Часть II. Жар. Глава 9. Счастливого Рождества! Инструкция не прилагается

Hollow Coves — Blessings

На сковороде шкворчат горячие бутерброды. Эшли одной рукой листает что-то в телефоне, другой шарит по столешнице в поисках деревянной лопаточки. — Чёрт, блин, — ворчит под нос — не находит. — Давай я, — вмешивается Бриана, подхватывая лопаточку и ловко переворачивая все четыре бутерброда. Эшли угукает. Продолжает листать, набирает кому-то сообщение, стирает, переписывает. Выученным движением достаёт большую плоскую тарелку из шкафчика, не глядя. Алекс сидит за столом. В наушниках один и тот же трек по десятому кругу. Нога покачивается под ритм. Пока родители возятся с ужином, он уже полчаса сосредоточенно штрихует новый скетч, чтобы не умереть от скуки. Снова жить дома оказывается… просто. Не в смысле «легко», а в смысле «понятно». Понятно и оттого безопасно. Он знает, что по будням отец придёт будить в школу. Мама ненавязчиво, но стабильно подсунет блистер с таблетками в самое неожиданное, но всегда самое правильное место. В холодильнике всегда найдётся что-то съедобное, в шкафу — вещи чистые. И не придётся бегать по дому с криками «мам, где носки?!», потому что носки теперь лежат строго на одной и той же полке и никуда больше не перемещаются. Вопрос с квартирой решается до странного быстро, потому что Эшли, во-первых, умеет действовать оперативно, а во-вторых — говорить так, чтобы ни у кого не возникало вопросов. Он беседует с хозяйкой: убеждает, что внесёт плату вперёд; объясняет, что у его пацана «сложный период» и что это, конечно, временно. Обещает сохранить квартиру в идеальном порядке и добавляет, что Алексу «важно, чтобы она осталась местом, куда он может вернуться, как только придёт в себя». — Мы оставим квартиру до весны, — сообщает он однажды вечером, разгребая счета, пока Алекс крутится рядом в его кабинете. — Дальше… посмотрим. Если решишь, что готов вернуться — вернёшься. Никаких сложностей. Мисс Рамирез будет в курсе. И ключи у тебя никто не отберёт. Алекс тогда не благодарит. Ничего не спрашивает. Не раздражается даже. И ведёт себя так, будто это его совсем не касается. — Окей, — бросает с дивана только для того, чтобы слова отца не превратились в конце концов в монолог о благих деяниях. Разговор на этом заканчивается. Только Алекс не чувствует себя «окей». Он вообще не понимает, как именно себя чувствует, и решает, что «никак» — самое точное определение. На следующий день он возвращается в квартиру за вещами. Собирается просто забрать кое-что из одежды, учебники, расходники для байка — даже список в заметках пишет специально, чтоб наверняка. Но всё оказывается куда сложнее, чем он себе представлял, хотя бы потому, что в квартире находится забытый бардак и какая-то пугающая пустота в довесок. Чтобы привыкнуть, приходится сначала усесться в кресло и ничего не делать. Только дышать. На «привыкнуть» требуется минут пять или около того — Алекс за временем не следит. Борется с пустотой, потому что правила тут простые: или она победит его, или он её. Но ему нужна утеплённая куртка, конспекты и кейс с инструментами — и выбирать не приходится. Приходится делать. Искать, складывать; вспоминать, где. И это долго, это мучительно, это, блядь, какой-то ёбаный уровень хардкор, но он справляется. Вспоминает. Находит. Забирает, везёт к родителям. А потом, уже у себя в комнате за закрытой дверью — кричит-рычит в подушку, потому что башка от напряжения раскалывается. Но он остаётся. Родители не пристают. Не жалеют. Не ругают. Бриана как-то утром улыбается, напоминая, что скоро рождественские каникулы и вообще слава богу, что так совпало. — Отдохнёшь как следует, — говорит, приглаживая ему волосы на затылке. Алекс не отвечает — только глаза закатывает. Ему кажется, что идея хуёвая. Отдохнёт он, как же. Но как-то так получается, что да, отдыхает. Вот прямо сейчас, пока доделывает набросок, покусывая от усердия губы, и вдыхает аромат промасленных бутербродов с индейкой и сыром. В рецепт ещё и томаты идут, но Алекс ненавидит томаты. Мама знает и в его порцию их никогда не кладёт. Может, вернуться стоило хотя бы ради этого. Отец ставит тарелку с бутербродами в центр стола. — Отвлекись ненадолго, приятель, — усмехается. — Да, ща, минуту, — бормочет Алекс, продолжая штриховать. Эшли хмыкает. Открывает таймер на телефоне, засекает ровно минуту и кладёт перед сыном. — Твоя минута пошла. Как только зазвенит — откладываешь рисунок. Еда стынет. Алекс поднимает глаза на мгновение. Встряхивает ноющую уже от усталости руку, но карандаш не бросает. Бриана не комментирует — привыкла. Без таймеров времени в этом доме не существует. Минута проходит. Телефон вибрирует. Алекс вздыхает, но скетчбук честно откладывает. Эшли кивает, двигает ему тарелку. — Не могу. — Тарелка двигается обратно. — Не лезет. — Ты с утра не ел, — напоминает Бриана, усаживаясь за стол рядом с мужем. — Отстань, — бурчит Алекс, подпирая голову рукой и отводя взгляд в стену. Эшли делает вид, что не замечает. Кусает бутерброд и убирает, наконец, телефон. — Билеты возьму на двадцать третье. Как обычно. Алекс в раздражении варится, но не успевает провалиться в мысли — слова отца достают его обратно в реальность, тянут за загривок. Каждый год они с семьёй улетают в Юту на Рождество с тех пор, как Алексу было три. Там мороз кусает щёки и снег лежит такой белый, что хочется щуриться. Там тишина; только ветер играет в ветвях деревьев, а в домике, который Эшли когда-то построил сам, чёрт знает сколько раз накосячив, трещит камин. Настоящий, с дровами и живым теплом. Алексу там всегда легче дышать. Он сидит, ковыряет скол в столешнице и не слышит, как мама к нему обращается — просит передать соус. Он думает. Мысли впервые за долгое время не мчатся, а приходят волнами — осторожно, будто разрешения спрашивают. Алекс аж замирает на месте, удивлённый контрастом. В голове вдруг короткой вспышкой мелькает: «В Юту… На Рождество… С Кейт?..». «Юта» и «Рождество» — это штуки стабильные и понятные, потому что традиция. А Кейт? Она тут откуда? Алекс дёргает коленкой под столом, напрягается. Он ей ничего ещё не рассказывал ни про увольнение, ни про возвращение к родителям. Не готов. А она и не спрашивала — она вообще никогда не спрашивает, если он не готов. Она за недели — борьбы с побочками, коррекции дозы, перепадов настроения по двести раз на день и очередного провала — стала чем-то вроде фона. Такого же стабильного и понятного, как устоявшаяся за годы традиция сваливать в Юту на Рождество. Алекс забывает про еду, но ловит себя на чувстве, что не хочет эту стабильность проебать, пусть и едут они всего на пять дней. Пять дней без Кейт, наверное, были бы хуже, чем четыре года без таблеток. Из этих четырёх Кейт знает его целых три. Она видела. И она не кинула. Алекс встаёт резко; прерывает родителей посреди разговора непонятно о чём (он не слушал), всё-таки кусает давно остывший бутерброд и сбегает в свою комнату. Животом падает на кровать, находит телефон где-то в скомканном одеяле. Смотрит на время. Отключает. Опять смотрит. И открывает мессенджер. Набирает сбивчиво: Алекс, 7:04 Привет Алекс, 7:04 Сорян что исчез Алекс, 7:05 Короче Алекс, 7:05 Мы в Юту на Рождество Вдыхает-выдыхает, кладёт экраном вниз, не вырубая. Трясёт ногой, свешивающейся с кровати, пытаясь найти себя в аду внутри своей головы, потому что там всё опять орёт и вертится, а сердце грохает в ушах кровью. Но в конце концов добавляет: Алекс, 7:07 Го с нами? И ещё: Алекс, 7:08 Отец на днях покупает билеты, поэтому ты подумай, ок? — Я, по ходу, об этом пожалею, ну да и хуй с ним, — говорит в пустоту сам себе, отключая экран. А дальше не притрагивается к телефону до самой ночи. Замечает, что у сообщений появляется статус «прочитано», когда не может уснуть и открывает одни и те же приложения по кругу. И в первый раз за последнее время не знает, как отсутствие ответа вообще расшифровывать.

***

Занятия в школе идут как попало — все охвачены предпраздничной суетой. Оценки за период уже стоят. Алекс ждёт большой перемены так, будто от неё зависит вся жизнь. Ну, в каком-то смысле и правда зависит. Кейт он сегодня ещё не видел — совмещённых уроков не было. Но он знает, что на большой перемене она всегда идёт либо в кафетерий, либо в библиотеку, либо никуда не идёт — остаётся в зоне отдыха болтать с девчонками. Момент будет. Неизвестно, когда, но будет обязательно. Алекс сегодня несобранный максимально: не пишет конспект, не слушает и выхватывает двойку, которую ему не ставят «только в честь приближающихся праздников». На этот аттракцион невиданной щедрости ему кристаллически похуй. Взгляд прикован к часам — до конца урока остаётся пять минут. Нога под партой трясётся так, что кто-то из одноклассников языком цокает и шипит: «перестань уже, а? Бесишь!». Он не перестаёт. — Либо так, либо я тебе щас ебало вынесу, — шепчет через плечо. И это звучит убедительно, потому что сосед затыкается. Со звонком Алекс вылетает из класса первым, на ходу накидывая расстёгнутый рюкзак на плечо. Ищет Кейт в толпе. Узнаёт её по розовой худи. — Кейт! Эй! — зовёт, рукой машет, чтобы увидела. Она видит. Пробирается к нему через толпу, расталкивая особо неповоротливых локтями. — Привет, — говорит Кейт на выдохе. — Привет. — Алекс вытаскивает телефон из кармана худи, вертит в руках и ищет, за что бы зацепиться глазами (не за неё). — Ты это… сообщения видела? Кейт кивает. Алексу почему-то вдруг кажется, что щёки у неё слегка розовеют, но это свет так падает — по-дурацки. — Что думаешь? Не, не то чтобы я прям настаиваю, чтоб ты с нами летела и всё такое, просто… ну… я подумал, вдруг ты захочешь и… — он говорит быстро. Слишком быстро для того, чтобы успеть сформулировать мысль по-человечески. И сам себя за это ненавидит. Останавливается, делает резкий выдох где-то на грани с рычанием от фрустрации. — Бля, ща. Кейт вдруг смеётся. — Скажи честно, кто там за тобой гонится? Математичка с квадратными уравнениями? Мысль, которая секунду назад уже-почти-собралась во что-то вразумительное, вылетает из головы моментально, потому что он смеётся тоже. Тем неловким смехом, который у него всегда скрывает «я идиот». Кейт поправляет на себе рюкзак и всё ещё чуть-чуть улыбается. — Понятно. Ржёшь — значит, никто. Вдох-выдох, пробуем ещё раз. Спокойно. Алекс выдыхает — на этот раз тихо, медленно. Пробует. — Короче. Забыли. Просто один вопрос: что думаешь? — Думаю, что мне нужно спросить родителей, Алекс.        Он опускает глаза — в плитку, в ткань кед. Поднимает. И смотрит прямо на неё. — А, то есть это типа «не факт, но шансы есть»? Кейт качает головой, заправляет выбившуюся прядь за ухо. — Не-а. Это типа «я готова, просто мама упадёт в обморок, если ей не сказать». Они молчат. Одну секунду, две. А в третью оба, не сговариваясь, смеются. Алекс понемногу привыкает к тому, что мама у Кейт со своими приколами. В конце концов, у кого их нет? Отец вот в аэропорту вечно теряется — ну и что ж теперь, не летать никуда, что ли? Всё равно ведь летают. И если Маргарет обязательно нужно всё знать — окей, пусть она знает. — Но ты ж договоришься с ней, да? — Не сомневайся.

