Глава 8. Дышать в руинах

Novo Amor — Anchor

Алекс не звонит первым уже больше недели. Всё время раздражительный. Отвечает односложно, как попало, лепит по три опечатки на слово. Вечером липкий жёлтый свет лампы цепляет стены и потолок. Бриана в кухне помешивает глинтвейн. Дышит апельсином и корицей так, будто тревогу пытается выдохнуть. Тревога не выдыхается — прилипает к гортани, сжимает грудь до хруста под рёбрами, который слышен только ей одной. Ну и, может быть, ещё Эшли. Тонкие пряди, с возрастом выцветшие до пепельного блонда, спадают на плечи и щекочут шею, небрежно прибранные заколкой-крабом. Глаза — голубые, светлые, обычно чистые, сосредоточенно смотрят на кипящий в кастрюле глинтвейн в попытке угадать, где там дно. Она узнаёт мужа по шагам. По прикосновению, под которым плечи опускаются впервые за весь день. — Выдохни, — говорит он тихо, просто. И она выдыхает. Отходит от плиты, берёт телефон. Там последними сообщениями — «я ок», «нет», «ничего не случилось». Она просто показывает ему переписку и отключает экран. — Вот так мы теперь общаемся, — улыбается горькой улыбкой. Эшли просто притягивает её ближе к себе и поворачивает ручку газа на плите. Утыкается носом ей в волосы. Бриана пахнет сухим теплом и ромашковым шампунем — тем, дешёвым, из «Уолмарт», который покупает, кажется, дольше, чем Алекс живёт на свете. — Да у меня то же самое, — пожимает он плечами, покачиваясь вместе с ней из стороны в сторону. — Напишет, когда будет готов. Ты же его знаешь. Бриана знает. Знает, что Алекс упрямый до невозможного и если чего-то не хочет — его сам господь бог не заставит. Бриана, конечно, не господь бог, да и заставлять никого не собирается — это никогда не работало. — Да, — вздыхает, сжимая ладонь мужа, которую обнаруживает у себя на талии. — Но от этого не легче. До того, как стать матерью, она никогда не думала, что её сердце может болеть за кого-то так сильно. Она знает, что любая мать сказала бы то же самое. Любая мать поддержала бы. Только Бриана — не «любая». Потому что её ребёнок — это стихийное бедствие. А стихийные бедствия имеют свойство быть несколько… очень непредсказуемыми. Особенно если дать им свободы больше, чем надо, да ещё и такую разрушительную вещь, как мотоцикл. Эшли говорит — у него всё под контролем. Эшли говорит — он не даст сыну убиться. А Бриана ничего не говорит. Только охает каждый раз, когда Алекс убеждает: «мам, я ж с правами, не просто так!», и возводит глаза в потолок. С правами. С ученическими. Всего-то три с половиной месяца, как. Иногда она думает, что предпочла бы научить его водить их старенький «Киа», а не эту игрушку дьявола. — Ты сейчас так смотришь, как всегда, когда Алекса на мотоцикле представляешь, — говорит Эшли. Полусмех, полустрогость — весь он. — И задумалась так же. Он разминает ей забитые плечи, растирает лопатки. Бриана сутулится, стонет от боли. — Я просто… господи. Я не знаю, что думать, — выдыхает. — Ничего не думай. Эшли достаёт из шкафчика с чуть рассохшейся дверцей две кружки и наливает глинтвейн — горячий пар из них сразу стремится под потолок. Ставит на стол. — Ничего не думай. Просто пей. Бриана запахивает на себе вязаный кардиган пудрового цвета и всё же садится. Греет продрогшие пальцы о кружку, прикрывает глаза. Только слышит, как тихо поскрипывает под Эшли стул, когда он усаживается напротив и придвигает свою кружку к себе. Она делает первый глоток. Оттаивает. Где-то на подоконнике вдруг вибрирует её телефон. Она хватает его, холодный. Открывает сообщение. А потом хмурится и чувствует, как возвращается мигрень, мучившая её весь день. — Эш, — она почти шепчет, — посмотри. Эшли смотрит. Сжимает кулак на столешнице. — Чёрт. И застывает. Бриана бросает телефон и берётся за голову. Молчит. Дисплей остаётся гореть. Мистер Пайпер, менеджер, 5:17 Здравствуйте, мистер и миссис Севилл. Должен уведомить вас о том, что с сегодняшнего дня мы прекращаем трудовые отношения с вашим сыном. Мистер Пайпер, менеджер, 5:20 Алекс в последнее время перестал справляться со своими должностными обязанностями, неоднократно вёл себя весьма импульсивно, у него несколько штрафов за порчу имущества магазина (если вы не знали!). Он в той точке, когда представляет угрозу и для себя, и для наших клиентов. Пожалуйста, примите к сведению. Такие действия со стороны сотрудника недопустимы. Мистер Пайпер, менеджер, 5:22 Был рад сотрудничеству с вами, всего хорошего. Глинтвейн в чашках остывает, но никому до этого уже нет дела. Эшли сцепляет руки в замок, опершись локтями о стол. Прижимает костяшки к губам. Потом расцепляет. Выдыхает. — Так, ладно, — он поднимается, допивает свою кружку залпом, с громким стуком ставит обратно. — Ладно. Без паники. Подходит к Бриане, приседает перед ней, укладывает ладони ей на колени. Смотрит в глаза. — Переживём. Справимся, слышишь? У него есть мы. Он не один. Бриана встряхивает головой, собирает сбитое сообщениями внимание. — Почему-то я так и думала. Эшли не говорит «я тоже думал»; просто крепче стискивает пальцы на её колене. Она сидит, согнувшись вперёд и подперев кулаком лицо. Бездумно зарывается пальцами другой руки в его волосы — жёсткие, отросшие. Русые с медным отливом. Смотрит куда-то мимо него, но взгляд у Эшли острый, цепкий — глаза в глаза они всё равно друг друга находят. Она отражается в его голубых, он — в её. И молчат. Оба. Потому что дышать — это пока единственное, что им нужно.

