15. Воскресенье

Утро прошло почти обычно. Лика проснулась позже Аораса: в коридоре уже пахло чаем и тёплым хлебом. Она неловко пригладила волосы и вышла из комнаты, а он встретил её сдержанной улыбкой и поставил перед ней чашку. За завтраком они почти не говорили — Лика украдкой разглядывала его строгий профиль, а Аорас будто намеренно держал разговор в бытовых мелочах, словно обычный день мог оттянуть неизбежное. Они оделись без спешки. Их молчание не было холодным — напротив, оно казалось наполненным невидимой поддержкой. В каждом движении Аораса Лика чувствовала заботу: он подал ей куртку, чуть задержав пальцы на её плечах; придержал дверь; проверил, удобно ли она стоит перед телепортацией. Это были мелочи, но именно они удерживали её от того, чтобы снова впасть в панику. Аорасу самому становилось неловко от этой внимательности — слишком явной, слишком открытой для него. Но он не сказал ни слова, лишь незаметно отводил взгляд, когда ловил её благодарные глаза. Мир вокруг дрогнул, и в следующее мгновение они уже стояли в холле больницы. Всё было так же, как и в прошлый раз: чистые стены, лёгкий запах лекарств, приглушённый свет. Только внутри Лики теперь всё сжималось сильнее — память о прошлой процедуре ожила в теле холодным комком. Навстречу им вышли две знакомые медсестры. В этот раз они не торопили, не осматривали Лику слишком придирчиво — лишь остановились в стороне, обменявшись быстрым взглядом с Аорасом. Он шагнул к ним, заговорил негромко, и в его голосе слышалась та же уверенность, что и утром. Лика в это время осталась чуть позади, пытаясь собрать дыхание. Тишина коридора давила. Белые стены будто сдвигались ближе, становились тесной клеткой. Шаги Аораса, глухо отдающиеся в плитке, внезапно показались ей слишком громкими, слишком резкими. А потом — голоса медсестёр, ровные, спокойные, как фон, но именно это спокойствие ломало изнутри: будто они знали, что сейчас с ней будет, и привычно ждали. Сердце сорвалось в бешеный ритм. Лика сначала подумала, что просто волнуется, но через секунду дыхание сбилось — короткое, рваное, будто лёгкие вдруг разучились работать. Грудь сдавило так, что она машинально схватилась за воротник свитера, пытаясь вдохнуть глубже, но воздух будто не доходил до конца. В горле стало сухо, ладони вспотели, пальцы задрожали. Картинки вспыхивали одна за другой: бледный парень на больничной койке, девушка с застывшим, обессиленным лицом. Она вспомнила, как их тела казались измученными, выжатыми досуха. И вот уже не они — а она сама лежит там, с бледной кожей и опустевшими глазами. Эта мысль хлестнула сильнее, чем любой удар. Мир поплыл. Пол под ногами качнулся. Лика зажала рот ладонью, стараясь не сорваться на рыдание. Но слёзы уже проступали. — Лика? — голос Аораса прорезал мутный звон в ушах. Она едва подняла на него глаза. В этот миг он сразу понял — это не просто испуг. Это был настоящий обвал. Аорас поспешил вперёд и без колебаний заключил её в объятия. Его руки легли крепко, надёжно, будто собирали воедино то, что вот-вот рассыпалось бы. Лика вцепилась в его рубашку, пальцы дрожали так, что с трудом слушались. — Тише, — прошептал он прямо над ухом. Его голос звучал ровно, спокойно, как будто ритм его слов мог задать ей дыхание. — Всё хорошо, ты не одна. Я с тобой. Он осторожно прижал ладонь к её затылку, другой обхватил её плечи. На миг сквозь пальцы пробежало едва ощутимое тепло заклинания — мягкая волна, накрывшая дрожь изнутри. Словно в теле зажглась крошечная свеча, и сдавливающий мрак чуть отступил. — Дыши, — тихо попросил он, подстраиваясь под её сбившийся ритм. — Вдох… и выдох. Я с тобой. Сначала ей казалось, что она захлёбывается воздухом, но постепенно, с каждым его словом, дыхание выравнивалось. Сердце всё ещё билось слишком быстро, но оно уже не рвалось из груди. Слёзы текли, срывались на его плечо, но в них было меньше отчаяния. Минуты тянулись как вечность. И только его руки, его низкий спокойный голос удерживали её от полного провала. Наконец, Лика оторвалась от его груди на полшага, всё