***

Мать сегодня разрешила взять её машину. На улице по-калифорнийски тепло — погода совсем не напоминает о приближении Рождества, но полки в магазинах всё равно ломятся от обилия декора, в кафешках подают глинтвейн и выкатывают сезонные меню, а на окраинах торгуют ёлками. Крыши домов в округе по вечерам сияют всеми цветами радуги, а у дверей — олени, Санты, эльфы, пряничные домики с подсветкой — кто во что горазд. Только вот снега никогда не бывает. И пальмы — пальмы! — в гирляндах. Кейт давно перестала удивляться этому противоречию. На улице по-калифорнийски тепло, но покрытие руля всё равно холодит пальцы. Кейт выжимает поскрипывающее сцепление в оранжевом «Форде» две тысячи пятого и выезжает с парковки. Старается слишком много не думать и вцепляется глазами в дорогу. «Мы в Юту на Рождество». «Го с нами?». «Отец на днях покупает билеты». «Подумай». И Кейт, конечно, думает. Вернее — не думает, потому что решает быстрее, чем успевает подумать, а теперь пытается изобрести гениальный план по убеждению матери отпустить её хрен знает куда, хрен знает на сколько и хрен знает с кем. Кейт знает: в Юте сейчас настоящая зима — с холодом, от которого кожа на руках краснеет и трескается, со снегом, с обледенелыми дорогами и завывающими в дымоходах ветрами. Она видела картинки-пейзажи и несколько видео в интернете. И было бы здорово, правда было бы здорово хоть на день попасть в картинку наяву. Алекс пару лет назад говорил ей, что они улетают на рождественские, потому что у них в Солт-Лейк-Сити свой деревянный домик с камином. А ещё там полы скрипят. А ещё отец постоянно ругается, что за сутки иногда выпадает месячная норма снега, но всё равно идёт его раскидывать, потому что иначе машину заносит и утонуть можно. Ну или иглу построить. Деталей было много — Алекс по-другому рассказывать не умеет, у него своя логика. И Кейт, блин, запомнила каждую. А теперь как-то неожиданно получилось так, что вчера он прислал ей кучу сообщений с одной главной мыслью: «я доверяю тебе настолько, что зову с собой». Он зовёт её с собой в тот самый свой маленький мир, где, возможно, впервые за долгое время сможет дышать ровно. Кейт ведёт спокойно, грамотно; терпеливо выстаивает пробку на повороте. И думает о том, что поехала бы с ними только для того, чтобы узнать, какой он — Алекс Севилл, которому не надо выживать каждую грёбаную секунду. Которому можно просто быть. Она почти уверена, что в условиях, где можно быть, его симптомы усилятся. Таблетки в новой дозе, кажется, помогают слегка выровнять поведение, но это ведь всё равно не гарантия, верно? Кейт уже поняла, что Алекс остаётся Алексом всегда — неважно, принимает он препараты или нет. И помимо того, чтобы выдумать весомые аргументы для дебатов «Почему вы должны отпустить меня праздновать Рождество в другую семью, в другой штат и в другой дом, хотя я раньше никогда этого не делала», она пытается свыкнуться с мыслью: просто не будет. Всё. Точка. Внутри у неё что-то дрожит — то ли сердце мечется, то ли воздух в лёгких пульсирует. Но пальцы на руле сжимаются крепче. Кейт решила. И отступать она не собирается. Переднее крыльцо их дома тоже давным-давно украшено по высшему разряду — мама, как всегда, перестаралась, как будто всех соседей собралась впечатлить. Кейт вот не впечатляется — для неё это слишком. Она паркуется у гаража, глушит двигатель и выползает из машины. Вздыхает, нажимая ручку двери, на которой звенит венок с колокольчиками, и проходит внутрь. В лицо ей ударяет волной жара — кажется, работает духовка. Уильям появляется у двери. На нём фартук в клетку, руки испачканы мукой. — Привет, милая. Кейт стаскивает кроссовки, крутит затёкшими щиколотками. — Привет, пап. — Она смотрит на отца снова и усмехается: — Что, сезон имбирного печенья уже начался? Выглядишь как безумный пекарь. — О нет. Это я только разогреваюсь! — смеётся Уильям, отряхивая фартук. — Там на кухне две миски — в одной имбирное, в другой шоколадное. Бери любое.        Кейт не отвечает — подходит. Почему-то ей вдруг очень хочется его обнять. И она обнимает. Он поглаживает золотистые волосы, заботливо перебирает прядки. — Перестала пользоваться плойкой, да? — спрашивает вполголоса. — Угу. — Кейт прижимается щекой к его груди и не замечает, что пачкается в муке. — Слушай, а мама… она дома? — Отъехала завезти документы в офис. Будет минут через десять. А что такое? Кейт отпускает отца, в зеркале видит — щека в муке. Улыбается, стирает белый след. Отвечает совершенно спокойно: — Просто хотела кое о чём поговорить. И уходит мыть руки. Уильям провожает дочь взглядом, приподнимает бровь. Но не допытывается. Возвращается на кухню, всю пропахшую выпечкой, и вынимает из духовки новую порцию печенья в форме ёлочек и карамельных тростей. К моменту, когда Маргарет возвращается, на кухне уже три неглубоких миски с печеньем и жужжит кофемашина — Уильям знает, что она непременно захочет свой кофе, как только разберётся с делами. Маргарет ставит сумку на полку в прихожей, снимает туфли и скидывает пиджак. Выдыхает так, будто весь день держала мир на своих плечах. Смотрит в зеркало: синяки под глазами, пучок растрепался. Она машет на это рукой и стягивает резинку с головы. — Я дома! — сообщает надламывающимся от утомления голосом. Слышит топот по потолку — это Кейт несётся встречать. Когда Маргарет переодевается и приводит себя в порядок, семья собирается за столом. Каждый уголок в кухне пахнет выпечкой, крепким кофе и лёгкой усталостью. Маргарет рассказывает про сделку, про документы, про то, какие сейчас ужасные пробки. Замолкает резко, сжимает в руках кофейную чашку, ища в ней спасения. Уильям слушает — он вообще всегда слушает, когда ей есть, что сказать. Кейт думает — наверное, этот чудесный навык у неё от отца. Она собирается выждать время. Найти идеальный момент. Но когда понимает, что идеальный момент не находится — просто берёт слово в том двухминутном окне тишины, когда Маргарет делает очередной короткий глоток, постепенно восстанавливая связь с миром, а Уильям стряхивает крошки с чистой скатерти. — Мам, пап… Есть разговор. Маргарет вздрагивает от слова «разговор». Хочет встрять, перебить вопросом, но сдерживается, ждёт. Уильям смотрит на дочь внимательно, спокойно. — В общем… — Кейт выдыхает через нос, пока ищет слова, — Алекс на днях предложил поехать с ним и его семьёй в Юту на Рождество. И я… да, я бы хотела поехать. Она звучит не так, как это бывает у подростков, когда они спрашивают разрешения; по-другому. Взросло, серьёзно. Хотя, конечно, немного волнуется. — Подумала, что вы должны знать. Маргарет отставляет чашку. Вздыхает. — Малышка… Юта — это же другой штат. Это далеко. А его родители? Они вообще в курсе? И лететь туда на каникулы — слушай, ты ведь всегда была с нами на Рождество. Это семейный праздник, помнишь? Кейт опирается локтями о стол, отодвигает пустое блюдце из-под печенья. — А я и проведу его с семьёй, мам. Просто… с другой семьёй. Маргарет качает головой, а Уильям замечает сразу — напряглась и как будто немного расстроилась. — Ладно, допустим, — Маргарет вскидывает руки, встаёт и начинает судорожно убирать со стола, — допустим! Ты полетишь. Но, — она замирает с миской в руках почти театрально, — кто будет заботиться о твоей безопасности? Какая авиакомпания? Билеты? А тёплые вещи, боже! У тебя из тёплых вещей только куртка, которую ты носила в седьмом классе, и то потому, что мы ездили к бабушке и в тот день был ливень стеной! Кейт сидит с идеально ровной спиной и вцепляется пальцами в колени — под столом не видно. — Мам, господи. Остановись. Уильям остаётся сидеть, но сидит он уже вполоборота, развернувшись корпусом к жене. — Слушай, — начинает. — Его родители хорошие люди, и уж у кого-у кого, а у них всё точно будет под контролем. Они сына с диагнозом до шестнадцати лет дорастили, подумай об этом. А вещи — пустяки, я отвезу её в торговый центр хоть сегодня, уж выберем что-нибудь, не переживай. Кейт бьют по ушам слова «с диагнозом», но она кусает нижнюю губу, чтобы не сказать лишнего. Так или иначе, отец говорит дельные вещи. Маргарет закрывает загруженную посудомойку и опускается на стул. Хватается за виски. — Боже правый, голова от вас болит, честное слово. Она сидит молча с минуту. Потом ворчит, косо глядя на мужа: — С диагнозом, говоришь? Да этот мальчишка — катастрофа на двух колёсах. Я не представляю, как они держатся. В нём же буквально всё кричит «диагноз»! — и переводит взгляд на Кейт: — Как вы там на своём молодёжном сленге это называете? «Красный флаг», кажется? Вот это про него. Кейт опускает глаза. Молчит. Хмурится. Держит внутри лавину протеста, сжимающую грудь так, что трудно дышать. А снаружи — снаружи разглядывает узор на скатерти, пока горло ей сдавливает как тисками. — Хорошо, — вдруг сдаётся Маргарет. — Но я завтра же позвоню его матери и всё с ней обговорю, ты поняла меня, Кейтлин? Кейт встаёт, машинально ополаскивает свою кружку под холодной водой. Возвращается в тело. — Да, мам. — В конце концов, я должна знать, с кем отпускаю свою дочь. Дочь, которую очень люблю. Слова «очень люблю» Маргарет произносит с нажимом таким, что Кейт буквально чувствует, как эта любовь её душит.

***

Полуденное солнце тусклое, прыгает тенями по потолку — то скроется, то снова появится. Из окна, открытого на проветривание, тянется воздух, едва ощутимо пропитанный придорожной пылью и бензином. Бриана в спальне перебирает шкаф, ищет тёплые вещи. Что-то уже разложено на кровати, что-то ворохом свалено рядом. Она берёт в руки свитер с оленями, красно-серый, с торчащими нитками. Один из тех, какие Алекс называет «убогими», потому что колется и натирает. Телефон в кармане её спортивных штанов вдруг вибрирует входящим. Она по привычке закидывает свитер на плечо, смотрит на дисплей. Маргарет, мама Кейт Она удивляется, но вызов принимает. Маргарет никогда не звонит просто так. Наверное, что-то серьёзное. — Бриана? — слышится в трубке. — Здравствуй. Это Маргарет. — Да, я тебя узнала. Здравствуй. Бриана встаёт и скидывает свитер в мусорный пакет — знает, что сын «это нечто» носить не будет. — Кейт сказала, что Алекс позвал её в вашу поездку в Юту. Это так? Бриана в первые секунды не знает, что отвечать — Алекс толком ничего не сказал кроме «мне надо поговорить с Кейт» и «может, получится». — Если она говорит, что позвал — значит, точно позвал, хотя нам ничего прямо не говорил. Может, пока только с духом собирается. Маргарет хмыкает. — И что, вы её вот так просто возьмёте, потому что он захотел? А как же билеты? А багаж? И какой авиакомпанией вы летите вообще? Бриане кажется, что ей на голову давит двухсоткилограммовая гиря — настолько тяжёлое у Маргарет на том конце провода волнение. Но она отвечает спокойно, без капли раздражения: — Летим «Юнайтед Эйрлайнс». Вылет из Сан-Франциско утром, садимся в Солт-Лейк-Сити к обеду. Насчёт билетов не беспокойся, я скажу Эшли, чтобы забронировал и для Кейт тоже. И… да, мы её возьмём. Алекс с ней рядом как-то спокойнее, что ли. Он бы не стал просто так предлагать. — Бриана понижает голос. — Мне кажется, на самом деле он её очень ценит. Просто не знает, как сказать, — и добавляет: — Не сердись на него, ладно? Пусть Кейт летит. Ей тоже надо развеяться. Мы проследим, чтобы с ней всё было в порядке. Маргарет молчит, и молчит долго — Бриана с пару минут слышит в трубке только дыхание и возню где-то на фоне. — Что ж, ладно, — говорит Маргарет наконец. — Ладно, хорошо. Спасибо тебе. Я пришлю её данные сообщением. — И тебе спасибо. Ты звони, если что. Будем на связи. Вызов завершается. Бриана откладывает телефон. Минут через       пять Маргарет присылает ей личные данные Кейт. И отдельным сообщением: Маргарет, 12:04 Приглядите за ней как следует, я на вас рассчитываю! Какое-то время Бриана продолжает перебирать одежду. А потом присаживается на край кровати и пишет Эшли. Бриана, 12:18 Возьми, пожалуйста, ещё один билет, пока не разобрали. Кейт едет с нами. Эшли не задаёт ненужных вопросов, не уточняет «почему» и «зачем». Отвечает просто: Эшли, 12:20 Без проблем, уже лечу И через пару минут кидает скрин с надписью: Вы забронировали билет на рейс: Сан-Франциско — СЛС, 23.12.2025, 10:00 Бриана сообщает Маргарет: взяли билеты, всё в порядке. И чувствует себя так, будто только что выполнила какую-то критически важную миссию. Когда Алекс тем же вечером в приглушённом свете кухни, распалённый и перегруженный, пытается завести разговор про Юту, Кейт и билеты, с явным усилием подбирая слова, она тихо кладёт ладонь на его плечо, сжимает еле-еле и говорит, уберегая от ненужной вспышки раздражения: — Мы взяли билет, солнце. Всё в порядке. Она летит. Алекс застывает, умолкает. Пытается выровняться, но на откате после второй таблетки получается плохо. Сначала ногти скребут джинсу, потом пальцы путаются в волосах. Тело раскачивается на стуле. Он теряется — реально, сам в себе теряется и формулировать реакции в речь не может. Бриана не требует. Просто приседает перед ним, держит ладони на его бёдрах, ловит взгляд глаза в глаза. Смотреть прямо он не может тоже, но она всё равно произносит в тишину: — Всё, всё. Дышим, слышишь меня? Сначала дышим, потом говорим. Алекс дышит. Тридцать секунд. Минуту. Потом наконец: — Спасибо, мам. И прижимается к ней лбом — как котёнок тычется в ключицу. Бриана улыбается. Это у него такое «я тебя люблю». Шестнадцатилетняя версия.