***

В зале всё гудит, пищит и слепит — как обычно. Алекс копается в овощном; сегодня у него голова мутная и пальцы трясутся. От таблеток это или от того, как всё заебало — непонятно. От одного вида брокколи тошнит, лук воняет, а огурцы просто странные. И на ощупь всё какое-то… не такое. Холодное, противное, склизкое. — Фу, блядь, — Алекс морщится, обтирает ладони о джинсы. В ящике с капустой явно что-то сгнило. Он тянется, хочет переложить очередной кочан, когда вдруг слышит голос за спиной: — Закончишь — зайди, пожалуйста. На пару минут, переговорить надо. Алекс оборачивается, собирается ответить что-то вроде «окей», но заметить успевает только светлый, коротко стриженый затылок Пайпера, который под лампами чуть ли не светится. Он теряется где-то между рядами, шаг у него резкий, решительный — явно идёт ещё кого-нибудь пропесочить. М-м, круто поговорили. Я тут чё, пустое место? Даже, блядь, не глянул на меня. Гондон. Алекс хмурится, дёргает головой, стряхивая чёлку. Каменеет у прилавка — вроде стоит закончить, а вроде… кому это нахуй надо вообще? Он бросает развал, но идёт сначала не в кабинет — в подсобку. Долго моет руки в крохотном санузле с моргающей лампочкой в потолке и надтреснутой плиткой; дёргается весь от омерзения. С овощами у него вообще отношения особые. Взаимные. Он ненавидит их, а они — его.        Потом выходит. Открывает дверь, на которой криво наклеено «для персонала» и «посторонним вход воспрещён». Та скрипит и поддаётся плохо — петли здесь никто смазать даже не думает. Помещение маленькое, забитое бумагами, коробками, папками, из которых торчат файлы. На столе какие-то накладные, почему-то запятнанные жиром. Кресло из кожзама, ободранное и видавшее виды. Кружка с кругами то ли от чая, то ли от кофе, то ли ещё от какой херни. Зато на стене, блядь, доска — маркером исписана, «план на декабрь», «цели», «задачи». Алексу смешно, потому что из целей у этого единственного на районе и до чёртиков задрипанного «Сэвен-Илэвен» — только не обанкротиться нахрен в ближайшие пару месяцев. Он усаживается на пошатывающийся стул напротив стола, закидывает ногу на ногу, трясёт носком. Ждёт. На секунду ему кажется, что даже в каморке у мисс Харпер уютнее, чем… здесь. Он устроился сюда четыре месяца назад, едва ему стукнуло шестнадцать. Чтобы хоть куда-нибудь. Как-нибудь. Чтобы свалить от родителей, но при этом не сдохнуть от голода и найти бабло на бензин и запчасти для Хонды. Его взяли почти сразу — сотрудников уже тогда жёстко не хватало, была дикая текучка кадров. Алекс во всём этом не разбирался и делать этого не хотел. Знал одно: он умеет работать руками, а ещё ему нужны деньги. Иначе пиздец. И сначала… получалось. Первые недели две. А потом перестало. Алекс даже не знает, что случилось потом. Просто стал проёбываться всё чаще, приходить позже, а на надоедливых коллег огрызаться резче. И воронка завертелась: Пайпер делает замечания, Алекс бесится, исправляется, снова тупит, снова бесится. Пайпер — снова делает замечания. И вот он уже заводится быстрее, из концентрации выпадает по щелчку, а терпение теряет мгновенно. И вот та бутылка… Да чёрт бы её побрал, бутылку эту. И стену. И всё вообще. Порезы на пальцах ноют, хотя прошло уже несколько дней с того случая. Алекс знает, прямо сейчас знает, что это, блядь, была последняя капля. Дверь скрипит. Фил входит. У Алекса от ощущения его присутствия плечи сразу поднимаются к ушам, а в груди всё натягивается. — Ну, вот он я, типа, — говорит, тем не менее, преувеличенно бодро, — пришёл. Пайпер перебирает файлы, шуршит, что-то достаёт. — Это ты хорошо сделал, что пришёл. Перед Алексом ложится документ. Он не читает. Пайпер обходит стол кругом, но