ещё дрожащая, но уже способная произнести слова. — Я… сделаю это, — выдохнула она хрипловато. — Чтобы помочь духам. Чтобы помочь… Тэну. Аорас на секунду прикрыл глаза и крепче прижал её к себе, а потом отпустил ровно настолько, чтобы она могла выпрямиться сама. В его взгляде было всё: и серьёзность, и усталое понимание, и та нежность, которую он обычно прятал. — Вот так, — тихо сказал он. — Ты справишься. Медсестры, всё это время державшиеся настороженно, теперь опустили руки. Их напряжение чуть-чуть отступило. Лику провели в отдельную палату с низким светом. Белые стены казались слишком пустыми, словно специально создавая ощущение стерильности и отчуждения. За ширмой стоял небольшой стул и аккуратно сложенный комплект: тонкий халат серого цвета, пакет с одноразовым бельём и тапочками. Одна из медсестёр — та, что была чуть мягче в голосе, — остановилась рядом, опустив взгляд на бумаги. — Пожалуйста, сними всю одежду, — сказала она ровным тоном, но в конце её голос прозвучал чуть мягче. — Вещи можно оставить здесь, мы сложим их аккуратно и уберем. Украшения тоже придётся снять. — Всю?.. — Лика неловко переминалась с ноги на ногу, стараясь не смотреть прямо на женщин. — Да, до белья. Лифчик тоже, — безэмоционально добавила вторая медсестра, глядя прямо на неё. — Вместо него наденете вот это. Она показала тонкий одноразовый топ на завязках, больше похожий на медицинскую повязку. Лика почувствовала, как вспыхнули её щёки — даже не от того, что придётся раздеваться, а от самого факта её уязвимости. Медсестры отошли за ширму. Стараясь не задерживать процесс, Лика молча стянула с себя свитер, затем джинсы, складывая всё на стул. Сережки тихо звякнули, когда она сняла их и осторожно положила поверх одежды. От этого стало ещё тоскливее: казалось, что вместе с вещами она снимает и защиту. Девушка надела серый халат. Ткань была холодной и тонкой, но при этом довольно жесткой. Лика затянула завязки на груди, поправила рукава халата. Одна из женщин ловко собрала её волосы в высокий хвост и затянула резинку. — Теперь заклинание, — сухо сообщила вторая. Медсестра положила ладонь Лике на живот, и по телу прокатилась странная прохлада. Это было не больно, но в желудке возникло ощущение неприятной пустоты. Сразу же появилось сильное, резкое желание пойти в уборную. — Быстрее, — та же медсестра указала рукой на дверь сбоку. Лика сжала губы, кивнула и поспешила, чувствуя, как горячая волна стыда смешивается со страхом. Уборная оказалась маленькой, стерильной, даже там всё было подчинено одной идее — ничто лишнее не должно мешать. Когда она вернулась, глаза её чуть блестели от напряжения, но она молча кивнула, показывая, что готова. — Хорошо, — мягче произнесла первая медсестра, и на мгновение её взгляд стал почти человеческим. — Надень это. Она протянула лёгкие одноразовые тапочки. Лика натянула их на босые ноги и заметила, что пальцы дрожат. Обе женщины переглянулись — и та, что была холодна и бесстрастна, открыла дверь в коридор: — Пойдём. Их шаги тихо шуршали по полу, когда они повели её дальше, к самому центру — к залу, где должно было случиться главное. Коридор заканчивался массивной дверью, за которой уже слышался гул — приглушённый, будто дыхание огромного механизма. Но прямо у входа, прислонившись к стене, ждал Аорас. Он не вмешивался в подготовку, стоял в стороне, руки сложены за спиной, но его взгляд был сосредоточен, напряжён. Когда Лика появилась в больничном халате и лёгких тапочках, он шагнул ближе. — Ты… всё ещё уверена в этом? — голос его звучал спокойнее, чем выражение лица. В нём не было холодности, наоборот: он плохо скрывал своё беспокойство. Лика остановилась, сжала край халата пальцами. Сердце её билось чаще, чем хотелось, но она кивнула: — Да. Он посмотрел на неё ещё мгновение, будто проверяя, не врёт ли она самой себе. Потом шагнул ближе и осторожно, с неожиданной для него самого мягкостью, заключил её в объятие. Его ладонь легла ей на спину, другая — чуть коснулась плеча. — Дальше меня, конечно, не пустят, — тихо сказал