***

Уильям словами не разбрасывается — действительно везёт дочь в торговый центр за зимними вещами. В свой единственный выходной. — Пап, блин, — бурчит Кейт, вылезая с пассажирского, когда он паркуется, — я бы сама… — Тихо, — прикладывает отец указательный палец к губам. — Могу я хоть раз в месяц провести время со своей драгоценной или нет? Тем более, что тебе улетать скоро. Кейт замирает на месте, смотрит на отца с недоверием. — В смысле? — бровь выгибает. — Вы что… — Да, — не дают ей договорить. — Родители Алекса взяли для тебя билеты. Кейт моргает. — Офигеть. В заднем кармане брюк у Уильяма вибрирует телефон. В уведомлениях висит сообщение: Эшли, 11:17 Всё в силе, как договаривались? Уильям отвечает быстрое: Уильям, 11:17 Да, где-то через час на фудкорте. Привёз свою выбирать тёплые вещи, думаю, быстро управимся. И спешит за дочерью к раздвижным стеклянным дверям в отпечатках пальцев. Вчера Эшли звонил; попросил о разговоре «о детях». Уильям ответил без промедления — выходной ему выпал уж больно удачно. Теперь дело за малым — им осталось только встретиться. Но сначала, конечно, вещи. Народу меньше обычного — не всем выходные выпадают на будни. Кейт задумчиво бродит между рядами с одеждой, сверяется со списком в телефоне, всё ещё ошарашенная услышанным. К тому, что тёплые вещи выбирать придётся, она подготовилась просто из соображений «а вдруг пригодятся». А вот о том, что она реально летит, ей никто ещё ничего не говорил — даже Алекс. И тут вдруг… — Так, куртка. Точно-точно, куртка. Ага… — она бормочет под нос, чтобы не проваливаться в мысли слишком сильно. Встряхивает головой, поправляет волосы у зеркала. Это слегка отрезвляет — по крайней мере, дальше она на самом деле выбирает куртку. Примеряет несколько. Через пару минут уже шагает к отцу, укладывает приглянувшуюся в тележку. — Что там дальше по плану, принцесса? — интересуется Уильям. — Ботинки, шапка, шарф — мелочи, — говорит Кейт, выискивая глазами отдел с аксессуарами. — Это я мигом. А штаны где-то дома валяются, найти надо. — Отдел с аксессуарами смотрит на Кейт из-за кассы и она направляется прямиком туда, крича на ходу: — Но это я уже маме поручила! Уильям тихо посмеивается. — Вот ведь неугомонная. И расчётливая какая, вы поглядите. На всё про всё уходит чуть меньше часа — Уильям в своих предположениях оказывается прав. Когда Кейт, совершенно довольная собой, с двумя здоровенными пакетами выходит из магазина, он говорит: — Я встречусь кое с кем на фудкорте, ладно? Побудешь тут? Кейт смотрит с прищуром, как будто что-то подозревая. — Только не говори, что твой «кое-кто» — мистер Севилл, окей? — Ну, вообще-то да, — пожимает плечами Уильям. — Боже, папа! — Кейт задирает голову в потолок и тяжко вздыхает. — А что. Нам же нужно обсудить серьёзные вещи навроде вашей безопасности в поездке. Тем более, что такая поездка будет у тебя первая — и мне бы меньше всего хотелось, чтобы что-то пошло не так. Кейт делает большие глаза и приподнимает брови, глядя в сторону. — Я подожду в машине, — чеканит, разворачиваясь на выход. Уильям не протестует — просто отдаёт ей ключи. — Ну не дуйся, — просит, чмокая в висок. — Я скоро. — И уходит к эскалаторам. Эшли ждёт у фудкорта — уже там, минута в минуту. Уильям замечает его неподалёку, где-то между отделами бытовой техники и женской одежды, прямо в центре оглушительной какофонии из хрипящих в колонках басов, гомона посетителей и детского крика. В один момент у него руки в карманах. В другой пальцы уже барабанят по ограждению из толстого стекла. Глаза сканируют пространство и возвращаются к одной и той же точке — серебристым часам на левом запястье. Уильям подходит и протягивает руку для приветствия. — День добрый, — говорит Эшли с полуулыбкой, отвечая на жест. — Присядем? — Уильям кивает на свободный пластиковый стол с парой неровно расставленных стульев. — Не вопрос. Они берут дешёвый кофе из автомата в крохотных бумажных стаканчиках. — Не шедевр, конечно, но под приятную беседу сойдёт, — усмехается Эшли. Чрезмерная крепость встряхивает, горчит на языке. — Полчаса или около того у нас есть железно, — говорит Уильям, размеренно помешивая свой кофе. — Кейт ждёт в машине, вряд ли успеет заскучать и вздумает угнать без меня. — Я не задержу, не переживай. — Эшли ставит стакан перед собой, смотрит на собеседника. — Слушай… про Кейт, да. Вы же её отпускаете? — У нас на заднем два пакета вещей по её списку. — Уильям делает глоток. — Даже если бы мы запретили — она бы сама себя отпустила, это я тебе гарантирую. — Не робкого десятка девчонка, это уж точно, — соглашается Эшли. Звучит как-то задумчиво; в руках у него салфетка, которую он медитативно складывает во что-то наподобие оригами. — Марго извелась вся. — Уильям вздыхает, вспоминая недавний разговор. — Переживает. А я смотрю на Кейт — так она прямо светится, когда о поездке заговаривает. — Мы присмотрим, — просто и уверенно говорит Эшли. — Им обоим надо выдохнуть. — У Алекса не всё гладко в последнее время, да? — осторожно интересуется Уильям. Эшли долго подбирает слова. Очень долго. В итоге не находит ничего лучше, чем: — В каком-то смысле, — и бросает скомканную салфетку в пустой стакан. — С Кейт рядом ему как-то… проще. — Не представляю, как вы с женой справляетесь. — У Уильяма в голосе всё: и тревога, и усталость, и какое-то бесконечное уважение. А Эшли отвечает просто: — У нас нет выбора не справляться. Он сжимает губы в линию, смотрит в заляпанную разводами столешницу. Потом за секунды собирает себя обратно. Информирует: — Билет для Кейт взял. Вылетаем из Сан-Франциско утром двадцать третьего. Пускай кинет паспорт в рюкзак заранее — проследите, окей? — Обязательно. Они выходят с фудкорта. В коридорах шумно, орёт музыка и рекламные объявления из-под потолка. — Спасибо тебе, — благодарит Уильям, когда они прощаются у выхода. Потом достаёт из своей кожаной сумки лист в файле и передаёт Эшли. — Вот. Это доверенность на Кейт. — Да было бы за что, — разводит Эшли руками и принимает бумагу. — Был рад увидеться. — До встречи двадцать третьего, выходит? — Уильям улыбается, проводит рукой по волосам, поправляет укладку. — Выходит, так. До скорого! Уильям проверяет чаты на предмет того, не потеряла ли его Кейт. Не находит сообщений. «Ждёт, значит», — думает. Спускается вниз на лифте, выходит из здания ТЦ, ищет машину. Кейт высовывается из окна со стороны водительского места, машет рукой. — Ах ты лисица! — хохочет Уильям, подходя. — Что, домой сама меня повезёшь? — Да без проблем, — прищуривается Кейт, принимая правила игры. — Только я напомню, что у меня сцепление резче. Это тебе не мамина старушка. — Уильям и правда садится на пассажирское. — Заводи? Кейт поворачивает ключ в зажигании, приноравливается к педалям. В первый раз машина дёргается так, что она подпрыгивает на месте и панически ищет защёлку ремня безопасности. — А я говорил! — Пап! — возмущается Кейт. Собирается, пробует снова. Выезжает с парковки. — Вот так, — удовлетворённо кивает Уильям, откидываясь на спинку сиденья. — Умница. — Как поговорили? Уильям ждёт момента. Когда они встают на красный, говорит в этом своём жизнеутверждающем стиле: — Поговорили отлично. И знаешь что? Ты точно летишь в Юту. Кейт следит за дорогой. Не отвлекается в ту же секунду; проезжает перекрёсток, когда сигнал сменяется на зелёный. Она не разлетается на тысячу кусочков и не визжит от радости. Только встречается с отцом глазами через зеркало заднего вида, под которым ритмично покачиваются игральные кости, и произносит тихое «спасибо».

***

— Сначала объёмные вещи. Нет-нет, не полотенца, дочь. Свитер. И толстовки. И штаны — хотя нет, не стоит, ты их потом не достанешь. Маргарет забирает у Кейт из рук полотенце. Откладывает. Сворачивает её огромный полосатый свитер в рулон, кладёт на дно чемодана. Этим утром Кейт вытащила из гардеробной свой запылившийся чемодан. Открыла список вещей. И ничего ещё не сделала сама. — Мам, — вздыхает, бессильно опуская плечи. — Мам, пожалуйста. Маргарет делает шаг назад. Смотрит обиженно — да и говорит так же: — Что? Что «мам»? Я тебе помогаю! Кейт складывает футболки и двое джинсов стопками, ищет вешалку с одним-единственным платьем. Отвечает, не оборачиваясь. — Господи. Мне шестнадцать. Я в состоянии собраться в дорогу самостоятельно. Маргарет умолкает, скрещивает руки на груди, смотрит в сторону. Кейт и замечать не приходится — она спиной чувствует, как меняется микроклимат в комнате с каждым сдвигом в настроении матери. Кладёт стопки вещей в чемодан, ставит галочки в своём списке на телефоне, быстро пробегается глазами по строчкам. Гасит экран. И подходит к Маргарет. Приобнимает. — Мам, я справлюсь. Правда. Всё будет супер, расслабься. Маргарет не отвечает — просто притягивает дочь к себе одной рукой. — Я знаю, золотко. Знаю, что справишься. Просто никак не привыкну к мысли, что тебя не будет дома ни в сочельник, ни тем более в Рождество. — Если что-то пойдёт не так — ты первая узнаешь. — Кейт отпускает мать, возвращается к сборам. — Так всегда было. Маргарет… успокаивается. Почти. Или не успокаивается — но тревога её определённо слегка попускает. Она неуверенно выходит за дверь. — Позови, ладно? — просит упавшим голосом. — Ну, если вдруг что. — Конечно, — доносится приглушённый ответ. Маргарет уходит на кухню. Переставляет еду в холодильнике. Находит термос, моет, раскладывает для просушки. Кейт зовёт. Она всё-таки зовёт — минут через пятнадцать. — Э… Ма-а-ам?.. Маргарет заглядывает. — Что случилось? Кейт неловким жестом обрисовывает наполовину застёгнутый, распухший от объёмов чемодан. — Тут… ну… вот. Маргарет не выдерживает — смеётся. — Бог ты мой, дочь! Что ты туда положила? Кейт жмёт плечами: — Что-то. По списку. Перестаралась, кажется. Воздух в комнате становится чуть менее плотным. Они складывают вещи заново.