в кресло не садится. Просто стоит, опершись о столешницу. — Думаю, ты понимаешь, зачем. Это звучит не как вопрос, не как намёк — как факт. И да, Алекс понимает. — Форму заберёшь потом. Распишешься — и свободен. Можешь закончить смену, можешь уйти. Тут уже не принципиально. Алекс бросает на него быстрый взгляд — острый, пронзительный. И расписывается молча. Заголовка «Уведомление об увольнении сотрудника: Севилл, А.» ему хватает. Он не говорит ничего — вообще. Просто небрежно отшвыривает ручку, поднимается и уходит. Дверь за ним предсказуемо не закрывается до конца. Форма? Похуй на форму, выбросит в ближайшую помойку. Смена? На хер смену. С него хватит. Дверь опять скрипит — звук ввинчивается штопором куда-то в затылок, бьёт в виски. Фил догоняет торопливым шагом, разворачивает на себя. У Алекса от касания ток по загривку. — Остановись. Тело деревянное. Алекс шумно дышит носом, не смотрит. Но останавливается. Внутри заворачивается пружина. — Обид на меня держать не надо, Алекс. Это просто закономерность: переходишь границы, не вырабатываешь норму, провоцируешь убытки — уволен. Так это у взрослых устроено, сечёшь? Алекс выворачивается, дёргает плечом, скидывает руку. — Да понял я уже, ну, — рычит.        Пайпер отходит — отдёргивается почти, как от открытого огня. Косится: — Я чё хочу сказать-то. — Затылок чешет. — Учись себя контролировать, пацан. Иначе в жизни туго придётся. И исчезает куда-то в зал.        Алекс хватает рюкзак в раздевалке, проверяет зарядку на телефоне и вылетает на улицу. Пружина внутри всё-таки выстреливает. — Я контролирую, блядь! — вырывается несказанное. Алекс швыряет рюкзак под ноги, останавливаясь перед байком. Пинает куда-то подвернувшийся под ноги камешек. Не дышит — шипит сквозь стиснутые зубы. Кулаки сжаты до белизны, ногти буравят кожу. Он просто садится — прямо на парковке, прямо на голый асфальт. Приваливается спиной к корпусу Хонды, влажному и холодному. Подтягивает к себе колени, утыкается в них лбом. И зажмуривается так сильно, что перед глазами пляшут вспышки. Чтобы не чувствовать, как их жжёт. Чтобы не слышать, как в голове в который раз что-то заводится и орёт «не справляешься, чувак. Опять не справляешься. Ничтожество». Он не знает, сколько сидит так, но распрямляется потому, что мышцы сводит. Запрокидывает голову в небо, заволоченное темнотой. Воздух из лёгких выходит рвано, сбито, паром изо рта. Ехать. Надо куда-то ехать. Сейчас. Прямо сейчас. Точки назначения нет. Смысла нет. Ничего нет. Просто надо. Алекс поднимается. Вцепляется в Хонду так, будто тот самое последнее, что у него в мире осталось вообще. Держится, потому что едва не падает. Стоит, опустив голову, и на вытянутых руках — держится. Дышит через силу. Влезает на байк. Сгибается так, что чуть ли не лбом в приборную панель врезается. И сидит, пока сердце не выровняет ритм. А потом заводит. И едет. Без шлема, хотя тот рядом болтается. Алекс об этом не помнит. Просто позволяет ветру дуть в лицо и щипать глаза, а крови в венах — пульсировать в такт рёву мотора. За ним хотя бы не слышно, как мысли в башке шумят и как сердце колотится — опять бешено. Стрелка спидометра подползает к ста пятидесяти — он не чувствует. Только руль сжимает крепче, потому что руки дрожат. Едет без цели, но на середине пути оказывается, что маршрут знакомый. Слишком. Это путь домой. Не в спальный район, где в высотках потеряна его съёмная: к родителям. Алекс, тем не менее, уверен, что это в нём говорит вовсе не древняя потребность в безопасности, а из ниоткуда свалившееся намерение «просто заехать». Просто. Как будто мир не рухнул полчаса назад, а они не единственные люди, которые наверняка знают, как его собрать.

