Часть 1: Больно.. Очень больно

***

Холодный, пропитанный пылью и запахом металла воздух ударил в ноздри, когда Какавачу грубо втолкнули в полутемное помещение. Дверь захлопнулась за спиной с глухим, окончательным стуком. Он стоял, прислонившись к шершавой каменной стене, дрожа всем телом. Не только от холода – от адской боли, пылавшей у него на шее. Клеймо. Раскаленный металл, вжигающий в кожу символ собственнсобсти. «раб» – гласила злопоучная надпись. Боль была всепоглощающей, пульсирующей, волнами накатывающей на сознание. Его, только что вырванного из привычной, хоть и нищей жизни авгинов в пустыне Сигонии-4, привезли сюда, в эти мрачные горы, и превратили в вещь. За два дня он узнал только стук кандалов на щиколотках, тумаки надсмотрщиков и этот ужасающий запах пыли и пота. Ему дали «отдохнуть» перед первыми рабочими днями. Комната была бараком: нары в три яруса, грязный пол, вездесущая пыль. Несколько изможденных фигур лежали или сидели на нарах, не поднимая голов. В их глазах читалась лишь апатия или животный страх. Какавача съежился в углу на нижних нарах, поджав колени к груди. Он уткнулся лицом в колени, пытаясь заглушить рыдания и хоть как-то отгородиться от мира. Каждый вдох отдавался огненной болью в шее. Сестра... Мысль о ней до сих пор разрывала душу. Он чувствовал себя раздавленным, потерянным щенком. Время текло тягуче. Боль не утихала, лишь немного притупившись до ноющего жжения. Внезапно он услышал легкие шаги, приближающиеся к его углу. Он напрягся, ожидая удара или грубой команды. Но ничего такого не последовало. Вместо этого он почувствовал легкое касание у своего плеча. Какавача резко дернулся и поднял голову. Перед ним стояла девочка. Худая, почти прозрачная на вид. Ее ярко-рыжие, спутанные волосы были туго стянуты в беспорядочный пучок на затылке, открывая худое личико с огромными, слишком взрослыми для ее возраста глазами цвета лесного мха. На ней была та же грубая, серая роба раба, но выглядела она чуть чище. Ей на вид было лет тринадцать. В руках она держала небольшую деревянную чашку с дымящейся жидкостью и небольшую ёмкость с водой и тряпицей. «Не бойся,» – ее голос был тихим, хрипловатым, но удивительно мягким. – «Меня зовут Элинор. Меня прислали. Посмотреть на твое клеймо.» Какавача нахмурился, его розовые глаза сверкнули подозрительностью и злостью. Он отпрянул к стене, как дикий зверек. «Отстань!» – прошипел он. – «Не трогай меня!» Элинор не испугалась. Она лишь чуть склонила голову набок, словно изучая раненого птенца. «Оно болит, да?» – спросила она просто. – «Первые дни самые тяжелые. Потом... привыкнешь. Немного.» В ее голосе не было злорадства, лишь усталое понимание. Она осторожно присела на корточки рядом с нарой, не приближаясь навязчиво. Поставила чашку перед ним. «Пей. Это отвар. Успокаивает боль, помогает ране не гноиться.» Она протянула чашку. Какавача молчал, сжимая зубы, его взгляд был полон ненависти – ко всему миру, к этому месту, к этой девочке, которая, казалось, была частью этой машины унижения. Элинор вздохнула. Она видела такое не раз. «Я знаю, ты не веришь. Но это правда. Меня здесь все знают. Я... лечу. Когда могу.» – она чуть смутилась, опустив глаза. – «Хозяин... господин Управляющий... он позволяет мне. Потому что я полезна. Лечу его, лечу надсмотрщиков. И... вас.» – она кивнула в сторону других рабов. «Так ты их прислуга?!» – вырвалось у Какавачи, голос сорвался на крик. – «Их собачка?! Пришла показать новому, как тут все устроено?!» Элинор вздрогнула, но не заплакала. В ее глазах мелькнула глубокая грусть. Он был молодым.. даже красивым. Такие люди были здесь редкими. «Нет,» – ответила она тихо, но твердо. – «Я рабыня. С рождения. Просто... у меня есть дар. Я могу лечить. Травами... и... другим способом.» – она не стала уточнять, что этот «другой способ» высасывает из нее жизнь по капле. – «Меня не гонят в шахту или на дробилку. Я живу в медпункте. Там моя койка и травы. Это... привилегия.» Она произнесла последнее слово с горькой иронией. Привилегия быть вечным донором, вечно уставшей, вечно голодной, но не раздавленной под завалом или не забитой до смерти в штреке. Она снова