***

Алекс ненавидит собирать вещи. У него это никогда не получалось хорошо. Он знает, что дата вылета приближается. Он в курсе, что родители уже несколько раз напоминали: «начинай собираться». Но ему всё равно требуется вся воля этого мира, чтобы просто открыть чёртов шкаф и достать с верхней полки рюкзак побольше. На незаправленной постели вещи кучей: футболки, спортивки, полотенце, бельё. Зарядки от всего на свете — он даже не уверен, что они точно пригодятся в таком количестве. Он перебирает вешалки в шкафу, стоя на одной ноге. Ощупью ищет тёплые худи по принципу «не царапает, не натирает, не давит и не уродская». Таких находится всего три — и все три почётно укладываются отдельным от бардака на кровати пунктом. — Как процесс? — интересуется Эшли, заглядывая в комнату. Алекс фыркает: — Тебе честно сказать или соврать? — Давай честно. Алекс швыряет вешалки на кровать, встаёт посреди комнаты. И со скорбным лицом заключает: — Я ебал это всё. Эшли хочется ругаться за язык. — Понимаю, — кивает он вместо этого. Входит, быстро разгребает вещи. Складывает так, чтобы это выглядело хотя бы прилично, а не как бесформенный срач. Алекс не замечает — пропадает в телефоне. Ищет скриншот своего билета, перепроверяет время вылета. Оно в голове задерживается ровно на две секунды; с вымученным «бля, опять забыл» приходится проверять заново. Эшли смотрит на сына. Видит: плечи задраны к ушам, хмурится, матерится под нос, коленом дёргает, уставившись в экран. Подходит. Не трогает — просто говорит. Тихо, ровно: — Ты справишься, понял? Главное — наушники не забудь зарядить. — Да помню я, — буркает Алекс, поднимая мутные глаза.        В чате с Кейт, который он закрывает, как только отец делает первый шаг в его сторону, точно такой же бардак, как в этой комнате: обрывки сообщений, всратые фотки «процесса», часть из которых замылена и вообще как будто получилась случайно. Последними СМС там: Алекс, 11:54 Убейте меня, Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ Алекс, 11:54 Кому заплатить чтобы за меня собрали вещи Алекс, 11:55 А что если вообще без вещей полететь охрененная идея, мне кажется И он ничего не говорит про Кейт, но от отца всё равно почему-то слышит: — Она тоже справится. Эшли говорит это просто — не вкладывая глубоких смыслов, не достраивая подтекстов. А Алекс за эту фразу цепляется — мозг на ней залипает как-то слишком сильно. — Так, господа, скорая помощь в здании, — врывается Бриана в комнату и в его мысли. Тут же оценивает прогресс. — Ну, всё не так плохо, да? — улыбается. — Продолжаем. Алекс воет: «больше не могу-у, задолбался». Эшли переключает его мгновенно — превращает тупую бытовую хрень, с которой сын с детства не дружит, в соревнование «Кто быстрее сложит вещи в рюкзак» и обещает пару каток на «Плэйстейшен» после. — Ну давай, малой, шевели булками, иначе обыграю тебя в «Мортал Комбат», — подначивает, подтягивает к себе, с агрессивной любовью взъерошивает ему волосы. — Дважды! Алекс всё ещё ненавидит собирать вещи, но кричит: — Ага, размечтался! И всё-таки берётся складывать одежду, пока Бриана где-то на фоне распутывает провода и перебирает блоки питания.

***

Двадцать третьего декабря дом дышит теплом, солнечными пятнами по полу, шёпотом «я соберу, иди»; «да, документы положила, всё ок» и невесомыми, медленными касаниями-поддержкой. Утро раннее. Бриана засовывает бутылку воды в боковой карман рюкзака Алекса — знает, что он иначе забудет; поправляет небрежную «гульку» на голове (она от этого становится ещё более небрежной, но какая разница?). Повязывает на пояс клетчатую рубашку. Эшли заваривает чай в термокружке. Проверяет карту. Прячет в задний карман джинсов ключи от машины. Алекс в комнате. Сидит на кровати в одних трусах, ещё сонный, взъерошенный. Комкает ткань пододеяльника. Спал паршиво — голова сегодня гудит напряжением, в висках пульсация. Солнце протягивает лучи, гладит рыжие волосы. Касается плеч. Алекс чувствует — греет.        Он сползает с кровати. Кое-как заправляет. Натягивает худи у зеркала. Трогает швы. Проводит подушечками пальцев по ткани, ослабляет капюшон — убеждается, что не умрёт от дискомфорта в ближайшие… ну… дохуя часов. Ищет джинсы, потом носки. Находит. Щёлкает замком — выходит из комнаты. — Доброе утро, — здоровается Бриана, когда он появляется в дверях кухни с недовольным лицом. Она стоит у тумбы, наливает воду, придерживает плечом телефон. — Да, отлично, мы тоже скоро выдвигаемся, — говорит в трубку. — Ага. Ждём вас, — завершает вызов и снова смотрит на сына. Очень серьёзно смотрит. — Так, мистер. Через полчаса выезжаем. Овсянка на столе, таблетка там же, стакан воды — вот. Давай, просыпайся. — Машину грею через пятнадцать минут, — сообщает Эшли. Быстрым шагом идёт мимо. В каждой руке у него по чемодану. — Господи, надеюсь, нас не остановят на досмотре из-за веса, — бурчит под нос. С локтя открывает дверь и уходит к машине. Алекс исчезает за дверью ванной. Умывается такой ледяной водой, что мурашки бегут по всему телу. Только после этого, кажется, окончательно просыпается. Смотрит на себя в зеркало: волосы налипают на лоб, капли ползут по подбородку. Да, идеально. Почти не зомби. А почти — это уже хорошо. Можно ехать. Смысл слова «ехать» до конца не осознаётся. Совсем. Сегодня день вылета. И Кейт всё-таки летит с ними. И это странно в его голове настолько же, насколько и круто — потому что да, круто, что она будет рядом, хотя, возможно, слово «круто» — не совсем то. Просто как-то… спокойнее. Спокойнее знать, что она будет рядом даже в рождественской суматохе, которую, если уж совсем честно, он никогда особо-то и не любил. Рождество всегда про семью. Но никто не говорит о том, что оно ещё и про хаос. Про красно-зелёное, блестящее, невыносимое в своей пестроте сенсорное безумие. И про камин в домике в Юте, на огонь в котором Алекс ещё мелким мог залипать часами. Алекс соскучился по камину. В этом году снова на нём будут почётно висеть чулки для подарков, снова в очаге будут трещать дрова. Снова можно будет залипнуть и выпасть из мира — только рядом с ним будет Кейт. Интересно, Кейт понравится камин? Он выходит. За столом вяло клюёт жидкую, почти остывшую овсянку — в него влезает ложек восемь, не больше. Таблетка «Риталина» лежит напротив, рядом со стаканом воды. И Алекс в душе не ебёт, как перенесёт под ней перелёт, но пьёт всё равно. Потому что в аэропорту тихо не будет, так пускай тишина случится хотя бы в башке. — Готов? — спрашивает Эшли, когда Алекс зашнуровывает кеды у двери. — Готов. Вроде, — отвечает, в ту же секунду понимая, что нет, нихуя он, блядь, не готов. — Наушники, — напоминает мама. — Подушка под шею. Всё взял?        Алекс проверяет карманы, потом рюкзак. — Взял, — сообщает.        Слышит, как под окном разворачивается машина. Кейт приехала. Они выходят наружу. Эшли закрывает входную дверь на ключ, проверяет. Алекс подтягивает лямку рюкзака на правом плече. А оранжевый «Форд» и правда стоит у дома. Уильям и Маргарет уже обмениваются приветствиями с Брианой и Эшли. Кейт выходит из машины последней — мешкается с вещами в рюкзаке, ищет паспорт.              — Обязательно позвони, когда будете в аэропорту, хорошо? — просит Маргарет, поправляя ей воротник водолазки. — Окей, — кивает Кейт, застёгивая рюкзак. — Держи. — Уильям протягивает термос с чаем. — Пригодится. Кейт берёт. Целует родителей. И садится на заднее в красный «Киа», пока Эшли поправляет чемоданы в багажнике, а Бриана включает радио с пассажирского сиденья впереди. — Привет, — здоровается Алекс вполголоса, вслепую защёлкивая на себе ремень безопасности. — Привет, — улыбается Кейт, устраивая рюкзак у себя на коленях. — Охренеть, ты реально едешь. — Алекс смотрит на неё. Пристально, как будто если сейчас моргнёт — она исчезнет. И он всё-таки моргает от пыли в салоне, а она… никуда не исчезает. — Я ведь об этом не пожалею, да? — спрашивает Кейт. Вроде играючи, вроде серьёзно — Алекс не понимает. — Не. Больше скажу — ты эту поездку надолго запомнишь, — отвечает совершенно искренне. — Обещаю. Эшли выруливает на трассу. Впереди полтора часа пути до аэропорта.

***

Машина гудит ровно. Эшли рулит одной рукой, во второй у него термокружка с чайным пакетиком, который он забыл вытащить ещё дома и теперь морщится от избыточной крепости. Но чай горячий, держит в тонусе. Восемь утра, они в пути уже час. Бриана вытягивает затёкшие ноги на торпеду. На ней белые пушистые носки; она шевелит пальцами и охает. Эшли косится, усмехается. — Уже готовишься к холодам? — Я к ним хронически готова с тех пор, как твой сын появился на свет, — в таком же саркастичном тоне отвечает она мужу и потягивается. После родов что-то произошло с терморегуляцией и теперь ступни у Брианы вот уже шестнадцать лет кряду мёрзнут даже в жару. Даже в Калифорнии. Даже при температуре сто градусов по Фаренгейту. Кейт всю дорогу смотрит в окно. Иногда выпадает в дремоту. Алекс в наушниках и капюшоне. Вертит в руках телефон, перебирает пальцами текстуру чехла. Ногой трясёт безостановочно. Ремень давит и перетирает шею. Стекло горячее — слишком. Он не раздражается. Пока. Просто мозг делает отметки об окружающем мире, которых никто не просил. Но стекло, блядь, горячее. Слишком. Он ищет кнопку на двери, опускает его со своей стороны. В салон врывается поток воздуха с трассы — пропахшего бензином, пластиком и пылью, но воздуха. Если очень постараться, им даже можно дышать. Эшли сверяется с картой, находит объезд. — Скоро будем на месте. Ещё минут тридцать, — сообщает он. — Пятнадцать, если повезёт и не встрянем в пробку. — Оборачивается назад: — Все живы? — уточняет. Замечает приоткрытое окно, но не комментирует. Понимает. Алекс краем глаза смотрит на дремлющую Кейт. — Живы, — отвечает. — И не ори так. Разбудишь. Эшли возвращает взгляд на дорогу, пока Алекс пытается обработать сказанное и понять, нахуя он вообще это сказал. И до самого аэропорта едет молча. Они всё-таки добираются за пятнадцать минут — доезжают без пробок. Эшли ликует. Смотрит в карту снова, поднимает глаза, читает знаки — подземный паркинг ищет. Находит кое-как — слишком много машин, слишком много визуального шума. Но он находит, съезжает в нужную зону. — Приехали? — спрашивает проснувшаяся к этому моменту Кейт, когда они проваливаются в тускло освещённую полутьму подземки. — Почти, — говорит Алекс, отстёгивая ремень и прогибаясь в спине, насколько позволяет салон. Эшли паркуется, оплачивает место. Бухтит, что с каждым годом платная парковка всё дороже и сколько можно поднимать цену вообще. — Веди, сын, — говорит, как только они оставляют машину и забирают багаж. — А то я щас опять потеряюсь как идиот. Алекс ухмыляется. — Пап, ты всегда теряешься. Кейт озирается по сторонам, когда они наконец попадают в здание аэропорта и проходят досмотр. Алекс ловит это сразу. Подхватывает свой рюкзак с ленты и на секунду задерживается плечом рядом с ней. — Я тут, — говорит непривычно ровно. — Не потеряешься. Ты ж не мой батя. Кейт не отвечает, но внутри у неё становится чуть спокойнее. Она идёт не слишком близко — уважает пространство. Но держится рядом, потому что верит его «не потеряешься». И не теряется. В аэропорту шумно, гулко и просто пиздец как многолюдно. То и дело объявляют рейсы, задержки, ищут опаздывающих пассажиров по громкой связи. Алекс наушники не снимает вообще. Стоит между родителями, пока они проходят паспортный контроль, и постоянно переносит вес с пятки на носок. Теребит рукава худи. Прячет руки. Дёргает рюкзак. Психует, что ему жарко, тесно; ищет бутылку с водой. Находит. Психует, что вода тёплая. Кейт вытаскивает из рюкзака и отдаёт ему свою. — На дне лежала, не успела нагреться. Возьми. Алекс в первую секунду смотрит на неё хмуро. Отводит взгляд, выдыхает. Только потом берёт. — Спасибо, — говорит глухо, щёлкая крышкой. — А то я реально сдохну щас. Бриана чувствует, видит — он перегревается. Уже, а до посадки ещё полтора часа. — Ничего, вывезем, — успокаивает Эшли, придерживая её за талию и читая по глазам.