***

Эшли по звуку выхлопа определяет, что сын у дома — ему даже в окно смотреть не обязательно. Но он смотрит. И видит то, что каждый раз увидеть боится — Алекса без шлема. Он выходит, почти вылетает на крыльцо. Кричит: — Алекс, блядь! Шлем где?! — и смотрит этим своим фирменным «я-тебя-люблю-или-убью-я-не-знаю» взглядом. Мотор глохнет. Алекс реально только сейчас понимает, что шлема на нём всё это время не было. — Ну, типа… Э-э-э… — растерянно показывает на него, болтающийся на руле, — Вот. Эшли выдыхает. Остывает. — Ага. Отлично. А теперь напомни мне, пожалуйста, где он должен быть? — Пап… — Алекс тушуется. В моменте даже забывает, почему и зачем вообще оказался у родительского дома. — Александер Дэвид Севилл, я ещё раз спрашиваю: где должен быть шлем, когда ты на мотоцикле? Ну всё, приехали — полным именем назвал. Не шутит. — На голове, — процеживает Алекс сквозь зубы, спрыгивая с байка. — Какого чёрта он не на голове? — Да я забыл, блядь!.. Эшли делает очень глубокий вдох. Кажется, вся его нервная система в последние шестнадцать лет держится на очень глубоких вдохах, иначе он поседел бы уже в двадцать пять. — Алекс, — говорит спокойно, смягчается. — Прежде чем заводить двигатель, мы всегда сначала надеваем защиту. Помни, пожалуйста. Это твоя безопасность. Я не ругаюсь, я напоминаю. Алекс хмурится, проходит мимо, в дом, и фырчит: — Нет, ты орёшь. — Как скажешь, — сдаётся Эшли, поднимая руки ладонями вперёд. Заходит следом, закрывает дверь. Прекрасно знает, что пытаться спорить — бесполезно. Бриане объяснения не нужны — она молча ставит чайник. Только спрашивает, слыша возню в коридоре: — Алекс? Ты дома? До неё долетает «угу». В кухню просовывается рыжая макушка. — Мам, я это… ненадолго, — сообщает Алекс. — Просто побыть. Бриана даже не поворачивается — ей достаточно слышать. Она знает, что он рядом. Интересуется: — Чай будешь?        Алекс не знает. Для него сейчас даже самый простой вопрос — нерешаемая задача. Поэтому он так и отвечает — честно, устало: — Не знаю. И никто не спрашивает «что случилось». Никто не спорит. Дом тихий, просто мерно дышит жизнью. Половицы еле слышно поскрипывают, чайник шипит на плите. Мама суетится с кружками, отец листает что-то в телефоне. Тихо. Слишком тихо. Удушающая тишина. Такая, которая после пиздеца в магазине кажется чем-то не из этого мира. Алекс сидит на стуле, подтянув к себе колени. Раскачивается. Голова у него гудит, мысли мечутся, плечи подрагивают. Бриана вдруг роняет ложку на стол — и это физически больно. — Мам, блядь… — Алекс шипит, хватаясь за голову и сжимая виски. — Извини, родной, — просто говорит мать, едва касаясь плеча. — Ма-а-ам… — Всё-всё, не трогаю. — Бриана ставит перед ним кружку. Его вот эту, белую, со скетчем мотоцикла, который он сам наносил в типографии, и отколотым краем (выкидывать запрещает). — Пей. И Алекс пьёт, конечно. Не потому что она сказала, а потому что вдруг — ну, вдруг! — голову отпустит. Он держит горячую кружку двумя руками, как будто пытается зафиксироваться в реальности через жар. И не то чтобы понимает, помогает ему это или нет.