он, и его голос впервые за долгое время предательски дрогнул. — Но я буду ждать здесь. Лика замерла, прижавшись к его груди. Внутри всё смешалось: испуг, смущение, тепло. Щёки вспыхнули, а в груди стало тесно — от странного переплетения страха и тихой радости. Она подняла руки и неловко, но искренне обняла его в ответ. — Хорошо, — прошептала она. Аорас отпустил её медленно, словно заставляя себя разорвать этот момент. Ещё раз посмотрел прямо в глаза — и только тогда сделал шаг назад. Медсестра бесстрастным движением открыла дверь. Лике ничего не оставалось, кроме как вдохнуть поглубже, шагнуть вперёд и исчезнуть в свете зала. Когда двери за её спиной мягко, но неотвратимо захлопнулись, Лика вздрогнула. Сразу стало непривычно тихо — настолько, что слышалось собственное дыхание и слабое эхо шагов. Помещение было высоким, метров шесть до потолка, но не особо просторным — стены нависали довольно близко, будто замыкали её в клетке. Свет падал холодный, ровный, без тени, от чего всё казалось ещё более стерильным и неживым. Прямо напротив входа висели тяжёлые бордовые портьеры. Они закрывали дальнейший проход, и от этого становилось ещё страшнее: за ними явно что-то было, но что именно — оставалось неизвестным. Справа стоял длинный стол, с четырьмя креслами. Медсестры тут же подошли к нему и сложили там какие-то бумаги. Они были слишком обыденны, и именно от этого вызывали тревогу — будто напоминание о том, что здесь не один человек проходил через "процедуры". А слева... Лика замерла, на миг забыв вдохнуть. Огромная конструкция возвышалась прямо у стены. Каркас из прочного металла с тёмными креплениями для рук и ног, переплетение труб и кабелей, блеск металлических соединений — всё это выглядело одновременно продуманным и безжалостным. Даже без слов было ясно: именно туда её и поместят. В груди похолодело, ладони вспотели. У дальней стены стояла тележка-каталка. Она будто нарочно была выставлена так, чтобы бросаться в глаза — и в то же время казаться «случайно оставленной». Но Лика не могла отвести взгляд. Сразу, без слов, стало понятно её назначение: сюда перекладывают тех, кто не может идти сам. Девушку осторожно повели вперёд. Её шаги отдавались гулким эхом, будто зал подталкивал её всё ближе и ближе к аппарату. Халат слегка шелестел по ногам, а дыхание стало прерывистым. Медсестры не спешили. Они будто давали Лике время самой всё рассмотреть, ощутить. И от этого становилось только хуже. Сначала её попросили снять халат. Лика замерла, пальцы дрожали на тонкой ткани, но она подчинилась. Словно во сне, аккуратно стянула с плеч и передала одной из медсестёр. Холодный воздух ударил по коже, и даже больничный одноразовый топ показался слишком лёгкой и ненадёжной защитой. — Разуйся, — произнесла та же мягкая сестра, и голос её прозвучал спокойнее, чем хотелось бы. Лика подчинилась снова, оставшись босиком на холодном полу. Теперь она стояла прямо под аппаратом. Каркас нависал над ней, словно металлический хищник, и Лика ясно увидела, что крепления расположены выше её роста. Сначала мелькнула нелепая мысль: «Я даже не дотянусь…» Но тут же пришло понимание: так и задумано. Чтобы подвесить. Чтобы полностью обездвижить. Медсестра с мягким голосом тихо добавила, наклоняясь ближе: — С тобой будет проще. Ты знаешь о духах. Мы можем использовать свои силы, чтобы быстрее подготовить тебя. Слова вроде бы звучали как поддержка, но у Лики внутри только холоднее стало. Небольшая тележка подкатила почти бесшумно. На ней поблёскивали металлические предметы — ровные линии, сверкающие отблески металла, белые, черные цвета. Лика на секунду отпрянула взглядом, будто это могла спасти, но этот блеск уже зацепился за её воображение. Вторая медсестра протянула руку и подняла с тележки предмет. В свете ламп он выглядел почти абсурдно простым — чёрный шарик с крошечными отверстиями, ремешки из кожи. Но Лика сразу поняла, что это. И сердце больно ёкнуло. — Открой рот, — произнесла та, с безэмоциональным лицом. Голос был сух, не оставляющий пространства для споров. — Это