятно, что я соответствующим образом и выглядел. — Очень красивая, Лен, — наконец выдавил я. — Буду звать её Палиной Палной. От слова «палка». Шутка вышла тупой, но Лена подхватила. — Палина Пална! — воскликнула она. — Ой, Костя, ну ты даёшь! Елена Михайловна схватила это произведение искусства, выпрямилась посреди палаты и оглянулась по сторонам. Я не сразу понял, что она задумала, а когда понял — было уже поздно. Лена схватила со стопки стиранного белья на подоконнике верхнюю наволочку и ловким движением нахлобучила её себе на голову. Белая хлопчатая ткань накрыла её уши, волосы, и от этого заведующая стала похожа на неуклюжего призрака больничного коридора. Потом она взяла трость, как берут скипетр, и с невероятно важным, церемонным видом прошествовала от окна к моей кровати и обратно. Я рассмеялся, а Лена, завершив свой королевский променад, остановилась у изножья, снимая наволочку. — Ну ладно, Ленчик, — сказал я, вытирая слёзы. — Не надо дурачиться. Я понял, что это престижно. Спасибо. — Престижно, сто процентов, — подтвердила она, поправляя растрепавшиеся волосы. — Не вздумай в этом сомневаться. Лена приставила трость обратно к стене. — Слушай, а помпу тебе уже показывали? — Нет пока. Вельнивецкий сделал запрос. Теперь у меня официально инвалидность — и помпа бесплатно, и смеси, и расходники. Обещали завтра научить пользоваться перед выпиской. Лена удовлетворённо кивнула. — А в капельнице что? — заведующая посмотрела на стойку с прозрачным пакетом. — Антибиотики? — Вероятно. Честно говоря, не уточнял, — я осторожно пожал плечами. — Вельнивецкий тут командует. Но главное, что не стероиды, — усмехнулся я. — Это уже не столько просьба, сколько анекдот. До сих пор пытаюсь выпендриваться принципами. — Послушай, — игриво предложила Лена. — Ты знаешь не хуже меня, что расхаживаться нужно. Профилактика осложнений. Я открыл рот, чтобы возразить, но заведующая опередила. — Никаких «я устал» и «мне больно». Я тебе сейчас помогу. Прогуляемся до перевязочной и обратно. Вздохнув, я принял свою участь. Спорить с ней, когда она включала режим администратора, было бессмысленно. Да и права она была про осложнения. Пневмония, тромбоз и всё на свете — первые спутники постельного застоя. — Давай-давай, — подбадривала она. — Держу. Лена помогла мне сесть. Это было медленно, мучительно и унизительно, но она делала всё настолько профессионально и бережно, что стыд отступал теперь на второй план. — А знаешь, — заговорила она между тем, как я уже опирался на «Палину Палну», — мы с Лерой пересеклись в отделении реабилитации. Она сказала, что сегодня никак не может вырваться, но завтра на выписку обязательно придёт. Настроена очень серьёзно, ты бы видел. Я встал и перенёс вес на трость, Лена поддержала меня за локоть, но я уже чувствовал, как опора берёт на себя часть нагрузки. Это было… освобождением. — Ну вот, — констатировал я. — Пошли, что ли. Лена покатила стойку с капельницей по полу, мы вышли из палаты. Коридор был пуст — время между обходом и ужином, когда медсёстры заняты отчётами, а пациенты дремлют или смотрят в телефоны. Я прошёл мимо поста. — Как ощущения? — спросила Лена, внимательно следя за новой механикой моей ходьбы. — Легче, — охотно признал я. Обратно мы вернулись уже чуть быстрее. Я всё ещё был под каким-то остаточным действием седации, и от этого короткого путешествия меня пошатывало. Я лёг обратно под одеяло и откинулся на подушку. В этот момент на пороге возникла медсестра и выразительно постучала пальцем по наручным часам. — Посещение окончено, — сухо сказала она. — Время вышло. Лена обернулась к ней, пытаясь побороть привычку командовать медсёстрами — врачебные замашки и на гражданке давали о себе знать. — Ну сейчас, сейчас, — примирительно протянула Елена Михайловна. — Дайте же с человеком пообщаться. И так замуровали и не пускают! Медсестра закатила глаза, но оставила дверь приоткрытой, как бы в последнем предупреждении. — Всё, котёнок, мне пора. Мы тебя все ждём — я, ординаторы, все. Отдыхай и возвращайся. — Вернусь, — вздохнул я. — Куда денусь. — Вот и славненько. Лена помахала мне рукой, надела пальто и исчезла в коридоре.

