24.05.2020 (I)

      Утренняя прохлада коснулась кожи Мишель, заставив поежиться. Рядом, на смятой простыне, мирно спала Молли. Она лежала без одеяла, вытянувшись во всю длину, словно кошка, греясь в лучах восходящего солнца. Мишель знала, что Молли часто мучают кошмары, отголоски прошлого, полного насилия и потерь, и это всегда отражалось на ее лице, придавая ему болезненное, грустное выражение, словно у потерявшегося ребенка. Но сейчас, к удивлению, на губах Молли играла легкая, почти незаметная улыбка. Что ей снилось? Может быть, что-то хорошее, что-то из прошлой жизни, что-то, что заставляло ее забыть о кошмарах и опасностях?       Задержав дыхание, Мишель наклонилась, рассматривая спящую подругу. Белые, чуть сероватые пряди волос, контрастируя с темными бровями, нежно свисали на ее лоб. На белой коже, словно карта сражений, пестрели синяки. Прямо от левого плеча, там, где начиналась россыпь крошечных татуировок в виде искр и звездочек, её рука была словно расписана в мрачные узоры насилия. Самые крупные синяки располагались ближе к самому плечу, постепенно уменьшаясь к локтю, словно кто-то сжимал её руку с неистовой силой.       Невольно, Мишель коснулась кончиками пальцев своего бока, чуть ниже ребер. Там, под кожей, чувствовался неровный рубец. Он был бледным, словно выцветшая татуировка. Его поверхность была неровной, с небольшими бугорками и впадинками, а кожа вокруг слегка стянута. Если присмотреться, можно было заметить тонкие ниточки, оставшиеся после швов.       С легким вздохом она накрыла Молли краем одеяла, стараясь не разбудить ее, надеясь, что сон будет добрым и улыбка не покинет ее лица.       Мишель, на цыпочках подошла к комоду и достала заранее приготовленную одежду: темные джинсы, удобную футболку и куртку. Одевалась она быстро и бесшумно. Закончив с одеждой, она подошла к зеркалу и коротко взглянула на свое отражение. Собрав волосы в аккуратный хвост и, взяв сумку с препаратами, вышла из комнаты.       Теперь, живя в поселении, её день всегда начинался с обхода больных, нуждающихся в присмотре, и Райня, как глава был первым в ее списке. Она тихонько постучала в дверь его небольшого домика, служившего ему и приемной для поселенцев, и жильем.       — Доброе утро. Можно? — проговорила она тихо, прислушиваясь.       В ответ послышался хриплый голос: "Входи, Мишель."       Она вошла и увидела парня, сидящего на кровати, закутанного в широкую, выцветшую мантию. Из-под которой виднелась лишь одна нога, здоровая и сильная, а вторая казалась тонкой, словно тростинка, и заметно уступала в размере. Он выглядел утомленным, печать болезни отпечаталась на каждом сантиметре его кожи. Темно-коричневые волосы, когда-то густые и блестящие, теперь потускнели и стали тонкими, небрежно обрамляя лицо и достигая длины чуть ниже подбородка. Пряди кое-где выбивались, придавая облику небрежность. Под глазами залегли глубокие темные круги, свидетельствуя о бессонных ночах и мучительной борьбе с болезнью.       — Как ты себя чувствуешь сегодня? — спросила Мишель, подходя ближе.       — Как обычно. — ответил Райня, слабо улыбаясь. Время от времени его прерывал сухой, надрывный кашель, заставлявший его сгибаться и хвататься за грудь.       — Давай я тебя осмотрю, — сказала девушка, доставая из сумки стетоскоп и тонометр. — Нужно послушать твои легкие и проверить давление.       — Всегда рад твоей заботе, — ответил он, откидываясь на подушки.       Осмотр проходил, как обычно, тщательно и методично. Мишель внимательно ощупывала его суставы, проверяла рефлексы, стараясь не упустить ни одной детали. Она знала его тело, как свое собственное, каждый шрам, каждую родинку.       Он же делился с ней своими мыслями, увлеченно рассуждая. Мишель же улыбалась, и слушала его. Им всегда было о чем поговорить, и это было одной из тех вещей, которые она больше всего ценила в их необычной, но крепкой дружбе. Даже во время медицинского осмотра, в котором она была доктором, а он — пациентом, они находили время для интеллектуальной беседы и взаимной поддержки.       — Знаешь, когда эта хворь схватила меня за горло, я понимал, что конец близок. — прокряхтел он, приподнимаясь на локте, чтобы взглянуть на нее.       — Но, я не так уж и боялся самой смерти. Что по-настоящему грызло меня изнутри, так это мысль о том, что я могу уйти, так и не увидев тебя с Молли живыми.       Мишель, слушала его, боль от этих слов, словно эхо, отдавалась в её собственном сердце.       Нежно, с трепетом и сочувствием, она провела рукой по его ослабленной ноге.       Прикосновение было легким, почти невесомым, словно она боялась причинить ему боль.       — Мы тоже очень скучали по тебе. — тихо проговорила она, глядя ему прямо в глаза       — Теперь мы вместе, и нам не стоит ничего бояться.       И они продолжали разговор. О старых друзьях, о ушедших временах, о надеждах на будущее. Они говорили о фильмах, о музыке, о глупостях, которые случались с ними раньше. Разговор был их привычным способом быть вместе, поддерживать друг друга. В каждом слове, в каждом жесте, чувствовалась любовь и забота, связывающие их невидимой нитью.       — Ты только посмотри, что я достала, — прошептала Мишель.       Она осторожно, как величайшую драгоценность, достала из-под куртки два диска.             Пластиковые коробочки были потерты, но под слоем пыли отчетливо виднелись лица легендарной ливерпульской четверки.       — «Abbey Road»! — Мишель восторженно ткнула пальцем в обложку с Битлз. — И еще сборник классического рока. Ты же знаешь, как она поэтому сохнет. Представляешь её лицо, когда мы включим это на её день рождения?       Она с гордостью выпятила подбородок, ожидая похвалы. Её вылазка в «красную зону» втайне от строгого командира наконец-то казалась оправданной.       Райня посмотрел на диски, потом на восторженную Мишель, и на его губах появилась та самая многозначительная ухмылка, которая всегда означала, что у него есть козырь в рукаве.       — Диски — это мощно, Мишель. Серьёзно, — он кивнул, признавая её заслугу. — Молли точно прослезится. Но... — он сделал театральную паузу, — я тут подумал, что к хорошей музыке нужно что-то более осязаемое.       — Что может быть лучше дисков? — надулась Мишель. — Я ради них чуть не поцеловалась с ходячими!       — Иди сюда, — Райня поманил её вглубь церкви, к груде старого брезента.       Он осторожно откинул тяжелую ткань. Под ней, в самодельном чехле из мешковины, лежал инструмент. Когда Райня расстегнул крепления, Мишель невольно ахнула. Это была акустическая гитара — старая, с несколькими глубокими царапинами на деке, но целая.       Дерево сохранило свой благородный темный блеск.       — Я попросил Лиама вытащить её из того музыкального магазина ещё месяц назад.       Мишель посмотрела на свои диски, потом на гитару, и её обида окончательно сменилась восторгом.       — Ладно, в этот раз ты победил. Но он был последним.