протянула чашку. «Пожалуйста, пей. Отвар поможет. А потом я посмотрю клеймо. Оно должно дышать, иначе будет хуже.» Какавача колебался. Боль была невыносимой. Взгляд Элинор, несмотря на усталость, был искренним. Он видел в нем ту же боль, ту же потерю, только приглушенную годами рабства. С трудом, скрипя зубами от нежелания принимать что-либо от этого места и его обитателей, он взял чашку. Отвар был горьким, терпким, но почти сразу же по телу разлилось легкое, успокаивающее тепло, и жгучая боль в шее чуть отступила. Он сделал еще глоток. «Вот и хорошо,» – тихо сказала Элинор, и на ее губах мелькнуло подобие улыбки. Она смочила тряпицу в чистой воде из другой плошки, которую принесла с собой. – «Сейчас будет немного больно, но надо очистить кожу.» Она осторожно, с неожиданной для ее худых рук силой, прикоснулась к его подбородку, чуть наклонив его голову, чтобы лучше видеть клеймо на боковой поверхности шеи. Какавача снова напрягся, ожидая муки, но прикосновение было удивительно нежным. Она промокала обожженную кожу влажной тканью, смывая запекшуюся кровь и грязь. Ее движения были точными, аккуратными. Боль была, но терпимой. «Это горы Импактные. Комплекс «Гнездо». Добывают ирит-кристаллы для звездолетов. Тяжело. Очень тяжело.» – Она говорила монотонно, как заученный урок. – «Рабочий день – от подъема фонарей до их гашения. В шахте – темно, пыль, камни падают. На дробилке – шум, калечит уши, руки. Еда – два раза. Порции – по выработке. Не выполнил норму – порцию урезают. Или... наказывают.» Она умолкла, промокая особенно чувствительный участок. «Надсмотрщики... злые. Особенно Гарк. Его бойся. Не смотри ему в глаза. Делай, что скажут, быстро. Здесь... выживают только сильные. Или... очень тихие.» Она отложила грязную тряпицу и в положила вместо этого ладонь. Какавача зажмурился. Прикосновение прямо к поврежденной коже отдалось покалыванием и новым жжением. Затем...тепло. Жар. он распахнул глаза и уставился на девочку. Ее глаза были прикрыты, губы сжаты. На лбу выступила испарина и боль в его шее стала меньше. Затем ещё..и ещё. Пока не ушла. Элинор отстранилась. Ей словно стало хуже: коже бледнее, дыхание тяжелее и лёгкое качание тела. После этого она достала из кармана робы маленькую глиняную баночку с бледно-зеленой мазью. Запах был резким, травяным. «Это моя мазь. Заживляет.» Она начала осторожно наносить ее тонким слоем на обожженную кожу вокруг клейма. Ее пальцы были холодными, но прикосновения... успокаивали. Какавача невольно расслабился, закрыв глаза. «Ты... новенький. Тебя как зовут?» – спросила она вдруг. «Какавача,» – пробормотал он, не открывая глаз. «Какавача...» – повторила она, словно пробуя имя на вкус. – «Красивое имя.» Она закончила наносить мазь. «Не трогай. Не мочи. Завтра я приду снова. Проверю.» Она собрала свои вещи и встала. Какавача открыл глаза. Она казалась еще более хрупкой и уставшей, чем когда пришла. Под глазами были глубокие синяки, губы бледные. «Отдаёт свои жизненные силы...» – понял он – «Вот почему она такая...» Он не знал, что сказать. Спасибо? Но спасибо за что? За то, что она чуть облегчила боль в этом аду? Она была частью системы, которая его сломала. И все же... в ее действиях не было лжи. Элинор уже повернулась, чтобы уйти, но вдруг остановилась. Она обернулась и... неожиданно легонько погладила его по спутанным платиновым волосам. Жест был материнским, ласковым, абсолютно искренним. «Держись, Какавача,» – прошептала она. – «Пока дышишь – есть шанс. Шанс на... завтра.» Она быстро ушла, словно смутившись своей смелости. Какавача остался сидеть, прикасаясь к месту на голове, где были ее пальцы. В его душе бушевали противоречия: злость, отчаяние, недоверие... и странное, крошечное чувство тепла, пробившееся сквозь лед страха и ненависти. Он снова прижался лбом к коленям, но теперь слезы текли не только от боли и страха за себя и семью, но и от этой нелепой, незнакомой жалости к рыжей девочке-призраку, которая отдавала свои силы, чтобы залечить раны чужим, в этом проклятом «Гнезде». Ад только начинался, но в нем появился первый, едва уловимый проблеск чего-то... человеческого. И этот проблеск звали Элинор.