***

Алекс смотрит на часы. В телефон. Снова на часы. Нога трясётся в сбитом, сорванном ритме. Ему кажется, что они торчат тут уже чёрт знает как долго, хотя проходит от силы минут двадцать. Он сжимает прохладную бутылку в руке. Наблюдает, как перекатываются в ней остатки жидкости. Наушники от шума уже почти не спасают: музыка смешивается с ним и давит на голову вместо того, чтобы отвлекать и сдерживать фокус в одной точке. И живот странный. И жарко. И люди. Кейт сидит рядом. Смотрит встревоженно, но ничего не говорит — уже заметила, как он полез огрызаться на отца, когда тот просто спросил, как его состояние. Он сейчас весь — нерв натянутый, оголённый. Лучше не прикасаться. — Пойду пройдусь, — раздражённо бросает Алекс, рывком вставая с места. — Далеко не уходи, — просит мать. — Скоро посадка. Эшли сверяет время на табло со временем на своих часах. Ещё раз ищет рейс в списке. — Да, вот-вот объявят, — соглашается. Алекс выдыхает через нос, глаза закатывает. Уходит куда-то в толпу ожидающих. Пытается разрядиться через движение. Возвращается минут через пять — и по лицу видно, что легче ему не то чтобы стало. — Начинается посадка на рейс «Сан-Франциско — Солт-Лейк-Сити», просьба пассажирам пройти в посадочную зону, — объявляет механический голос по громкоговорителю. — Да ладно, неужели, — фырчит Алекс, накидывая рюкзак на плечо. — Пошли, чё расселись, — торопит родителей. Переступает с ноги на ногу на одном месте. Кейт хмурится. Что-то в его поведении ей очень не нравится, только она понять не может, что именно. — Мы никуда не опаздываем, — спокойно говорит Бриана, поправляя ему капюшон. — Успеем, не спеши. — Перед посадкой, кстати, лучше в туалет заглянуть, — предупреждает Эшли. И задерживает взгляд на сыне. Долго. — Мне не надо! — возмущается Алекс так, будто это личное оскорбление. Дёргает коленом. — Окей, — кивает Эшли, — но я бы на твоём месте всё равно зашёл. Просто проверить. — Да блядь… — голос ломается. — Отвали! — Всё-всё, уже отваливаю, — поднимает отец руки, сдаваясь. Смотрит вслед Бриане и Кейт, направляющимся к туалетам. Слышит: «идём, милая». Вздыхает. Алекс остаётся стоять где стоял. Взбешённый, красный и взъерошенный. Натягивает лямки рюкзака сильнее. Прячет лицо в капюшоне. Пытается выровнять дыхание. Не получается. Через несколько минут, когда Бриана и Кейт возвращаются, они готовятся к посадке. Бриана проверяет документы, выдаёт всем посадочные. Алекс чувствует, как подрагивают у него пальцы. Мать что-то говорит отцу, что-то спрашивает — он не слышит ничего, кроме гула в своей голове. Кейт наблюдает. Видит вздёрнутые плечи. Замечает, как скрытая тканью толстовки грудная клетка поднимается-опускается — слишком часто, слишком поверхностно. Люди в норме так не дышат. Алекс в норме так не дышит. Даже в самых жутких побочках от «Риталина» он, блядь, так не дышит. Она встаёт чуть ближе к нему. — Эй, — почти шепчет. — Ты в порядке?        Он отмахивается: — Нормально. Просто… не могу уже. Кейт не уточняет, что он не может. Потому что не может он сейчас примерно всё. — Скоро сядем. Скоро, — гладит Бриана его по плечу. — Ты молодец, отлично держишься. Алекс усмехается. Нервно. Сломанно. И пытается просто дожить.

***

Они в полёте уже почти час. Кейт рядом — сидит, покачивает головой в такт музыке в наушниках. Салон почти тихий — только кто-то впереди негромко переговаривается. Алекс в тишине слегка приходит в себя. Слегка. Не полностью. Он сначала залипает на какую-то статью про мотоциклы в телефоне. Вроде даже дольше, чем на две минуты. Но чем дальше пытается читать, тем более автоматическим становится скроллинг. Он теряет слова, пропускает целые абзацы. Тупо прокручивает текст — мозг цепляется за ритм действия. Нога на полу трясётся. Всё время. Потом он начинает менять позы. Слишком часто. На вопросительный взгляд матери скалится: — Хватит так смотреть! Неудобно мне, понимаешь?! Потом отключает телефон и просто сжимает его в руках до белых костяшек. Кейт поворачивается к нему. Неосознанно. — Алекс, — зовёт вполголоса. Он не реагирует, но Кейт видит всё: белые костяшки, взгляд остекленевший. Бёдра сжаты слишком плотно, а через две секунды он уже сидит нога на ногу. Носком подёргивает. Как будто всё так и должно быть. Она пробует снова. — Алекс. Эй. И в этот момент у него в голове что-то щёлкает, потому что он сгибается вперёд, но выпрямляется тут же. Тупо смотрит в спинку кресла перед собой. И цедит сквозь зубы: — Блядь. Кейт ловит его взгляд сразу, наклоняется. — Посмотри на меня. Что не так? Он не смотрит. Не может. Кулаки сжимает на коленях. — Я обоссусь сейчас, нахуй, — выплёвывает зло, униженно. Отщёлкивает ремень и поднимается быстрее, чем успевает подумать. — Воу-воу-воу, стоп! — Эшли ловит за плечо и мгновенно усаживает обратно. — Турбулентность, сидим. Две минуты. — Я не могу, блядь! — Алекс повышает голос и даже не замечает. Зато замечают пассажиры рядом. Но ему похуй. — Я не вытерплю! Эшли смотрит глаза в глаза. Плечо не отпускает и повторяет почти гипнотически: — Две. Минуты. Алекс бьётся затылком в подголовник, зажмуривается до боли. — Не могу, не могу, не могу, сука! Не могу, пап! Позыв накрывает резко, сильно, волной. Как обычно неожиданно. Как, блядь, всегда. — Можешь, — твёрдо говорит Эшли. — Тридцать секунд уже можешь. Осталось ещё три раза по тридцать. Считай со мной. И он вроде почти слышит, вроде пытается зацепиться за счёт, но его срывает. — Бля, я не выдержу, я реально щас— Кейт перестаёт наблюдать. Говорит. Алекс различает её голос где-то совсем рядом, но паника липкая, интенсивная — затапливает мозг. — Алекс. Считаем. — Кейт касается его локтя своим. Это якорит. На бесконечные, уёбищные эти девяносто секунд, но якорит. Так, что до конца зоны турбулентности он всё-таки доживает. И даже не дожидается, пока надпись «пристегнуть ремни» полностью погаснет — встаёт и расстояние до туалета преодолевает практически спринтом. Эшли обваливается в своём кресле так, будто спас мир от ядерной катастрофы. — Так и знал, что это случится, — выдыхает. — Но выдержал же, — устало говорит Бриана. И для нас это победа. Алекс возвращается измученным, бледным. Лицо мокрое от воды, волосы топорщатся. Но взгляд яснее. — Живой? — тихо спрашивает Кейт, когда он падает в кресло и щёлкает ремнём. — Спорно, — бесцветным голосом отвечает Алекс. Кейт не пристаёт — просто протягивает бутылку воды. Он берёт без вопросов.

***

В иллюминаторе виднеется заснеженный город. Кейт прилипает к холодному стеклу. — Смотри, смотри! Прилетели, да? Когда она оборачивается к Алексу, глаза у неё светятся. — Судя по тому, как у меня башку разрывает, — морщится он, — садимся скоро. Ожить после той мясорубки, через которую его пропустил собственный организм, стоит немалых усилий. Он даже вырубается на какое-то время. Просыпается почти к прилёту — понимает, что скоро будут на месте, не по объявлению пилота — по тому, как закладывает уши и начинает трещать голова. Так всегда было в полётах, и всё равно каждый раз как первый. Он находит в кармане джинсов жвачку, закидывает в рот две пластинки. Ждёт, пока выровняется давление. Обычно помогает. Пассажиры начинают возиться, шуршать одеждой, греметь ручной кладью. Алекса передёргивает. Когда самолёт садится и плотность числа людей на один квадратный метр чуть снижается, он пытается найти своё дыхание. Дыхание находит его само в тот момент, когда они спускаются по трапу и в лицо бьёт холодный воздух. — И вот мы снова здесь, — вдыхает идущий рядом Эшли полной грудью. — Но сначала зайдём переодеться, если не хотите отморозить себе свои чудесные задницы. Алекс закатывает глаза: — Да пап, блин. Кейт где-то между ними тихо посмеивается. Бриана просто бьёт мужа по плечу. В аэропорту Солт-Лейк-Сити всё примерно так же стандартно и узнаваемо, как в Сан-Франциско: досмотр, контроль. Багажная лента. — В этом году хотя бы ничего не потеряли, — хмыкает Бриана, стаскивая с ленты один из чемоданов в стрейч-плёнке. — А что, было такое? — удивляется Кейт. — Было-было, — кивает Эшли и подхватывает второй. — Так себе опыт. — Если чё — переодеваться придётся в туалете, — вдруг говорит Алекс как что-то само собой разумеющееся, глядя на Кейт. — Ну, типа. Почти походные условия и всё такое. Не испугаешься? — ухмыляется. Задолбанно, но ухмыляется. — Вот ещё, — фыркает Кейт. — Я летала, Алекс. Не в северные штаты, конечно, но я в курсе, как это работает. — Значит, с нашей сумасшедшей семейкой быстро сроднишься, — жмёт он плечами. «Кажется, я уже начала», — думает Кейт, когда в огромном коридоре, обложенном лоснящейся белой плиткой, они расходятся под таблички «М» и «Ж». Мысль хрупкая, неловкая какая-то, но Кейт её не гонит, пока переодевается. Потому что да, неловкая — но, блин, тёплая. Они встречаются в том же коридоре через пятнадцать минут. Блики там прыгают по стенам, по полу — аж глазам больно. Алекс в расстёгнутой куртке и кое-как нахлобученной шапке — Кейт улыбается, когда видит его. — Чё? — приподнимает он бровь, не зная, как интерпретировать её реакцию. — Да ничего, — просто отвечает Кейт, поправляя шарф. — Уверен, что не замёрзнешь? — На все сто. Неподалёку от аэропорта они находят стоянку каршеринга. Там Эшли берёт машину в аренду; расплачивается, велев остальным стеречь чемоданы, «чтоб не спёрли всякие недотёпы». — Держи, — Бриана даёт Кейт свои варежки, пока они ждут снаружи и понемногу привыкают к холоду. Варежки почти нелепо большие, ещё хранящие тепло её рук. — Тут без них никак. Кейт решается взять не сразу, но в конце концов надевает с неловким «спасибо». Алекс сидит на одном из чемоданов. Ковыряется в телефоне, закачивает карту местности. Эшли выгоняет машину на трассу. Бриана застёгивает сумку. Ощущения… новые. Странно обволакивающие. Тягучие. Настоящие. Кейт ловит себя на мысли, что ей слишком спокойно внутри чужой семьи, когда Эшли зовёт садиться, пока сам разбирается с багажом. Салон пахнет новой кожей и освежителем «Булочка с корицей». Эшли садится на водительское, впуская внутрь поток морозного воздуха с улицы, и поворачивает ключ в зажигании. Тихо шумит печка, постукивают чемоданы в багажнике. Алекс выравнивается — медленно, постепенно. Даёт телу выдохнуть. Греет руки, пока Кейт смотрит на укрытые снежной шапкой крыши и далёкие, подёрнутые дымкой горные вершины, проплывающие за окном. Варежки всё ещё на ней.