***

Днём я уже спокойно сидел на краю больничной койки и собирал вещи в полиэтиленовый пакет. Собственно, собирать там было особенно нечего: зубная щётка, паста, пижамные штаны, носки, книга и запасная футболка. Я сложил всё аккуратно, насколько позволяла одна рука. Второй я машинально придерживал трубку в эпигастральной области. Помпу мне выдали утром, и теперь она висела у меня в специальной сумке через плечо. Ещё вчера мои приёмы пищи состояли из парентеральных капельниц, но сегодня я стал счастливым обладателем собственного портативного пищевода. Прогресс, чёрт его дери. Правда, каждое активное движение всё ещё было неприятно болезненным, будто там зашили не отверстие для трубки, а по меньшей мере вход в преисподнюю. Я взял трость и, опираясь на неё, поднялся. Затем, преодолевая лень, стянул с койки простыню, сложил пополам, водрузил подушку сверху и разгладил ладонью складки. Потом для красоты застелил казённым байковым одеялом. Теперь порядок. Присев обратно на кровать, потому что стоять было уже больно, я услышал громкий крик: — Папусик! Соня влетела в палату и понеслась ко мне, не разбирая дороги, чуть не снеся стойку для капельницы. Я инстинктивно выставил руку вперёд, чтобы смягчить надвигающийся удар, и дочь врезалась в мою ладонь тёплым метеоритом, уже начав карабкаться ко мне на колени. Я обнял её, но осторожно, удерживая дистанцию ровно настолько, чтобы её голова не прижималась к животу. — Осторожно, витаминка, — выдохнул я. — Папа пока немного разобранный. Ребёнок не слушал, стиснул мою шею и прижался щекой к плечу. — Я соскучилась, — сообщила она в ткань футболки. — Я тоже, — сказал я, гладя её по волосам. В проёме показалась Лера. Она зашла неспеша, оценила обстановку и, улыбнувшись, подошла к нам. — Ну как ты, дорогой? — спросила она, целуя меня в висок. Я усмехнулся и кивнул на сумку. — Уже получше. Вон какую штуку получил. Соня тут же перестала меня душить и сосредоточенно уставилась на механизм. Трубка под одеждой её явно интриговала. — Папусик, а что это такое? Я помедлил секунду, соображая, как ответить, чтобы не нагружать её «энтеральным питанием» или «чрескожной гастростомией». К шестилетнему человеку с такими терминами лучше не подходить. — Это для еды, — ответил я. — Ты знаешь, как космонавты пищу принимают на космической станции? Вот почти так же. Через трубочку. Дочь свела брови. Внутри её черепа, по всей видимости, шла напряжённая работа. — Но ты же врач, — проговорила она медленно, — а не космонавт! Ты что, хочешь в космос? Лера тихо рассмеялась и сделала шаг вперёд. — У папы есть пациенты, за которыми прилетают инопланетяне, — доверительно сообщила супруга. — Поэтому каждый психиатр немножко космонавт, Соня. Дочь перевела взгляд с неё на меня, пытаясь понять, шутят ли родители, или в семейном подряде действительно наметилась космическая программа. — Сейчас пойду за выпиской к Вельнивецкому, — сказала Лера, снимая кожаный портфель. — Вы тут пять минут посидите. Справитесь? — Справимся, — подтвердил я. — Миссия «посидеть» — это как раз мой уровень сложности. Лера вышла, а мы остались вдвоём. Соня тут же придвинулась ближе и обняла меня — теперь уже аккуратнее. Я положил ладонь ей на спину и начал поглаживать. — Соскучилась, — ещё раз прошептала она. Потом взгляд ребёнка упал на мои забинтованные ноги. Это была эластическая компрессия. — А почему у тебя бинты? — спросила Соня, тыкая пальцем. Я наклонился, достал из пакета носки и начал натягивать их поверх. — Понимаешь, — сказал я, расправляя носок на пятке, — после операции, когда человек долго лежит, в венах ног может застаиваться кровь. Это плохо, — я натянул второй носок и посмотрел на Соню, проверяя, не заскучала ли она от очередной лекции. — Внутри вен есть клапаны, которые должны открываться и закрываться. Если кровь течёт слишком медленно, она начинает… ну, слипаться. Образуются комочки. Соня нахмурилась ещё сильнее. — Сгущёнка? — Типа того, — согласился я. — Только менее вкусная. И эти комочки, короче говоря, могут оторваться и поплыть по организму куда не надо. И это уже опасно. Бинты сдавливают вены, делают просвет уже, и кровь бежит быстрее. Клапаны работают, как надо, комочки не образуются — всё гуд. Поняла? Дочь задумчиво посмотрела в окно и закивала. Я закатал штанину треников и только сейчас заметил, что один носок тёмно-серый, а другой чёрный. Но зато оба без дырок! Дверь снова открылась, Лера торжественно подняла вверх охапку листов. Выписка почти