***

Голову не отпускает. Алекс ненавидит, что её не отпускает — это таблетка так выветривается. Он бродит по дому как заведённый, не находя себе места. Не может ни сидеть, ни лежать, ни стоять, ни, сука, сосредоточиться даже на видео-, мать её, игре. Хотел залипнуть — потерял джойстик, запутался в проводах, забыл пароль от «Стима». Искать, распутывать, вспоминать? — Блядь, да в рот я ебал!.. Вот и весь ответ. Что-то отлетает в стену. Эшли заглядывает. — Сын, всё нормально? — приподнимает бровь встревоженно. Алекс орёт «нормально». И в следующую секунду срывает с себя толстовку через голову. — Ненавижу её, она колется! — швыряет на пол. Стоит взлохмаченный, с голым торсом, глаза горят, губы обкусаны до крови, дышит тяжело. Пояс джинсов хищно впивается в кожу — до красноты, до боли. Мозг вопит «А-А-А!». Алекс просто дрожит от ярости. Эшли делает вывод мгновенно и приносит чистые вещи. Чистые и заношенные — признак того, что Алексу именно в них комфортно.        Отдаёт молча. Без «что ты орёшь», без «перестань». Просто — молча. Знает его наизусть. Алекс принимает — тоже молча, но вид такой, будто ещё миг — и он кого-нибудь укокошит. Здесь не от кого и незачем защищаться — и это чертовски сильно ломает. Но другую худи и спортивки он надевает всё равно. Потому что это сейчас единственное, что поддаётся контролю. Потому что касание привычной ткани к коже — как сигнал безопасности. Алекс после сегодняшнего дня уже почти не помнит, что это вообще такое — «безопасность». Всё понятие сужается до ощущения хлопка на теле, до света, который отец приглушает, уходя, и до холодного пола под ногами.

***

Они готовятся к Рождеству. Бриана перебирает ёлочные игрушки, Эшли на полу в гостиной чинит гирлянду в расстёгнутой толстовке, ругаясь, что «надо было выбросить это старьё ещё в прошлом году». Но он, конечно, не выбросит и в этом. Алекс сидит на диване с ногами, напялив капюшон на самые глаза, и растягивает подол худи коленками. Таращится в телефон совершенно отсутствующим взглядом, еле-еле найдя концентрацию. Пофиг, что она на тупых шортсах; главное — нашлась. — Помоги, пожалуйста, коробку с украшениями достать, — просит мать. Алекс цепляется в телефон, хмурится. Чёртова коробка. У неё таких три по дому рассовано! — Мам, не сейчас, — резко. Он почти чувствует, как границы фокуса начинают дрожать и размываться. И паникует. Только не говорит, что паникует. Раздражается вместо этого. — Алекс, у меня спина болит. Пожалуйста, я не дотягиваюсь, — упорствует Бриана. Телефон летит через диван. — Да боже, блядь, ну попроси папу! — стонет Алекс, вскидывая на неё глаза. — Сказал же, не могу сейчас! — Хорошо. — Бриана спокойно кивает, отходит. — Хорошо, всё, вопросов нет. — И смотрит на мужа: — Эш?.. Алекс откидывается на спинку дивана. Концентрация, конечно, уже нахрен испарилась. И он просто сидит. Сидит, отсутствует в теле, но зарывается пальцами в диван; трясёт ногой так, что отец поднимает голову от гирлянды и смотрит. Потому что под ним пол вибрирует. И нельзя сказать «перестань». Нельзя сказать «Алекс, тише». Потому что Алексу шестнадцать, он всё контролирует, он сильный. Он, блин, ради папы и мамы держится. Держится из последних сил и вот так вот, яростной, бешеной тряской ногой сам себя спасает. И их тоже. Алексу восемь, и он влетает домой после тренировки — красный, потный и возбуждённый. Тело орёт «пить, срочно!». Алекс взрослый — и проблему хочет решить по-взрослому. Сам. Подтягивается на краю тумбы, тянется за кружкой. Но мышцы после нагрузки трясутся, подводят — равновесие он не удерживает. Падает, неудачно приземляется на локоть. А кружка… кружка валяется рядом. Разбитая. Папа вбегает. — Что случилось? Алекс на полу рыдает, лампа с потолка больно бьёт в глаза, слёзы застилают всё. — Я просто… просто… Просто попить хотел! Сам! Папа не выясняет, не ругается — помогает подняться, усаживает на колено, осматривает. — Всё нормально, жить будешь. Давай приберём тут, ладно? Или сначала пить? У Алекса голова болит от жажды, он хочет сказать «да», но собирает осколки, носом шмыгает. Папа вздыхает, вытаскивает из рюкзака бутылку воды, про которую он, конечно, забыл. Ставит на тумбу и идёт за совком. Алексу десять, и он ненавидит, ненавидит, ненавидит уроки. Учитель говорит «соберись» — он старается. Учитель говорит «внимательнее» — он старается. Учитель говорит «не вертись» — он всё ещё старается. И не может. Не может собраться, не может «внимательнее», не может не вертеться. Ему дают дополнительные задания на дом, чтобы поправить оценки — он не справляется. И как-то так получается, что поздно вечером находит себя у письменного стола орущим до хрипоты, красным как помидор и с мокрым от слёз лицом. — Тихо-тихо, зайка, спокойно, — мама ловит его голову, потому что он бьётся затылком о стол. — Мы не делаем себе больно, Алекс, слышишь? Алекс на надрыве вопит «я не могу, мама!», вырывается. И не слышит. Отец входит быстрым шагом, садится рядом. А дальше Алекс ничего не помнит — только то, как крепко они держали. И как не ругались — ни за замечания, ни за двойки. Алекс даже не замечает, как оказывается в своей комнате. Воспоминания неожиданно разрывают ему мозг. Так сильно и так невозможно больно, что он просто падает на кровать и вжимается лицом в подушку.