***

Бревенчатый деревянный домик на окраине Солт-Лейк-Сити оказывается местом приветливым и тихим. Эшли оставляет машину за ограждением. Быстро справляется со слоем снега и сбивает корку льда со ступеней. — Добро пожаловать в наше уютное гнёздышко, — улыбается, открывая дверь и пропуская всех вперёд. — Это, конечно, не пятизвёздочные апартаменты, но жить можно. Половицы чуть поскрипывают под шагами. Из окон — яркий белый свет. Огромный ковёр на полу в гостиной. Крохотная кухонька сразу за перегородкой. Пахнет хвоей и чем-то тонким, странно родным — как будто дом обнимает.        Здесь нет плазмы во всю стену, мини-холодильника под напитки и лаунж-зоны, как в тех пёстрых рекламах из интернета. Зато есть камин, горячая вода, гирлянда под потолком — и тишина, в которой слова не нужны. Алекс скидывает рюкзак, сводит лопатки и приподнимает ноющие от веса вещей плечи. Выдыхает. Открывает одну из дверей — она ведёт в его комнату. — Пойдём чё покажу, — говорит, обращаясь, конечно, к Кейт. Голос у него слегка надтреснутый после стресса в аэропорту, но он зовёт всё равно. Кейт вешает куртку на крючок в прихожей, стягивает шапку с головы, быстро поправляет взлохмаченные волосы у зеркала — и идёт. Комната дышит жизнью: открытый комикс на кровати, бесконечное количество листков с карандашными набросками на столе, запылившаяся гитара в углу. Кейт входит сюда так, будто это другой мир. Другой — и с очень хрупким внутренним равновесием, которое она своим появлением боится потревожить. Она рассматривает россыпь скетчей на столе: резкие линии, острая штриховка, яркий графит. Черновые варианты дизайнов, эмблемы марок мотоциклов, их части в 3D. — А, это… Рисую иногда. — Алекс суёт руки в карманы худи, мнёт ткань. — Когда заняться нечем. Так, фигня. Кейт видит: не фигня. — Ты учился? — спрашивает. — Не-а. Само как-то, — пожимает Алекс плечами. Кейт отходит от стола, но одной рукой опирается об угол. Смотрит на него. И говорит просто: — Похоже, что у тебя талант, знаешь? Алекс не отвечает — стряхивает пыль с гитары, потом собирает валяющиеся по полу носки. Но её слова в голове всё же задерживаются. Вечером родители готовят незамысловатый ужин из продуктов, купленных в фермерской лавке неподалёку. У Алекса глаз замыливается и тело тяжелеет — он впервые за последнее время чувствует, что дико хочет спать. Не от скуки — от усталости. Но помогает накрывать на стол, потому что Кейт в одиночку это делать не обязана. Они едят в тишине. Не такой, когда в воздухе висит напряжение, а такой, когда дышать наоборот кажется задачей слишком простой. — Тебе бы прилечь, — тихо говорит Кейт, наблюдая, как Алекс сначала медленно моргает, потом зевает, потом начинает терять слова в разговоре. — Пока лицом в тарелку не упал. Он от её последних слов аж вздрагивает. — Не дождёшься, — фыркает. — «Лицом в подушку» звучит лучше? — хохочет она. — Подушка хотя бы мягкая! Позже, пока Бриана моет посуду, Эшли уходит во двор. Возвращаясь, приносит с собой дрова и сквозняк с улицы. Разжигает камин. Алекс предлагает Кейт спать в его комнате, но она отказывается — просит у Брианы бельё, сама стелет себе на диване в гостиной. Когда свет гаснет, а Кейт влезает под одеяло, у входа появляется силуэт. И говорит голосом Алекса: — Это, как его… Спокойной ночи, что ли. У Кейт на лице играют тени от трепещущего в камине огня; он высвечивает голубые глаза — тоже, надо сказать, порядком уставшие. — Спокойной, — отвечает она в темноту. — Я замолвила за тебя словечко перед богами «Риталина», — смеётся тихо-тихо. — Они сказали, что сегодня тебя пощадят. Спать будешь, короче. Точно. Алекс прыскает. — Боги «Риталина», серьёзно? Кейт делает самое серьёзное на свете лицо. — «Побочки» уже как-то не звучат. Надо искать современные решения. — Охренеть. Спи! Кейт слышит, как он ускакивает к себе. Улыбается. И медленно засыпает под треск поленьев в камине.

***

Утро сочельника пахнет блинчиками с кленовым сиропом и бьётся в окно холодным, ослепительным солнечным светом — совсем не таким, как на юге. Бриана в тёплом халате варит какао. Алекс рядом — ищет кружку, ворует зефирки из упаковки, о чём-то тихо с ней препирается — вроде, о том, что «снова кусочничает и не хочет нормально поесть». Кейт сидит на пушистом ковре у камина, рассматривает чуть выцветший портрет на стене — на нём двое молодых людей. Кажется, Бриана и Эшли в молодости. — Красивые, — тихо говорит она Алексу, когда он усаживается рядом. — Угу, — отвечает он. — Я иногда даже не верю, что это мои предки, прикинь. — Предки и сейчас неплохо выглядят для своих лет, не находишь? — шутит Бриана. — Мам! Кейт смеётся. К полудню Эшли раскапывает машину — её всё-таки занесло за ночь, — и предлагает поехать в Либерти Парк. И они едут. Вот так просто, без подготовки и чеклистов. Алекс, правда, сначала забывает шапку — вспоминает в последний момент, ровно тогда, когда Эшли собирается сдать назад, чтобы выехать на трассу. Он тормозит резко и ругается про себя, а вслух, после глубокого вдоха и долгого выдоха — говорит, скидывая назад ключ от дома: — Вернёшься — посмотри внимательно, ничего больше не оставил? — Ага, я ща, туда-обратно! Честно! — уверяет Алекс, открывая дверь и выпрыгивая наружу. И прямо по глубокому снегу бежит к дому. Возвращается весь в снегу, запыхавшийся, но в шапке. Просовывает голову в салон — Эшли в этот момент перемещает руку с рычага переключения передач на руль. Алекс медлит секунду, а потом хлопает себя ладонью по лбу: — Бля, телефон. Пока он бежит обратно, Кейт вздыхает и подпирает рукой в варежке Брианы лицо. Алекс возвращается. Залезает в машину, отряхивает ботинки от снега, закрывает дверь. Эшли наконец выезжает на трассу. — Пап, стой! — вдруг кричит Алекс, прямо на ходу распахивая дверь. Эшли тормозит. Резко. Снова. Чувствует, что воздух встаёт где-то между рёбрами — как перед криком. — Сын, ради всего святого, — он ещё не кричит — просто возмущается, — ну теперь-то что? Алекс виновато опускает глаза: — Ключи… В двери забыл… — Алекс, если мы сегодня не уедем — я клянусь— — Да уедем, не кипишуй. Я быстро. Бриана даже не лезет. Просто ждёт. А Кейт коротко подмечает сама себе: ага. Вот оно. Когда Алекс возвращается в третий раз, Эшли осаживает: — Так. Остановился и проверил: шапка, ключи, телефон. Всё? Алекс послушно останавливается. Проверяет. — Всё, — кивает. — Тогда садись. Они всё-таки едут. С третьей попытки, но едут. Воздух в парке колется и звенит, а дыхание получается паром изо рта — такой сегодня сильный мороз. Снег под ногами утоптанный, но скрипит громко, так, что кажется — за километр слышно. Алекс идёт рядом с Кейт, Эшли и Бриана — позади. Чуть отстают, дают им пространство. У Алекса руки в карманах куртки, волосы выбиваются из-под шапки, лезут в глаза. Взгляд острый, прямо перед собой; синие радужки в ярком белом свете чуть светлее обычного — и нос краснеет от холода. Кейт честно предлагала шарф, но он отказался. Дорожки здесь чистят исправно — они идут под тихий шорох лопат. Где-то сверху кричат и скачут по заснеженным веткам птицы. Их не видно, но снег с деревьев иногда осыпается — это знак. Алекс умолкает с момента, как они приезжают. Просто идёт. Иногда смотрит по сторонам. Холода почти не чувствует, зато чувствует другое. Мысли не летят, не перегоняют друг друга. Просто приходят и уходят. И ощущение вроде как новое, но на деле просто давно забытое. А вспоминать каждый раз — это как входить в место, где тебе всегда очень хорошо, но ты не уверен точно, насколько. Алекс сейчас думает, что ему хорошо, ну, процентов на семьдесят. И это уже много. В какой-то момент он начинает менять скорость — то идёт слишком быстро, то вдруг замедляется. Несколько раз. Кейт подстраивается — тоже быстро. Естественно. Без возмущения. Без единого слова. Алекс не замечает — проваливается в себя. Но замечает Эшли. И тихо улыбается в складки своего кашемирового шарфа в крупную клетку. А потом решает нарушить тишину. — Знаете, — говорит задумчиво, — мир казался таким огромным, когда я был ребёнком. Тогда вообще всё было огромным — деревья, сугробы зимой, даже куртка. Вот представьте: мне семь, а куртка на мне такая, будто все десять. И ведь ничего — носил! Скакал с соседскими пацанами, на перегонки с ними с горки летал прямо на пузе. Мама тогда каждый раз выбегала и кричала, только я не слышал. Заигрывался. И куртку эту однажды всё-таки порвал. Эшли смеётся. Краснеет от мороза сильнее. Бриана смеётся тоже: — Почему-то я не удивляюсь, дорогой, — и стряхивает снег с его плеча. Эшли снова что-то рассказывает — долго, эмоционально. А Кейт вдруг тихо, с лёгким удивлением говорит, переводя взгляд на Алекса: — Кажется, ты похож на него больше, чем думаешь. Алекс фыркает. — Неправда. И переводит тему — только сам путается в словах. Кейт его не торопит. А внутри что-то всё равно на секунду дёргается. То самое «что-то», что умные мира сего назвали бы узнаванием. Алекс это так не называет.