необходимо. Чтобы ты случайно не прикусила себе язык или щеку. Лика сжала губы, дрогнула, но потом глубоко вдохнула и всё же подчинилась. Кляп лег тяжело, заполнил рот холодным инородным пластиком. Ремешки затянулись на затылке, застёжка щёлкнула — и Лика вдруг ощутила, как резко сократилось пространство свободы. Даже звук дыхания изменился — теперь он отдавался в голове громче, смешиваясь с тихим стуком сердца. Она вздохнула сквозь отверстия и сама удивилась дрожи этого звука. В этот момент в зал вошли ещё две девушки. Они были не в халатах, а скорее в костюмах: медицинская рубашка и штаны. Тоже духи. Это было видно по лёгкости их движений, по тому, как их шаги рассекали воздух. Они подошли к Лике и, не говоря ни слова, осторожно подхватили её. И тело девушки вдруг оторвалось от пола. Она вздрогнула всем телом, попыталась найти опору, но её просто медленно подняли в воздух. Сердце забилось так сильно, что она услышала его стук в ушах. Первые две медсестры в это время уже тянулись к креплениям. Сначала руки — Лика дёрнулась, но ремни с мягкими подушечками захлопнулись, и она ощутила, как жёсткий каркас фиксирует их. Потом ноги — кожа коснулась прохладной ткани подкладки. Затем ремень на животе — он уже полностью лишил девушку возможности двигаться. С каждой минутой вязкая беспомощность опутывала тело: от снятого халата, от босых ног на холоде, от того, что даже говорит она теперь не могла. Она оказалась подвешена, в полной тишине. Две дух-девушки плавно отпустили её, и она осталась висеть, зафиксированная, чужая в этом металлическом каркасе. Они спокойно прошли и сели за стол, будто всё происходящее было привычной рутиной. А у Лики внутри всё сжалось. Щёки горели от смущения, но куда сильнее было другое — отчётливое чувство уязвимости. Она закрыла глаза и втянула воздух сквозь кляп, и дыхание стало судорожным, тяжелым. «Даже не знаю, что хуже, — мелькнуло у неё в голове. — Когда духи говорят прямо, что думают… или когда совсем ничего не говорят». Как будто в ответ на её внутренние слова, тишина вокруг стала ещё ощутимее. Ни одного комментария, ни лишнего взгляда. Только движение рук. Более мягкая медсестра подошла к тележке и взяла связку длинных тонких игл. Металл блеснул в холодном свете ламп. Лика невольно задержала дыхание. Их было слишком много. Она не стала считать, но вид этого тонкого леса металла уже сам по себе сжал горло. Пальцы девушки дрогнули, будто она могла ухватиться за воздух, но ремни надёжно держали. Медсестры без лишних слов подсоединили к иглам знакомые полупрозрачные трубки. Взгляд Лики скользнул по ним — и сердце замерло. Она помнила, для чего они. Для отвода энергии. Первая игла вошла в левое предплечье. Глубоко, вдоль кожи. Лика видела, как тонкая линия металла исчезает под её собственной кожей, и даже различала, где она заканчивается внутри. Жгучая боль полоснула по руке. Она резко вдохнула сквозь кляп — воздух свистнул в отверстиях шарика, и только это выдало её реакцию. Иглу закрепили прозрачным тейпом, зафиксировав, как часть неё самой. Вторая — в правое предплечье. Та же жгучая дорожка боли, будто кто-то проводил по ней раскалённой проволокой. Лика стиснула шарик зубами, крепче, чем собиралась. Третья — в плечо, с внутренней стороны. Мышца вздрогнула, словно протестуя. Четвёртая — в другое плечо. Лика уже морщила лицо, едва удерживая дыхание ровным. Пятая — вдоль рёбер, с правой стороны. Холодная игла пробралась под кожу, и боль словно разлилась по бокам, под дыханием. Она судорожно дёрнула грудью, пытаясь вдохнуть, но крепление на животе не позволило. Шестая — зеркально, с другой стороны. Теперь каждое дыхание отдавалось резью. Седьмая — низ живота. Острая, жёсткая боль в таком интимном месте заставила её выгнуться, но ремни не дали. Она выдохнула в кляп, стиснув его так, что зубы заныли. Восьмая — вдоль лопатки. Холод прошёл по спине, а вслед за ним разлилось жжение. Девятая — другая лопатка. Тело дёрнулось, и ремни чуть скрипнули под натяжением. Десятая и одиннадцатая — внутренние стороны бедер. Лика