***

Ночь обрушивается на город неожиданно. Дома спят. В комнате на углу стола горит лампа. В изголовье кровати рядом с ним — телефон, который он проверяет неизвестно зачем. Стены подсвечены слабо, но он знает: там плакаты с байками, «Нирваной» и «Скиллет». Дверь гардеробной открыта, на полу вещи валяются кучей — этого не было, мама явно убиралась. А теперь вот… теперь есть. На ковре наполовину полная бутылка воды, на прикроватной тумбочке — открытая банка «Спрайта». Два часа ночи. Нормальные люди в это время спят. Алекс не спит — у него в голове мысли ревут перегретым мотором, скачут, вертятся. У нормальных людей ведь не бывает такого. Конечно, не бывает. Нормальные люди не орут на родителей, потому что худак неудобный. Нормальные люди не пьют таблетки, чтобы не развалиться, и их жизнь не умещается в четыре ебучие буквы: «С», «Д», «В» и «Г». И нормальные люди не вылетают с работы, потому что эти четыре ебучие буквы руководят их поведением так, как им вздумается. Типа: сегодня мы тупим над технологической картой, потому что мозг сказал, что по прогнозу погоды у него туман с видимостью менее трёхсот метров. Завтра мы орём на коллегу, потому что мозг играет базовыми потребностями — вырубает их, а потом запускает обратно в таком виде, будто прогнал через усилок. Нет, через десять усилков, вот. И коллега орёт в ответ, начальству жалуется — не понимает, что нам надо было всего-то поесть и поссать вовремя. А послезавтра — послезавтра у нас жизнь рушится, потому что мозг делает «щёлк» — и в стену летит пиво. Дешёвое, отвратное, его не жалко — но оно летит. Потому что мозг делает «щёлк» — не умеет вовремя остановиться, и даже таблетки ещё не помогают это сдержать. Алекс стискивает пальцы у себя в волосах так, что кожу головы ногтями скребёт, пряди натягивает до боли. Дышит часто-часто и гортань у него сводит. Истерика подступает, но никак не найдёт выход. Ему просто не хватает воздуха. Он встаёт. И идёт этот воздух искать. Взъерошенный, с красными глазами и без верха — швы уродские бесят, натирают. Снова. Выходит в коридор, оставляя в комнате свет — вдруг захочет вернуться, вдруг передумает? Но не передумывает, идёт. Спускается. И сталкивается с отцом прямо на лестнице. Эшли должен быть сонным — стоит в халате, со стаканом воды, вроде как только проснулся. Но на лице у него настороженность. Готовность. Господи, ну почему он всегда готов?! — Я просто… — Алекс пытается вспомнить слова, — не знаю… Не спится. Хотел… подышать. Эшли кладёт ладонь на голое плечо сына, смотрит в полутьме — спокойно, уверенно. Проводит большим пальцем по контуру ключицы — держит в пространстве. Алекс это прикосновение знает давно. — Подыши, сын. Иногда надо. Алекс чувствует, как напрягается спина. — Бля… Я не могу, у меня не получается ничего! Опять. Опять проебал всё. Как всегда. И опускается на ступеньку, закрывая лицо руками. — Это жопа какая-то, пап. Истерика проваливается куда-то в живот и не случается. Он просто сидит, держится за голову, пока отец над ним возвышается и стережёт каждый вдох. «Слава богу, — думает Эшли. — Слава богу, Алекс, что ты домой вернулся. Домой, а не рванул куда-то, откуда я мог бы тебя не вытащить». А вслух говорит: — Ничего. Прорвёмся, понял? Жопа — это… ну… тоже опыт. Алексу вообще нихрена не смешно, но уголки губ дёргаются сами. Он всё же коротко усмехается: — Ага. У меня другого-то и не бывает. Алекс возвращается в комнату. В глухой тёплый свет. И дышать ему чуть-чуть легче. Ложится обратно, закутывается в одеяло с головой. Телефон рядом загорается сообщением. Кейт, 02:26 Надеюсь, у тебя всё хорошо А потом ещё одним: Кейт, 02:27 Береги себя Алекс экран отключает и себе не признаётся, что в голове у него всего на секунду, но мелькает: «буду». Эшли проходит в тёмную спальню, тихо прикрывает за собой дверь. Бриана ворочается, приподнимается на локте, скидывает волосы с лица: — Эш?.. Он ставит стакан на тумбу, ложится. — Всё хорошо. Спи. Бриана не хочет говорить «я лежала с закрытыми глазами и подслушивала», поэтому просто спрашивает: — Как он? Эшли приобнимает её со спины, тычется носом в шею, шуршит куда-то во впадину между ней и плечом: — Хреново. Но держится. Бриана вздыхает. — Он сегодня весь день старался. Она знает, что «вспылил», «несколько раз сорвался», «наорал» — это не те слова. Эшли тоже знает. Оба знают; это не про характер. Это про регуляцию. — Думаешь, это таблетки? — спрашивает, имея в виду «помогают держать себя в руках». — Не знаю, — честно отвечает Эшли. — Может, таблетки. А может нет. Может — просто наш мальчик. И ничего, что «мальчик» ему уже по плечо и сам справляется с бешеным зверем, у которого сердце — мотор.