***

В центре — толпы людей, высоченная ель на площади, вся в огнях. Неумирающие рождественские хиты вроде Фрэнка Синатры из колонок и запах карамели в воздухе. Снег валит хлопьями. Алекс задирает голову, ловит их ртом. Дурачится — громкий, заведённый, весь на эмоциях. Перерыва на заехать домой не случилось, но случилось так, что им просто оказалось по пути — и Эшли не стал останавливаться. И вот теперь они здесь, гуляют среди огней, сувениров и зазывал, потому что «всё равно ведь планировали». — Он сегодня без второй дозы, — вспоминает Бриана, наблюдая, как Алекс что-то рассказывает Кейт про ёлку, активно жестикулируя. — Ничего, — отмахивается Эшли. — Занесёт — выровняем. В первый раз, что ли. — И добавляет: — Может, ему сейчас так легче. В Юте ведь всегда было легче. И до таблеток тоже. А ты же помнишь, что до таблеток он и младше был, и неуправляемее, и вообще… — Ладно, — перебивает Бриана и прикрывает глаза. — Ладно, посмотрим. Но Эшли всё равно на свой страх и риск произносит: — Ну, иногда врачи рекомендуют снимать препараты на каникулах, в конце концов. — Алекс не в числе тех, кому препарат можно снять без последствий, ты же понимаешь? — тут же парирует Бриана. — Наш врач, во всяком случае, не рекомендовал. — Окей. Я, кажется, это упустил. Алекс про таблетки даже не помнит. Сити Крик в канун Рождества всегда становится каким-то отдельно существующим живым организмом: светодиоды гирлянд пульсируют током крови; гости и жители города говорят, перемещаются, смеются, обмениваются улыбками — задают направление движения; музыка стучит ритмом. Город шумит, тянет, зовёт — проверяет: выдержишь ли? Здесь всегда незримо присутствует та бесконечно тонкая грань между «почти достаточно» и «слишком много». Алекс её обычно чувствует хорошо. И без второй таблетки он сегодня настроен как раз на частоту «слишком». Слишком много говорит. Слишком много жестикулирует. Идёт слишком быстро, отвлекается на витрины со всем подряд. И в какой-то момент — замирает. Резко. Обнаруживает себя в толпе, слышит, как её шум накладывается вторым-третьим-десятым слоем на помехи в его собственной голове. Дышит отрывисто. Теряет родителей из виду. А потом кто-то зовёт по имени — голос чистый и достаточно громкий, чтобы он обернулся. Кейт. — Всё хорошо? — спрашивает она, равняясь с ним в темпе. Алекс в первые секунд пять не помнит, как говорить. Потом всё же: — Да, я… просто… — слова не выходят — выходит фрустрированный выдох. — Не знаю. Громко и… Блин. Он стоит, растерянно смотрит на неё, пока мимо идут люди. Какой-то прохожий пихает в плечо. — Э, бля! — заводится тут же. — Места мало, что ли?! Кейт подходит ещё до того, как глаза у него полыхнут тем опасным огнём, который не обещает ничего хорошего. Извиняется перед мужчиной в чёрном пальто, собравшимся было завести шарманку про «современную молодёжь» и уводит Алекса за собой, за рукав тянет к крохотному магазинчику неподалёку. — О, смотри. Подарки. Мы же ведь ещё ничего не купили! Вспышка гаснет, прекращает противно скрежетать о черепную коробку. Стекло холодное, отражает цветные блики, за ним всякие безделушки — и этого оказывается достаточно, чтобы вернуться в тело хотя бы наполовину. Алекс осознаёт, что да, не купили — а Рождество уже завтра. Он выбирает долго, сосредоточенно. Почти снова взрывается, потому что «хуету какую-то продают», но в конце концов покупает отцу смешную шапку неоново-жёлтого цвета, а Кейт рядом, у кассы, аккуратно приглаживает уголки маленькой картонной коробки — в ней свечка с ароматом глинтвейна для Брианы. Снежинки падают, оставляют влажные следы-капли на картоне, когда они выходят из магазина. Кейт пытается прикрыть покупку огромными варежками, прижимает к груди. Алекс останавливается. Просит: — Дай-ка. Кейт останавливается тоже, смотрит на него удивлённо, но отдаёт. — Не украду, не боись, — усмехается он. Отряхивает коробку прямо голыми пальцами — кожа на руках у него красная, костяшки выделяются, но перчатки он упорно не надевает, — и прячет во внутренний карман расстёгнутой куртки. Застёгивается (не до конца). — Вот. Всё. Не промокнет. — Спасибо, — улыбается Кейт. — Главное — вернуть не забудь. А то ещё напоминать придётся. — Специально сделаю вид, что забыл. — Алекс показывает ей язык. — Или не сделаю. — …говорит человек, который сегодня три раза возвращался за вещами, — складывает Кейт руки на груди и в шутку глядит исподлобья. Алекс упирается взглядом куда-то в темнеющее небо. — Да боже, — стонет, — ты мне это теперь до конца жизни припоминать будешь? — Обязательно. Если, конечно, столько проживу.

***

Вечером Эшли и Бриана собираются на службу. Это тоже добрая традиция семьи Севилл — ходить на вечерние службы двадцать четвёртого декабря. Алекс иногда ходит с ними. Не каждый год. Но сегодня, продышавшись после насыщенного дня, спрашивает: — А вы куда? — Мы — как всегда, — говорит Эшли, помогая жене застегнуть пальто. — На вечернюю. Хотите — пойдёмте с нами. — Если устал — не ходи, — предостерегает Бриана. Алекс думает. Смотрит на Кейт. Глазами спрашивает: «хочешь?». Получает неуверенный короткий кивок. И говорит: — Не, я в норме. Мы идём. — Тогда собирайтесь, ждём снаружи! — улыбается Эшли и выходит. Кейт уже ищет в своём чемодане то самое единственное платье — утеплённое, с длинным рукавом. — Точно справишься? — спрашивает, чуть тревожно поглядывая на Алекса. — Скажу, если нет, — сухо, уверенно отвечает он, резво натягивая свитер поверх футболки. Потом вздрагивает, как будто что-то вспоминая: — А, блин. Извини, — и выходит. Кейт его за это благодарит молча. Доезжают быстро, хотя движение сегодня усиленное. Собор Святой Троицы на площади этим вечером особенно ждёт прихожан. Людей много, они толпятся у главного входа в мягком свете уличных фонарей. В этот раз Алексу от вида толпы становится не по себе, он прячет нос в ворот куртки. — Всё нормально, — тихо говорит мать, укладывая ладонь между его лопаток. — Постоим минутку? Алекс хочет сказать «нет», но тело предательски останавливается, а ноги дальше не идут. «Минутка» ему действительно нужна. — Ща, — шуршит куда-то в пуховик, — ща зайду. Я нормально, мам. Честно. — Верю, — вздыхает Бриана, но руку не убирает. — Дыши. Через минуту они вчетвером всё-таки входят. Занимают свободные места на скамейках. И пока жители собираются, Алекс обводит взглядом внутреннее убранство собора — тут свечи, стены из кирпича, фрески, яркие витражи, высокие потолки с огромными канделябрами. Он вдыхает ладан. Медленно успокаивается и пытается заставить себя сидеть тихо. Не может — ногой где-то в фоне трясёт всё равно. Кейт рядом на это не раздражается. Звучит орган. Церковный хор мягко, напевно начинает: — Тихая ночь, дивная ночь! Дремлет всё, лишь не спит В благоговенье святая чета; Чудным Младенцем полны их сердца, Радость в душе их горит. Служба идёт. Толпа больше не давит — люди просто есть, создают единство перед Богом, даже если не все из них глубоко верующие, и у каждого в руках по тёплому маленькому огоньку — свече. Алекс уже бывал на службах. Он знает порядки. Но раньше всё это было выученным, автоматическим, потому что так принято. Сегодня… иначе. Он замечает, как Кейт тихо, едва шевеля губами, подпевает финальным строкам «Тихой ночи», и наклоняется к ней — на рефлексе держит безопасность в этот хрупкий момент, которому не хочет мешать. Дальше верхний свет гаснет — остаётся только дыхание и тонкий аромат благовоний. Прихожане медленно передают друг другу пламя свечей. Кейт осторожно передаёт своё пламя Алексу. Он замирает, даже дышать боится — просто принимает. Просто держит свечу. Они смотрят друг на друга в приглушённом свете, встречаются глазами; по щекам у каждого прыгают мелко подрагивающие тени. Никто не говорит. Даже не шепчет. А Кейт в этот момент чувствует. Что-то. Слишком близко — и где-то внутри. Тепло. И это тепло как будто… не от свечей вовсе. Просто потому что Алекс рядом. Не горячий, не импульсивный. Такой же ровный сейчас, как огонёк его свечки. И тихий. Но это не тот момент, чтобы удивляться контрастам. Кейт знает — удивится она когда-нибудь потом. Если вообще. Они покидают собор в спокойном молчании. Тишина не неловкая — наполненная. Небо уплывает в глубокий тёмно-синий, а снег не перестаёт — так и летит крупными хлопьями. Домой возвращаются уже ночью. Алекс не чувствует ни времени, ни усталости — всю дорогу пытается пропустить сквозь себя новый опыт. Он не уверен, получается ли, и отвисает только тогда, когда отец плавно притормаживает у дома. Над дверью у соседей висит веточка с красным бантом. — О, омела, — говорит Алекс. Просто делает отметку о мире, пока идёт мимо, но почему-то поворачивается к Кейт. — Чё, давай, — ухмыляется. И клюёт её в щёку — так быстро, что она не успевает удивиться, а он сам — подумать. Оба смеются. Осознание внезапной, странной близости догоняет потом. А Эшли — Эшли видит случайно, пока отпирает входную дверь. И решает не комментировать.

***

Бриана тихо распахивает занавески — за окном Эшли снова борется со снегом, — и переключает режим на гирлянде, которой украшена ель. Слышит сначала шорох с дивана, потом звук приоткрывающейся двери. Когда Кейт медленно садится на диване, укутанная в одеяло с головой, а Алекс, весь растрёпанный, выползает из комнаты, шлёпая голыми пятками по холодному полу, она говорит: — С Рождеством, дорогие. — С Рождеством, мам, — грубоватым, хриплым, чересчур низким спросонья голосом отвечает ей Алекс. — Господи, — хватается Бриана за сердце и смеётся. — Каждый раз забываю, что ты так можешь. Алекс прокашливается, ржёт. — Это не я. Ну, в смысле — я, но блин, не специально. — Он смотрит на Кейт. — О. Доброе утро, с Рождеством и всё такое! Кейт улыбается. — Тебя тоже. Из прихожей вдруг веет холодом. Эшли, раскрасневшийся и в снегу, говорит деланым басом: — Хо-хо-хо! С Рождеством вас, семья! Алекс фыркает: — Такой себе из тебя Санта, пап. — А ты не порть момент! — машет на него Эшли рукой, скидывая ботинки и куртку. — Надеюсь, я успел к распаковке подарков, а? — Успел-успел, — кивает Бриана. — Дверь закрой только, холодно! Когда все приводят себя в порядок, приходит время обменяться подарками. Кейт получает кружку с изображением зимнего пейзажа Юты и пушистый шарф, Алекс — новые мотоциклетные перчатки с мягкой подкладкой. Эшли тут же нацепляет ту шапку, что сын выбрал ему накануне, и театрально расхаживает в ней по дому; Бриана зажигает свечу и вдыхает глинтвейн. А потом смотрит на валяющиеся по полу обрывки упаковочной бумаги и куда-то в потолок спрашивает: — И кто же будет всё это убирать… Алекс, Кейт и Эшли тут же показывают друг на друга со словами «чур не я!». Эшли не успевает. — Вот блин! — бьёт он себя по колену и встаёт с дивана. Начинает собирать мусор. Деревянный домик полнится смехом, ароматом глинтвейна, немного воска и блинчиков Брианы по особенному рождественскому рецепту. После завтрака, пока остальные готовятся выезжать на праздничную прогулку, Кейт звонит домой по видеосвязи. — Мам, пап? С Рождеством! — С Рождеством, милая, — улыбается Маргарет в камеру. Отец на фоне машет ей рукой. — У тебя всё хорошо? — Всё отлично, — кивает Кейт. — Правда. — Мы скучаем! — кричит Уильям. — Я тоже, пап, — Кейт шмыгает носом, поправляет волосы, — я тоже. Но у нас здесь всё супер! — Когда вы возвращаетесь? — уточняет Маргарет. — Всё время путаю даты. — После полудня двадцать седьмого. Моргнуть не успеете — я уже дома буду. — Ждём тебя. — Уильям посылает в камеру воздушный поцелуй. — И передай Алексу и родителям поздравления от нас, ладно? — Обязательно. Алекс — лёгок на помине — влетает в гостиную в расстёгнутой куртке и с рюкзаком, болтающимся на одном плече. — Ну чё ты там, идёшь? — замечает звонок. — О, здрасьте, мистер и миссис Коннорс! С Рождеством! — С Рождеством, Алекс, — отзывается Маргарет из динамика. — Дай мне минуту, — просит Кейт, оборачиваясь к нему. Алекс кивает и уносится обратно за дверь. Бриана откуда-то снаружи кричит: «Алекс, нет, сначала таблетка — потом в машину!». Он спорит. Она объясняет. Такой сейчас фон. Когда Кейт завершает звонок и одевается, внутри у неё что-то куда-то сдвигается. Почти незаметно, но она чувствует.