зажмурилась, щёки вспыхнули, грудь прожгло стыдом и болью одновременно. Двенадцатая и тринадцатая — уже боковые стороны бедер. Непрошеная слеза скатилась по щеке. Лика уже почти не смотрела — только тяжело дышала сквозь шарик, губы натёрлись об пластик. Когда последняя игла вошла, её тело стало похоже на карту боли. Каждое место горело, тянуло, пульсировало. Лика держалась. Ни звука не вырвалось. Только дыхание стало резким и тяжёлым. На уголках глаз блестели слёзы, но она даже их не замечала. Всё внутри было занято одним — терпеть. Лика не успела толком перевести дыхание от жгучих следов игл, как медсестры снова приблизились. Их движения оставались ровными, чёткими, без лишней суеты. Одна за другой к её телу приклеивались круглые пластины на прозрачных тейпах: на запястья, на икры, на бока, на живот, на лопатки. Под пальцами медсестры холод пластин обжигал кожу, и каждый новый контакт заставлял Лику дёргаться, хоть она и понимала — больно не будет. Но всё равно это ощущалось так, словно её тело постепенно обволакивали чем-то чужим, связывая не только ремнями, но и проводами. Когда последний провод защёлкнули, Лика почувствовала, что теперь она будто превратилась в часть огромной машины. Её дыхание участилось. И тут — финальный штрих. К ней приблизили странные обручи. Тяжёлые, металлические. Один за другим их поднимали и закрывали вокруг её тела: бедра, голени, предплечья, плечи, грудь, живот. Каждый обруч защёлкивался с глухим металлическим звуком. Они не касались кожи, но именно это и пугало: Лика чувствовала, что свободное пространство внутри — обманчиво. Словно она оказалась в невидимой клетке, где стены не давят, но дышать становится тяжелее. Она сглотнула. Боль от игл никуда не делась, но теперь её волновало другое: нарастающее ожидание, как перед прыжком в холодную воду. — Готова? — мягко спросила одна из медсестёр. Лика, собрав волю в кулак, кивнула. Ремешки кляпа заскрипели на затылке от движения головы. Щелчок. Аппарат ожил. Сначала — лёгкое гудение, похожее на далёкий рой насекомых. Потом по проводам пошёл ток. Слабый, терпимый, но всё равно более острый, чем в прошлый раз. Лика резко вздрогнула: мышцы невольно сокращались. Сначала пальцы, потом руки, потом ноги. Дрожь пробегала по телу, и казалось, что она теряет контроль над самой собой. Губы стиснули шарик, дыхание сорвалось. Она поморщилась, но терпела. В этот момент над головой с тяжёлым рыком включилась вентиляция. До этого Лика не замечала решётку на потолке, но теперь из неё вырвался мощный поток воздуха, унося невидимые испарения. А потом началось самое страшное. Из обручей вокруг её тела пошёл пар. Сначала он был мягким, почти приятным, как в тёплой бане. Тело немного расслабилось, но ненадолго. Пар густел, становился горячее, словно воздух вокруг начинал кипеть. Влажный жар лип к телу, обволакивал каждую клеточку, и тут же перешёл в мучительный огонь. Лику обдало со всех сторон, словно её окунули в кипящую воду. Кожа вспыхнула болью — резкой, беспощадной, не дающей отдышаться. Она резко выгнулась, дернулась в креплениях, но те только жалобно звякнули, не дав ни малейшей свободы. Крик вырвался сквозь кляп, захлебнувшись эхом и превратившись в искажённый стон. Глаза сами открылись — и тут же заслезились, слёзы потекли по щекам. Лика забилась, отчаянно пытаясь оттолкнуться от этого обжигающего воздуха, но пар пронизывал всё. Его жгучее дыхание касалось живота, спины, лица, бедер. Она трясла головой, стискивала шарик кляпа до скрипа зубов, но крик всё равно пробивался наружу, с каждым вздохом прерываясь на хрип и рыдания. Мышцы само сводило в судорогах: от жара и от тока, который продолжал бегать по нервам, дёргая её тело как марионетку. Всё смешалось — жжение, толчки, слабость. В висках гул, в груди — отчаянная дрожь. Лика захлёбывалась в собственных рыданиях, и от этого всё становилось ещё страшнее: ей казалось, что она не выдержит и минуты. А медсестры, всё так же спокойные, будто и не слышали её. Они делали пометки, проверяли какие-то приборы, и их равнодушие