***

Алекс не спит полночи, встаёт разбитый. Долго сидит на кровати и пытается вспомнить, какой сегодня вообще день и надо ли ему в школу. А потом оказывается, что на календаре уже тринадцатое — только не пятница. Пятница была вчера. Алекс думает — вот было бы символично, если бы. Но сегодня суббота, так что никаких «если». По субботам обычно утренние смены. Он на ногах с семи, когда у него утренние смены. А сейчас уже восемь. И ему никуда не надо. Никто даже не разбудил. И это всё пиздец как странно. Он спускается. Мама у плиты шаманит свои коронные блинчики, отец рыщет в шкафу, ворчит — ищет кружку, хотя она у него перед носом. Солнце робко заглядывает в окно. — Доброе утро, — сипло спросонья говорит Алекс. Первый раз за долгое время он кому-то может сказать «доброе утро». Фраза простая, привычная — но звучит неуверенно и странно, когда забываешь, как это — жить дома. Как это вообще — жить. — Доброе, — улыбается Бриана. — Есть будешь? Алекс плечами жмёт — не готов решать, когда мозг ещё не до конца выгрузил вкладки исполнительных функций. Говорит только — совсем невпопад: — Я, наверно, это… поеду щас. Я ж говорил, что ненадолго. Он выглядывает в окно. Смотрит на байк. На забор. На всё. И понимает, что врёт: никуда он, блядь, не поедет. Потому что зачем. — Если поедешь — не забудь вернуться, — говорит отец тихо, ненавязчиво, и отхлёбывает кофе. Нашёл, наконец, кружку. Алекс морщит нос: — Ненавижу, когда ты так делаешь. Эшли ухмыляется, выгибает бровь. — Как? — Ну. Бля, ну вот так. — Алекс активно жестикулирует. — Как ты только что сделал. Эшли отхлёбывает кофе снова, пытаясь не подавиться смехом. — Так? — спрашивает. Алекс аж уши прикрывает. — Да. Да, блядь, да! Я именно поэтому мечтал от вас свалить побыстрее! Бесишь — пиздец! Эшли всё-таки хохочет в голос. — Но теперь-то останешься? — …да. Алекс стоит на лестнице, пялится в стену. Понимает, что сказал что-то слишком уж честное. Сдался, выходит. — Мы приберегли для тебя место, — мягко говорит Бриана. Подходит, осторожно берёт его под локоть, ведёт к столу — и он поддаётся машинально, не спорит. — Это твой дом до тех пор, пока ты наш сын. И ты можешь оставаться столько, сколько захочешь. Алекс опускается на стул напротив отца — и чувствует себя совершенно потерянным. — Ну… наверное, — это единственное, на что его хватает. — Мы придумаем что-нибудь. Но это потом. Сейчас — блинчики, — и Бриана просто ставит перед ним тарелку. На блинчиках рожицы совсем такие же, какие она делала, когда ему было четыре — кривые, нарисованные малиновым джемом и арахисовой пастой. Сразу видно: мамины.        