Часть 1. Невозможно уснуть с победителями

Химический запах роз бьёт по обонянию, едва ли не заглушая вонь канализации. Самый неуместный аромат для полчищ омерзительных переродков. Учуяв его, Китнисс прямо-таки изменилась в лице. Очередной план Сноу, его извращённая игра, где каждый ход рассчитан на пробуждение панического страха противника. К этим ароматам примешивается стойкий железный запах крови. Белая тварь без глаз, со склизкой кожей и хвостом ящерицы замахивается в последнем ударе. Говорят, в такие моменты вся жизнь приносится перед глазами. Мыслям не осталось места в предсмертной судороге инстинктов: я должен отвлечь их, пока остальные уходят. Связных картин в мыслях в самом деле нет: натренированное тело действует на автомате, вонзая трезубец в мерзкую плоть. Внезапно, переродка снимает стрела: не обычная, а напичканная мудреными механизмами - я тут же узнаю творение Бити. Меня хватает чья-то рука и резко дёргает наверх. Моё почти разорванное переродками тело пытается подчиняться и убираться отсюда побыстрее. Ступени лестницы кажутся бесконечными. - Морник, МОРНИК, МОРНИК!!! - слышу я отчаянный голос пересмешницы, а в следующую секунду всё вокруг сотрясается от мощного взрыва. {•~°~•} Какое-то время я пытаюсь понять, что происходит, и где я нахожусь. Первым ко мне возвращается обоняние: в носу все ещё остаётся кровавая вонь роз. Это наконец возвращает меня к действительности: метро, переродки, взрыв голографа. Голова пульсирует от боли и кружится, словно я попал в сильное морское течение, меня тошнит. Вокруг меня царит полная, неправдоподобная тишина. Всё тело болит, я ощущаю себя разорванной лоскутной игрушкой. Открываю глаза ровно настолько, чтобы разглядеть что-нибудь сквозь ресницы, и вижу капитолийский интерьер. Здесь невероятное множество тряпок и готовых одежд из самого разнообразного меха. В следующую секунду надо мной склоняются одновременно встревоженные и обрадованные лица Китнисс и Пита. Их губы шевелятся, что-то беззвучно проговаривая, но я по-прежнему ничего не слышу. Отрицательно качаю головой, и её тут же накрывает новая волна боли. Сойка что-то объясняет Питу - наверное, рассказывает, что тоже потеряла слух, когда взорвала еду профи на своих первых играх. Я вдруг замечаю, что взгляд Пита изменился: вместо мрачного недоверия и ненависти в нём затеплилось что-то осознанное. Когда он смотрит на Китнисс, я вдруг узнаю прежнего Мелларка. Что же между ними успело произойти, пока я лежал в отключке? Когда я вновь вспоминаю, как ориентироваться в пространстве, Китнисс осторожно протягивает мне воды. - Главный медик в отряде спешит на помощь? - своего голоса я не слышу, но не могу удержаться от нехорошей шутки. По губам читаю, куда меня послали. Утолив жажду, медленно поворачиваю голову и оглядываю оставшихся. Гейл спит, как мёртвый, но его грудь точно вздымается. Крессида бледная, как лист бумаги, сидит, поджав губы, и ни на кого не смотрит: сказать, что она вымотана до предела - ничего не сказать. Поллукс сгорбился, отвернувшись от всех. И больше никого. По привычке трибута, я начинаю подсчитывать погибших. Митчелл. Мессала. Кастор. Джейсон. Обе сестры Лиг. Хоумс. Боггс. Восемь человек. Леди и джентльмены, добро пожаловать в семьдесят шестые голодные игры. Через несколько часов в правом ухе появляются хоть какие-то звуки. Я тут же спрашиваю, где мы. Мой голос звучит хрипло, к тому же я отчего-то начинаю заикаться. - Мы в подвале магазинчика Тигрис, - сообщает Крессида пустым, словно разбитая раковина, голосом, - Она была стилистом