всегда напоминает не то техническую документацию к сложной ракетной установке, не то манифест. — У меня всё на руках, — объявила супруга. — Собираемся. Она взяла пакет с вещами, я опёрся на трость, и Соня ухватилась за мою свободную руку. Мы вышли, двинулись по коридору, но дочка трость проигнорировать не могла. — Папусик, а почему ты с палочкой? — Соня, — Лера вздохнула с наигранным отчаянием, — ты папу уже, наверное, замучила вопросами! — Да нет, — улыбнулся я и повернул трость набалдашником к ребёнку. — Смотри, какой ворон на ручке, видишь? С крылышками. Это тоже для полётов в космос. Соня покосилась на ворона. Было видно, что она не верит. В конце концов, ей шесть, а не три. Но она ничего не сказала, только носом шмыгнула. А что она могла сказать? Да и мы с Лерой что могли объяснить?.. «Паранеопластический периостит — это воспаление надкостницы трубчатых костей в ответ на рост опухоли»? Как это облечь в метафору для ребёнка? Гномик в груди превратился в собаку и грызёт теперь ещё и ноги? Нет уж. Пусть лучше будет крылатый ворон для полётов. Мы спустились на лифте, я прислонился к стене кабины, смотря на то, как мелькают цифры этажей. На парковке было холодно, и я накинул пальто поверх футболки. Мы добрались до машины, Лера открыла дверцу для Сони. — Папа впереди сядет? — спросила у меня супруга. — Нет! — тут же заявила Соня. — Пусть папа со мной сидит! Мы с женой переглянулись, но она пожала плечами, мол, решай сам. — Хорошо, — сказал я, подходя к задней дверце с другой стороны, прикидывая траекторию. Главное — не сильно сгибаться в поясе. При резких движениях трубка натягивается. Я развернулся спиной к сиденью, упёрся левой рукой в трость, правой — в дверной проём. Я контролировал каждый градус наклона. У меня почти получалось, но в какой-то момент стома всё-таки дёрнула резкой болью. Я зажмурился, задержал дыхание и довёл посадку до конца. — Папусик? — жалобно позвала Соня. — Всё хорошо, — ответил я, не открывая глаз. Лера завела двигатель, мы выехали с парковки и влились в поток. За стеклом тянулись мокрые фасады, редкие прохожие, огни витрин… потому что иначе без огней совсем тоскливо. Дочь болтала без умолку. Вернее, она болтала обо всём сразу, но постепенно в её речи прорезалась главная тема, ради которой она, кажется, и хотела сидеть со мной рядом. — А ещё Марина Исааковна сказала, что я буду выступать на новогоднем концерте в музыкальной школе! Ты придёшь? Я повернул к ней голову. В глазах дочери не было и тени сомнения. Она даже не могла представить себе ситуацию, где папа пропустит её первый концерт. — Конечно, приду, — сказал я. — Честно-честно? — расцвела Соня. — Честно-честно. Она тут же принялась рассказывать, какое у неё будет платье, какую они подготовили красивую пьесу. И что Марина Исааковна говорит, что у неё отличная постановка руки. Я слушал и старался не заплакать. Вместо этого смотрел на её маленькие ручки, которые в сентябре Гольдман посчитал слишком короткими и широкими для виолончелистки. Но эти пальцы на гриф поставил я, и Марина Исааковна оценила наш с Соней труд. Новый год через четыре недели… Вельнивецкий недавно пересмотрел свой прогноз. Раньше он говорил «год», а теперь «возможно, месяц, возможно, полгода». И я жил в этом «возможно», как в комнате без стен. С одной стороны — свобода, с другой — не на что опереться спиной. Я мысленно отодвинул статистику в сторону — туда, где ей и место, в папку с пометкой «макулатура». И принял решение. Не обещание, не надежду, а именно твёрдое решение, что доживу до этого концерта. Что увижу, как она сидит на сцене со своей бордовой восьмушкой — серьёзная, с бантом, — водит смычком по струнам. А я буду хлопать. Может, даже встану с места и буду аплодировать стоя. — Папусик, а ты что молчишь? — Я слушаю, котёнок. Продолжай. Как называется пьеса? Соня набрала в грудь воздуха и затараторила с новой силой. Я думал о том, что воля к жизни — это последняя территория, которая ещё принадлежит мне. Переложить ответственность на Вельнивецкого, на капельницы и таблетки — это легко. Это превращение в биологический объект, который ждёт. Ждать смерти — значит уже начать умирать. Я знал, что безволие — самый коварный ускоритель времени, который гонит клетки к финишу быстрее, чем положено. Это не гарантирует никакой победы, потому что о ней речи не шло уже давно, но зато это было единственным способом заставить смерть прийти за мной, а не украсть меня из-за угла, пока я сдался и закрыл глаза.