***

Они едут в каньон Коттонвуд — исследовать пешую тропу и впитывать дух Рождества в тишине гор. Алекс на заднем то и дело спрашивает: — Приехали? А сейчас? Ну когда уже приедем?! — Не приехали ещё. Нет. Скоро, — отвечает Эшли, сразу вспоминая каждый чёртов раз, когда такое случалось раньше. А потом уточняет — потому что знает его слишком хорошо: — Ты устал, голоден, в туалет хочешь или пить? Алекс трясёт ногой. Цепляется глазами за вид в окне — и не может выцепить ничего существенного. — Не знаю! — вспыхивает. — Хочу всё! Или ничего не хочу. Я не понимаю! Эшли хмыкает. Смотрит на Бриану через зеркало: — Напомни мне, пожалуйста: нашему сыну шесть или шестнадцать? — Блядь, пап! — Алекс пинает спинку водительского сиденья. Эшли оборачивается. — Ещё раз — и пойдёшь пешком. Взгляд суровый, подтверждает каждое его слово. Алекс умолкает, хмурится, скрещивает руки на груди и отводит глаза. Нога не останавливается. Кейт показывает куда-то в окно: — Вон, видишь знак? Заправка. Скоро остановимся. Минут через пять они и правда останавливаются на заправке по пути. Эшли берёт кофе «согреться», стоит снаружи с заправочным пистолетом в руке, дышит паром. Кислотная шапка выделяется ярким пятном. Бриана остаётся в машине. — От одного до пяти: как плохо? — спрашивает, не поворачиваясь. Кейт непонимающе выгибает бровь, но не лезет. Слушает. Алекс делает долгий, яростный выдох через нос и бросает в воздух слово «три» — резко, категорично. — Значит сидим, дышим и пытаемся определить, что сначала. Алекс не хочет сидеть. Не хочет дышать. Не хочет определять. Просто выходит. Голова у него шумит, тело дребезжит как под микротоком. Он никуда не идёт — стоит спиной, держит сжатые в кулаки руки в карманах. Он устал. И голоден. И хочет пить. И кричать. И ненавидит ёбаные таблетки. Кейт отстёгивает ремень и выходит следом. Тихо прикрывает дверь машины, дышит морозным воздухом — раз, два. — Алекс. Он взрывается. Конечно, он взрывается. — Что?! Кейт отступает на шаг. Замирает. — Я сейчас вообще не знаю, как тебе помочь, — говорит она совершенно искренне. — Но я хочу помочь. Скажи, только честно: тебе нужна помощь? Алекс хочет сначала заорать «нет». Потом — «не знаю». «Не знаю» ощущается чем-то более правдивым, чем «нет». — Не знаю. Я тоже не знаю, блядь! «У меня в башке орёт всё одновременно, я не понимаю, с чего начинать, поэтому психую на всех, довожу отца — и вот теперь стою на месте, умирая изнутри, потому что забыл, как двигаться» — что-то такое он мог бы сказать, если бы. Но он не может. И поэтому продолжает стоять, умирая изнутри. — Окей. Тогда просто пошли со мной. Кейт идёт ко входу — туда, где минимаркет, туалеты и автотовары. Она не уверена — совсем, — что Алекс услышит. Но он слышит. И идёт следом. У кассы она молча, через плечо даёт ему бутылку воды и «Сникерс». Когда снова едут, в голове у него всё ещё шум. Но он находит слова: «извини, пап» и «спасибо». Кейт не отвечает — только кивает. И всё. А тропу они всё-таки исследуют — Алекс прыгает в глубокие участки снега, кричит-визжит — разряжается. Родители не останавливают. Просто дают ему быть. Эшли говорит только: — Ну всё, ты теперь точно на Йети похож. Ходи так сколько угодно, но в машину в таком виде садиться не вздумай, понял? Алекс кричит «понял!» и снова валится в снег. — Я иногда тоже хочу, чтобы меня увезли поорать в горы, — усмехается Бриана. — Как же хорошо, что у него для этого есть мы, — подыгрывает Эшли. Кейт молча идёт между ними. Улыбается еле заметно. А Алекс давно маячит где-то впереди красной курткой.

***

Вечером в кухне запах имбиря — Бриана вынимает из старенькой духовки противень с пряниками. В большой миске на столе остатки теста — хватит ещё на половину такого же. Эшли в рукавицах-прихватках — забыл снять — копается в ящике, ищет пергамент. Кейт сидит на стуле, подбирает варианты украшений в интернете. Алекс — на тумбе, болтает ногой. — Ну что, молодёжь, приступайте, — говорит Эшли, наконец снимая прихватки и выкладывая на стол, весь в муке, кондитерские пакеты крема разных цветов и целую батарею маленьких пластиковых контейнеров с посыпкой. Алекс соскакивает с края тумбы, попутно ударяется локтем и не замечает. — Дай-дай-дай, — выхватывает у матери из рук пакет с кремом, — а то я щас идею забуду! — Да держи уже, господи, — смеётся Бриана как-то напополам с удивлением, — нетерпеливый какой. Алекс её не слышит — уже орудует пакетом с насадкой, что-то криво, но старательно вырисовывая на прянике. Кейт не спешит — украшает аккуратно, спокойно. Ловит себя на том, что становится похожей на родителей в этой вот странной, но приземляющей медитации над выпечкой. Аж головой трясёт — не верит, что такое вообще возможно. Бриана гремит и шуршит чем-то в глубоком ящике — в том же самом, откуда Эшли недавно доставал пергамент. — Смотрите, что нашла, — она выкладывает на столешницу покоцанные пластиковые формочки для печенья в виде инопланетян. Алекс косится, отрывается от своего пряника, на котором рисует уродливую рожицу. — А? О! Это те самые? — спрашивает. — Офигеть. — Точно-точно, — встревает Эшли. — Я их помню! Бриана смотрит на застывшую в замешательстве Кейт. Объясняет: — Алексу тогда пять лет было. Выпросил у меня их в магазине — мы как раз тоже к Рождеству готовились. И что ты думаешь? На фото «Рождество две тысячи четырнадцать» у нас действительно было печенье в виде инопланетян. — Это которым я ещё откусывал головы, потому что они «неправильные»? — хохочет Алекс. — Жесть! — и пытается спрятаться под стол, потому что Эшли уже тут как тут, с альбомом — и реально показывает фотки из две тысячи четырнадцатого. На одной из них Алекс на руках у матери — с деловым видом откусывает голову печеньковому инопланетянину в рождественской боевой раскраске. — Ты уже тогда нестандартно мыслил, да? — улыбается Кейт, заглядывая под стол. — Всё, перестань! — Алекс, весь красный от смеха, всё-таки вылезает из-под стола. — Мам, скажи ему, что я официально запрещаю показывать мои дурацкие детские фото в этом доме! — Ваше заявление принято к рассмотрению, — совершенно серьёзно кивает Бриана. Эшли где-то возле духовки кричит «протестую!».

***

Двадцать шестого, где-то около полудня, Эшли везёт всех в Вудворд Парк — туда, где белый ветер петляет между горных вершин. Где крутые склоны, крики и снег в лицо. Они берут ватрушки напрокат. Снежинки с бледного неба летят тихо, ровно и почти незаметно. — Я никогда не каталась, — неловко признаётся Кейт, с опасением поглядывая на тюбинг. — Да тут ничё сложного, — беспечно говорит Алекс, поднимая снежные вихри ботинками. — Садишься, едешь, орёшь от восторга. — Страшно. — Кейт и от страха сжимается, и дрожит от предвкушения — сама не понимает, что чувствует. — Давай, лезь, — Алекс держит тюбинг на месте, — ща всё разрулим. — А если я упаду? — Кейт осторожно влезает в ватрушку, визжит. — Блин! Оно едет, Алекс! — Да никуда оно не едет, я ж держу. — Алекс поднимает голову, ищет её глаза. — Всё, сидишь? Кейт кивает: «сижу». — Хорошо. Держись крепче, главное, — он толкает ватрушку к склону, — а то я отпускаю! Кейт катится. Опять визжит. Смеётся. — Я еду! Офигеть!.. Алекс остаётся стоять наверху, удовлетворённо складывает руки на груди, ухмыляется уголком рта. Кричит вниз: — Всё ок, не убилась? Как только в ответ долетает приглушённое «не-е-ет!» — хватает свой тюбинг и прямо с разбега летит как бешеный. Слышит, как Эшли орёт «тормози!..» — и не тормозит. Влетает в мягкий сугроб. — Блин! — барахтается, как жук на спине, отплёвывается от снега. — Пиздец! Кейт рядом пытается встать, смеётся: — Надо было тебе приятного полёта пожелать наверху! Алекс смеётся тоже, вытирает мокрое от снега лицо. — Да ну тебя. Зато приземлился мягко! Когда он наконец поднимается — складывает ладони рупором и кричит родителям: — Ну где вы там?! Заснули, что ли? Эшли, в одном большом тюбинге с Брианой на коленях, прилетает через минуту — и тормозят они так, что пускают волну снега. Алекс отряхивается, ругается. Кейт просто лежит в снегу с видом «мне этот мир абсолютно понятен». Только тишина держится недолго: потом все смеются снова — вместе, истерически и до колик.

***

Вдоль главной улицы Парк Сити тянутся вереницы деревянных домиков и лёгкий аромат шоколада. В колонках откуда-то свысока играет мягкая рождественская музыка без слов. Гирлянды не сверкают — просто ровно горят мелкими точками-звёздами над мостовой. Тут и там разбросаны маленькие магазинчики со всякой всячиной. Люди есть, людей много — но толпы к вечеру заметно редеют. Машины за ограждением в обе стороны мчатся по трассе, фарами разрезая асфальт. Сегодня Солт-Лейк-Сити тихий. Одновременно гостеприимный и какой-то… провожающий. Просто существует красочным фоном к чужой жизни, не вмешивается, не рвёт её кадры и не портит момент. Люди расходятся под цокот копыт по брусчатке. По улице проходит гнедая лошадь, запряжённая в праздничную карету, и звенит колокольчиками. Алекс засматривается. Останавливается. Выпадает на мгновение. — Пойдём? — тихо спрашивает Кейт. — А, да, — возвращается. — Извини. Они идут рядом молча. Некоторое расстояние между ними есть; в нём ритмичная циркуляция воздуха. Спокойствие, крепкое и напитанное чем-то чертовски похожим на доверие. И тишина такая, в которой можно присутствовать, можно отвлекаться — и всё равно возвращаться обратно.

***

Вечером — снова чемоданы. Билеты. Тёплый свет с потолка — и усталость. Бриана входит под мерное бормотание телевизора, приносит в гостиную две пузатые кружки какао со взбитыми сливками, ставит на кофейный столик. Кейт полулежит на диванной подушке, вымотанная; Алекс в позе йога сидит на ковре и смотрит на огонь, играющий в камине. — Вы такие классные вместе, — говорит Бриана невзначай. Кейт моргает, давится воздухом. Алекс мгновенно отвисает. — Мам, перестань, — буркает. — Бри? — вдруг зовёт Эшли. — Бри, ты не видела паспорт? — Иду-иду! — сразу отзывается Бриана и исчезает в комнате. Пахнет какао, немного костром — и чем-то ещё, неуловимым и безмятежным. Через пару часов родители уже в комнате, заканчивают с приготовлениями к отъезду и собираются спать. Кейт в гостиной проваливается в дремоту, а когда просыпается — Алекса уже нет. Она встаёт. Слушает. Дрова в очаге тлеют, потрескивают. На стене громко тикают часы с кукушкой. Оборачивается. Знакомой красной куртки на крючке не находит. Думает — и накидывает свою. Осторожно открывает входную дверь, но она всё равно скрипит. Алекс там — снаружи. В куртке, но без шапки. Стоит спиной, опершись о перила веранды. Подёргивает пяткой. Кейт не говорит, ничего не спрашивает. Тихо подходит, встаёт рядом. Дышит. Слышит, как он дышит тоже. Небо тёмное, луна полная, скрытая тучами. Алекс шуршит курткой. — Спасибо, что поехала, — говорит почти шёпотом. Кейт отвечает так же. — Спасибо, что позвал.