Что-то внутри трепещет, бунтует — и он пытается возразить: — Но… Квартира же, и… Эшли поднимает палец вверх — значит «молчи». И Алекс замолкает. И ненавидит себя за то, что замолкает. — Потом. Потом, всё потом. Мы сами разберёмся и с квартирой, и со всем остальным. Ешь. Сто лет не видел, как ты ешь что-то нормальное. — Да ну тебя, — отмахивается Алекс с набитым ртом. Бриана кладёт перед ним блистер с таблетками и ставит стакан воды. — Я не лезу, — предупреждает она его хмурый взгляд из разряда «мам, какого…». — Сам, всё сам. — Не хочу, — дуется Алекс. Но таблетку всё равно пьёт.

***

Ещё через два дня в гостиной пахнет хвоей — отец с утра притащил ёлку. Откуда у них в Калифорнии вообще ёлки на Рождество — для Алекса всю жизнь было загадкой. Но, тем не менее, вот она — ёлка. Стоит посреди гостиной, обживается, расправляет лапки. Бриана сметает осыпавшиеся иголки, Эшли поправляет ветви. А Алекс в череде дней, которые друг за другом ползут и слипаются, как недожаренные блины, даже забывает, что Рождество на носу. Вспоминает вот только сейчас, когда стоит в пижаме у входа в гостиную и смотрит на ель, не моргая. — Нравится? — улыбается отец. — Еле нашёл, а уж как за неё повоевать пришлось — ух!.. — Это значит — он торговался полчаса, — поясняет проходящая мимо Бриана со смехом. — Но договорился же! — у Эшли в голосе почти детское возмущение. — Пап, — Алекс осознаёт, что отмирает, когда в открытую ржёт над отцом. — Капец ты, конечно. — Но зато какую красавицу нам раздобыл, ты посмотри!.. Алекс чувствует, что день будет суматошным. И не пугается — наоборот, как в детстве, ждёт, что будет дальше. А дальше — мама бегает по дому со снежинками из папье-маше и всё никак не может определиться, куда их пристроить. Отец вытаскивает из гаража декор для переднего крыльца, чихает от пыли и матерится. — Лекс, солнышко, — зовёт Бриана из гостиной, бросившая попытки пристроить снежинки хоть куда-нибудь. — Подойди, пожалуйста. Алекс высовывается из-за двери: — М? Бриана разбирает гирлянды, откладывает. Передаёт ему коробку. — Вот тут свечи. Расставишь? Сможешь, есть силы? Алекс вздыхает, но коробку берёт. И улыбается — первый раз за последние дни он, чёрт возьми, по-настоящему улыбается.        — Есть, мам. И расставляет свечи. А потом вешает гирлянду в коридоре, чуть не падая со стремянки. А потом втягивается — и сам не замечает, как помогает отцу закрепить венок из искусственной омелы на дверь. Они долго спорят, Эшли говорит «криво», Алекс настаивает — «нормально». Венок всё-таки висит криво. Отец машет на это гиблое дело рукой, а Алекс просто смотрит. Сидит на перилах, качает ногой, чувствует под пальцами древесину. Водит подушечками, изучает текстуру. И дышит. Думает: дом не разваливается. Держит. И если дом держит — может, и он ещё справится.