только усиливало ужас: Лика понимала, что для них её крик — не трагедия, а лишь естественный звук работы механизма. И именно в этот момент она впервые ясно почувствовала: энергия уходит. Не кровь, а что-то глубже, важнее. С каждым сокращением мышц, с каждым жгучим порывом жара изнутри вытаскивало частички её самой. Она была словно сосуд, который начинают наполнять давлением, пока содержимое не разорвет его изнутри. Воздух был густым, влажным, и каждый вдох приносил новый удар боли, как будто она вдыхала кипяток. Вскоре по коже проступили алые пятна, тут же превращаясь в пузыри — ожоги. Они вздувались на предплечьях, вдоль рёбер, на животе. Слёзы текли сами, не принося облегчения, но и сдерживать их небыло сил. В этот момент аппаратура переключилась: жар вдруг стал чуть слабее, но ток по проводам усилился в несколько раз. Тело выгнулось дугой, мышцы сокращались так сильно, казалось, что она стала тряпичной куклой, которую трусили над полом. Лика не могла даже закричать: рот был раскрыт, но вместо крика вырывался лишь сдавленный хрип. Её трясло непрерывно, каждое сокращение отдавалось в сердце, в виски, в позвоночник. По коже начали проступать те самые странные узоры — красноватые, словно ветвящиеся молнии. Они расходились от мест, где входили иглы, по всему телу, превращая её кожу в живую карту непонятных сосудов. А потом снова — переключение. Ток стал слабее, и голос вернулся. Лика заорала так, что горло сразу обожгло изнутри. В тот же миг пар ударил новой волной — обжигающей, влажной, давящей. Ожоги тут же усилились, боль стала невыносимой. Секунды тянулись вечностью. Она не знала, сколько времени прошло — минута, час, день. Всё слилось в один поток боли, жара и тока, обрывающий мысли. И всё же среди хаоса в голову пробилась крохотная мысль: "он рядом". Сквозь слёзы и замутнённое зрение Лика подняла глаза на дверь, где остался Аорас. Ей показалось, что она почувствовала его взгляд — и это на мгновение стало якорем. Внутри будто мелькнула искра облегчения: не одна. Но реальность вернулась мгновенно. Снова пар, снова судороги. Кожа горела и ныли ожоги, каждый новый удар жара был новой пыткой. В какой-то момент Лика уже не понимала, в сознании ли она. Мир плыл перед глазами. Мысли растворялись, оставляя только одну: "я давно должна была умереть". Но что-то — или кто-то — искусственно удерживало её на грани, не давая упасть в темноту. В этом и был кошмар: смерть не приходила. Она была вынуждена жить и терпеть до конца. Жар и ток переплелись, превратив её тело в чужое, сотрясаемое ударами тока и погружённое в кипяток. Она молила, чтобы сознание ушло, чтобы тьма смела всё это, но обморок не приходил. Предательски не приходил. Всё перед глазами расплывалось, стены растворялись в мареве пара, свет ламп превращался в ослепительные белые круги. И в этой слепящей пустоте ей почудилось движение. Сначала — будто чья-то тень мелькнула сбоку. Лика хотела отвернуться, но не могла. Тень вытянулась, оформилась — и вдруг в белом мареве она различила силуэт. По описанию она его узнала. Тэн. Тот самый мальчишеский облик духа, о котором ей рассказывал Аорас. Лёгкая фигура, чуть мерцающая, словно сотканная из разорванных искр энергии. Его глаза — невыразимо спокойные. И взгляд прямо в неё. На секунду боль будто отступила. Она не знала, иллюзия ли это, плод ли перегруженного мозга, или сама сила отзывалась на её мучение. Но видение казалось слишком настоящим. Тэн не сказал ни слова, лишь протянул руку. Его губы чуть дрогнули, будто он пытался улыбнуться. И Лика, едва дыша, почувствовала — в этом жесте было всё: просьба, благодарность, слабая надежда. Лика дернулась, хотела сказать ему что-нибудь, но новое жжение прорезало тело, и видение дрогнуло, стало таять. Но прежде, чем раствориться окончательно, Тэн наклонил голову и будто беззвучно прошептал: «Спасибо». Лика ещё пыталась удержать этот образ, но силы окончательно покинули её. Мир расплылся. И она, наконец, провалилась в долгожданную тьму. Тьму, где не было боли. Где не было ничего, кроме успокоения.