первого. - Выходит, мы совсем рядом с Капитолием, - понимаю я. Дальше разговор не идёт. Это и не удивительно, каждая смерть давит, словно собственная могильная плита. Всё же эти игры гораздо страшнее. В них может совсем не быть победителя, а вместо союзников друзья. Смерть осознать невозможно, даже если ты сам - убийца со стажем. В ней нет закона и нет справедливости, один лишь неуловимый момент, когда сосуд для души превращается в пустую плоть. Когда на тебя смотрят пустые глаза, разом растерявшие всякое выражение. - Поешь, - устало окликает меня Китнисс, - Или ты научился питаться воздухом? - Есть, капитан Эвердин, - киваю я, принимаю банку консервов и придурочным капитолйским голосом декламирую, - Победителям только самое лучшее! Никто не отвечает: все слишком вымотаны. Вскоре мы ложимся спать, возможно, в последний раз. Наконец-то всё решится: Капитолий или мы. Я сразу же проваливаюсь в глубокий сон, даже не успев вспомнить о кошмарах. Передо мной раскидывается удивительное лазурное небо и море. Волны весело плещутся, привычно шумят и наплывают друг на друга. Я захожу в воду, и белая пена ласково льнёт к моим ногам, словно бы узнала меня. Я с головой погружаюсь в море, штопором ухожу под воду, внезапно выныриваю, отфыркиваясь от солёных брызг. Внезапно небо розовеет, воздух становится влажным и душным, словно на арене семьдесят пятых голодных игр. Вода стремительно окрашивается багровым, и вот уже целое море густой горячей крови старается утащить меня ко дну. Я изо всех сил гребу к берегу и, наконец, выбираюсь. Вдруг из песка появляется цилиндр, который отрезает трибутов, чтобы диски подняли их на арену. За стеклом клубится туман. Тело Мэггз извивается в предсмертных судорогах, за ней в белой дымке появляются очертания Энни. За стеклом цилиндра толпятся переродки всех мастей, воздух наполняет удушливый, тошнотворный запах крови и роз. - ЭННИ!!! - я подбрасываюсь от своего же крика. Сердце бьётся в бешенном ритме, словно стараясь разорвать грудную клетку, стучит в висках и шее. Крессида и Поллукс даже не пошевелились: привыкли уже к ночным крикам. Пит поднимает голову и смотрит на меня. В почти полной темноте блестят его наручники, с которыми он всё никак не расстанется. - Она в тринадцатом, Финник, в безопасности, - отзывается Китнисс. Оба садятся рядом, Пит - насколько позволяют кандалы. - Ничего, приснилось, будто меня заперли в центре преображения, и сделали капитолийского модника, - вырывается унылая шутка. Чем больше я дурачусь, тем ближе я к тому, что мне хочется из себя представлять. - Энни точно тебя не узнает, - кивает Сойка и криво усмехается. - Невозможно уснуть с победителями, да? - замечаю я. - Правда, что в первую ночь на арене был очень красивый закат? - спрашивает Пит, как всегда невпопад. - Ты показал его умирающей морфлингистке из шестого, - киваю я, - Успокаивал её перед смертью. Повисает пауза. Все мы прекрасно понимаем, что вряд ли сможем заснуть, пусть даже изранены, утомлены и завтра планируем свергнуть Капитолий. - Спрашивай, - подбадриваю я Пита, - Всё равно заснуть не удастся, так хотя бы поиграем в правду или ложь. Мы втроём вспоминаем какие-то мелочи из жизни. Для Пита важны странные детали: как выглядит хлеб из четверго дистрикта, какого цвета был парик у Эффи в день второй их жатвы, был ли у Китнисс кот. Наконец, мы успокаиваемся и понемногу возвращаемся в реальность. - Поспи, тебе же больше всех досталось, - советует Пит. Только сейчас мне в голову приходит мысль: смогу ли я завтра подняться на ноги? Я лишь машу рукой и закрываю глаза.