Часть 2: Таков народ

***

Холод въедался в кости, но спустя недели в аду «Гнезда» Какавача нашел странное убежище. Им стала Элинор. Их угол в бараке превратился в островок хрупкого тепла посреди ледяного отчаяния. Время текло, отмеряемое скудными пайками, изматывающей работой в шахте и ночными визитами Элинор. Какавача, физически слабел под грузом непосильного труда. Но внутри что-то менялось. Злость, пожиравшая его в первые дни, медленно уступала место иному чувству – глухой, постоянной тревоге за хрупкую фигурку с рыжими волосами. Однажды ночью, когда он вернулся после смены в штреке, где воздух был густым от пыли и страха, его ноги едва держали. Он рухнул на нары, весь в синяках и ссадинах, с новой трещиной на ребре от удара Гарка за "недостаточную прыть". Элинор уже ждала. Ее пальцы, холодные, как всегда, осторожно ощупали больное место. «Держись,» – прошептала она, и Какавача почувствовал знакомое, едва уловимое тепло, разливающееся под ее ладонью. Не от мази, не от трав – это был ее дар, ее жизнь, которую она отдавала. Он резко схватил ее за запястье, слабее, чем хотел бы, но с отчаянной силой. «Хватит!» – хрипло выдохнул он. – «Перестань! Я вижу, как ты после этого еле стоишь! Вижу твои синяки под глазами!» Его розовые глаза горели в полумраке страхом и яростью – не на нее, а на систему, которая высасывала из нее соки. Элинор не вырвалась. Она лишь наклонилась лбом к его плечу. Ее дыхание было поверхностным. «Ты... теплый, Какавача,» – сказала она так тихо, что он едва расслышал. – «Все здесь... холодные. Как камни в шахте. Как трупы, которых выносят по утрам. Даже я... внутри я давно холодная. Но ты... ты другой. Ты греешь.» Он замер, пораженный. Никто никогда не говорил ему ничего подобного. В его нищей прошлой жизни было голодно и страшно, но не холодно? Или это было что-то другое? Жизненная сила, которую еще не вытоптали? «Мы... самые младшие здесь,» – продолжила Элинор, ее голос дрожал от усталости, но был настойчив. – «Мне тринадцать. Тебе пятнадцать. Остальные... они уже старые душами. Или скоро умрут. Я видела, как приходят и уходят. Но ты... ты новенький. И теплый. Я хочу... хочу подружиться. Хочу, чтобы ты выжил. Хочу... сохранить это тепло. Пока могу.» – Она подняла голову, и в ее зеленых глазах, обычно таких усталых, горел неожиданный огонек решимости. – «Я поклялась себе. Сделаю все, чтобы оно не погасло. Твое тепло.» Какавача почувствовал, как комок подступил к горлу. Его страх за нее смешался с чем-то новым, щемящим и невероятно болезненным. Он сжал ее тонкое запястье чуть сильнее, не причиняя боли, а словно пытаясь удержать, не дать растаять. «А если ты... умрешь раньше меня?» – спросил он, и голос его сорвался на шепоте. Этот страх преследовал его каждую ночь, когда он видел, как она бледнеет после лечения, как ее шаги становятся еще неувереннее. – «Ты же... отдаешь себя. Каждый раз. Что, если однажды... просто не встанешь?» Элинор замерла. Потом медленно высвободила свою руку из его ослабевших пальцев. Она отодвинулась, свернувшись калачиком рядом с ним на нарах, как маленький испуганный зверек. Долгое время она молчала, глядя в темноту барака, где слышались лишь храп и стоны. «Мой народ...» – начала она наконец, и в ее голосе появилась какая-то отстраненная, древняя печаль. – «Мы... чувствуем. Когда приходит наше время. Не болезнь, не слабость... а именно Время. Как... зов. Тихой музыкой из далеких лесов, которых здесь нет. Или как шепот ветра в листве, которую я видела только в старых книжках медпункта.» Какавача слушал, затаив дыхание, не понимая до конца, но чувствуя леденящий ужас от ее слов. «Когда Зов становится слишком громким, чтобы его игнорировать...» – Элинор обхватила свои колени. – «Мы... уходим. Впадаем в сон наяву. Транс. И идем. Прочь от людей. Прочь от стен. Ищем место... тихое. Где есть хоть капля природы. Камень, покрытый мхом. Трещину в скале с одинокой травинкой. Или... просто землю под открытым небом, если повезет выбраться.» – Она замолчала, потом добавила еле слышно: «И там... растворяемся. Становимся частью этого места. Земли, камня, воздуха. И там, где это случилось... растения растут сильнее, гуще, зеленее. Как будто жизнь торжествует.» Она повернулась к нему, и в ее глазах стояли слезы, но не страха, а какой-то странной, печальной покорности. «А если рядом в этот момент... окажется человек... он получит силу. Здоровье. Часть той жизни, что ушла. Это... последний дар. Последняя помощь.» Какавача смотрел на нее, не в силах вымолвить слово. Ужас сковал его. Не просто смерть – растворение. Исчезновение без следа, без тела, без могилы. И этот ужасный, тихий Зов, который мог прийти в любой момент, особенно если она будет истощать себя ради него. «Нет!» – вырвалось у него наконец, хрипло и отчаянно. Он схватил ее за плечи, легонько потряс. – «Слышишь? Нет! Ты не посмеешь! Ты не будешь слушать этот Зов! Ты останешься! Ты обещала сохранить мое тепло! Как ты сохранишь его, если... если растворишься?!» Элинор не сопротивлялась. Она лишь смотрела на него с бесконечной грустью и... пониманием. «Я постараюсь, Какавача,» – прошептала она. – «Я буду бороться. Ради твоего тепла. Но Зов... он сильнее нас. Когда придет Время... я не смогу ослушаться. Это... закон крови. Закон моего народа.» – Она положила свою ледяную ладонь ему на горячий лоб. – «Но пока я здесь... пока я дышу... я буду беречь тебя. И твое тепло. Клянусь землей, что примет меня, и небом, которого я не вижу.» Он притянул ее к себе, неловко, по-юношески, обняв. Она прижалась к его груди, как маленькая птичка. Он чувствовал ее хрупкость, ее холод, проникающий сквозь грубую ткань робы, и невероятную силу ее духа. Он чувствовал ее усталость и ее клятву. И свой собственный, новый, всепоглощающий страх – не за себя, а за нее. Страх перед тем тихим Зовом из несуществующих лесов. Страх потерять этот единственный, хрупкий источник света и странной заботы в кромешной тьме «Гнезда». Они лежали так, два юных существа, связанные цепями рабства и невероятной, пронзительной клятвой: она – сохранить его тепло, он – не дать ей уйти без следа. В холодном бараке на Сигонии, под гнетущим сводом гор, закованные в кандалы, они нашли друг друга. И их общая тюрьма обрела новый, страшный смысл: теперь Какавача боялся не только шахт и надсмотрщиков. Он боялся тишины, в которой мог зазвучать Зов для Элинор. Боялся дня, когда его единственный островок тепла в этом ледяном аду мог просто... раствориться, оставив после себя лишь особенно яркую травинку на безжизненной скале. И это было страшнее любого Гарка.